тренировка
она снова уснула, я остался лежать рядом, наблюдая, как её дыхание становится ровным. Она была моя. Упрямая, горячая, ранимая, но до невозможности любимая. Даже во сне она будто сохраняла этот лёгкий отпечаток утреннего раздражения — брови чуть сведены, губы поджаты. Я хотел поцеловать её прямо сейчас, но знал — если разбудить повторно, мне не выжить.
Тихо выбрался из постели, стараясь не скрипнуть полом. Обернулся: свернувшись клубочком под пледом, она тихонько дышала, а прядь её волос легла на щёку. Это зрелище стоило всего. Даже утреннего ора и моих извинений. Улыбнулся сам себе и вышел из спальни, аккуратно притворив за собой дверь.
В квартире был лёгкий хаос. Вчера мы готовили вместе ужин — как всегда, со смехом, спорами и мукой на полу. Под раковиной стояла гора посуды, в гостиной — плед, кружки, её блокнот с записями, пара моих носков, и почему-то её тапок на подоконнике. Привычный бардак, но с каким-то особенным, домашним дыханием.
Включил музыку на минимальной громкости — что-то фоновое, джазовое — и, закатав рукава футболки, взялся за уборку. Я не был фанатом всего этого чистюльства, но когда дома есть Она, хочется, чтобы ей было приятно.
Навёл порядок в гостиной, вытер пыль, собрал одежду и закинул в стиралку. На кухне перемыл посуду — да, даже те сковородки, которые после её блинов обычно приговаривались к утилизации. Она всегда смеялась, что я мою посуду как будто её наказываю — с сосредоточенностью хирурга и выражением лица, будто от этого зависит моя карьера.
Следом занялся завтраком. Хотел что-то простое, но вкусное. Готовить я умел — спасибо одиночной жизни и сестре, которую нужно было кормить нормально, а не макаронами из пачки. Сегодня — тосты с авокадо и яйцом пашот, её любимый кофе с ванилью и мёдом, и фрукты. Я знал, что она оценит. Или, по крайней мере, сделает вид. А потом опять скажет, что я слишком идеальный и слишком наглый одновременно.
Закончив сервировку, я подогрел кофе и поставил всё на поднос. Оглянулся на часы — тренировка через сорок минут. Времени было впритык, но я ещё раз прошёлся по квартире, проверяя, чтобы всё было аккуратно. Оставил ей записку на салфетке:
«Я люблю тебя. Ты – моё утро, даже если орёшь с 7:00. Приятного завтрака, красотка. – А.»
Бросил взгляд в спальню. Дверь была прикрыта. Прошёл мимо, чуть приоткрыл. Она лежала всё так же, укутавшись в одеяло до носа. Даже не шевельнулась. Красавица. Моя. Настоящая.
Я не стал её будить, просто тихо закрыл дверь и вышел из квартиры. В голове всё ещё звучал её голос, ворчание, то, как она говорила: «Ты — большой глупый мальчишка». И чёрт, я готов был быть этим мальчишкой вечно, если она — рядом.
Спускаясь по лестнице, я чувствовал, как возвращается энергия. Тренировка была нужна — выплеснуть эмоции, разогнать утреннее напряжение. Но внутри уже было тепло. Потому что дома кто-то ждал. Кто-то, ради кого хочется делать блинчики, мыть чёртову посуду и оставлять записки с сердечками.
И пусть сейчас она ворочается в постели, злая на весь мир, но когда проснётся, я хочу, чтобы она знала — она в самом безопасном и любимом месте на земле.
Холод врывается в лицо, когда выходишь на лёд. И пусть я провожу тут больше времени, чем где-либо, он каждый раз как вызов. Это моя стихия, моя вторая кожа, моё убежище, когда хочется всё обнулить. Сегодня — именно такой день. После утреннего театра с Аделиной мне надо было выплеснуть всё: усталость, нервы, и немного любви, от которой уже распирало.
Первый удар по шайбе — чёткий, звонкий. Потом второй. А потом начинается хоровод. Тренер гоняет нас по полной — кроссы, броски, отработка пасов, контакт, столкновения. Пот льётся в глаза, тело работает на пределе. И в этом состоянии — абсолютная свобода. Нет мыслей, нет голосов — только ты, шайба и лёд.
— Эй, жених! — окликает меня со скамейки Макс, наш защитник, с ухмылкой. — Чего такой злой? Аделина подушкой избила?
— Сама попробуй поспать с ней в одной кровати после того, как разбудишь в семь утра, — бросаю в ответ, отдуваясь и отталкиваясь коньками обратно в круг.
— Бля, ты уже жалуешься, как женатый, — ржёт Алексей. — Ещё не расписались, а он уже сдох морально.
— Заткнись, — бурчу я, но сам ухмыляюсь. — Лучше скажи, ты подарок придумал? Или опять купишь кухонный комбайн и скажешь, что это "вклад в семейный уют"?
— Я хотел микроволновку... — притворно задумчиво отвечает он, и команда хохочет.
На льду на время царит весёлый хаос. Тренер орёт, что мы стадо, и у нас свадьба не скоро, а вот матч — уже в выходные. Мы послушно возвращаемся к кругам, но подколки продолжаются уже на ходу.
— Ты, главное, детей не делай сразу, — говорит Лёха, катясь рядом. — У тебя потом времени на нас не будет. Семья, жена, хнык-хнык...
— Ага, — киваю я. — Лучше вас слушать, как малолетки орут на раздевалке, срутся из-за бутсов и обсуждают сиськи массажистки.
— Так это и есть счастье, бро, — кивает он философски. — А ты в узы брака полез. С концами. Без шансов.
— Бля, — вздыхаю. — Вы реально думаете, что это каторга? У меня, между прочим, женщина такая, ради которой можно всё к хуям снести и построить заново.
Они переглядываются, и Макс кивает с уважением:
— Ладно, это мощно. Если ты так заговорил, значит, тебя реально накрыло.
— Да меня уже, блядь, не накрыло, а закопало. Я просыпаюсь и засыпаю с её запахом. Я не могу даже кофе пить без того, чтобы не думать, как она любит, чтобы мёд был в кружке ДО того, как наливаешь. Я смотрю на новые квартиры в интернете и думаю: "А в этом доме с детьми удобно будет?" — я вдруг замираю, осознавая, что сказал. — С детьми, блядь. Я ещё недавно их боялся.
— О-о-о, — гудит вся команда, словно толпа пьяных фанатов. — Адам, ты упал!
— Не упал, — бурчу я. — Я, сука, вырос.
Лёд звенит под коньками. Я проезжаю круг, влетаю в зону, ловлю пас и забиваю в пустой угол. Громкий щелчок, и кто-то хлопает клюшкой по борту.
— Эй, женатик, — орёт Никита с другого конца поля. — Если в жизни будешь попадать, как по воротам — то вам детей семь будет.
— Хрен тебе, — отвечаю. — Максимум трое. И то не сразу. Ещё пожить хочу.
— О, он даже число знает, — продолжает подначивать Макс. — Парни, всё! Он с нами кончил! Ему нельзя больше в баню, нельзя ночевать у кого попало, нельзя голыми в раздевалке фоткаться!
— Да заткнитесь вы, — смеюсь. — Мне ничего этого не надо, когда дома — адекватная, злая и офигенно красивая женщина, которая будет материться, когда я не закрою пасту и забуду включить посудомойку.
— А ты романтик, — фыркает кто-то.
— Да я влюблён, идиоты. Вот так выглядит мужчина, когда у него есть ради кого выёбываться и на тренировках, и в жизни. Когда хочется и на льду быть лучшим, и дома, блядь, быть героем для неё.
Мы сбавляем темп, катимся к скамейке. Кто-то хлопает меня по плечу. В глазах парней — уважение. Да, подкалывают. Да, ржут. Но я знаю: каждый из них хотел бы так — всерьёз. С любовью, с домом, с детьми, пусть и не сразу.
Сажусь на лавку, снимаю шлем. Волосы мокрые, тело в усталости, но сердце — чёртово теплое. Аделина, моя.
Пока парни снова разбиваются на группы для новой сессии бросков, я достаю телефон. Вижу, как на экране её сообщение:
«Проснулась. Твой кофе был идеальным. Даже если ты упрямый мудак. Люблю тебя.»
Улыбаюсь. Блядь. Всё правильно делаю. Всё.
Я плотно отработал, как чёрт. Каждая мышца гудела. Пот стекал по спине, лицо горело, клюшка будто приросла к ладони. Тренировка была знатная — тяжёлая, как я люблю. И нужная. Иногда единственный способ разгрести внутри — это вгрузиться в лёд так, чтобы потом в душе на полу лежать и не чувствовать ног.
Скрипнули двери в раздевалку — народ повалил внутрь, кто уже снял перчатки, кто по-прежнему перехватывает шайбу на лету, как будто мы ещё не закончили.
— Ебать, Адам, — крякнул Лёха, хлопнув меня по спине. — Ты сегодня как одержимый. Кто тебя так разогнал — тренер или жена твоя будущая?
— А ты как думаешь, — буркнул я, срывая шлем. Волосы липкие, лицо горячее. — С бабой не поспоришь — идёшь в зал и фигачишь.
— Она тебе пиздюлей дала, что ли? — хохотнул Макс, бросая свои налокотники в сумку.
— Она мне мозг нахуй выжгла с утра, — сказал я, не скрывая. — Но я сам виноват. Ранний подъём — был, скажем так... необоснованно дерзкий шаг.
— Ах ты романтик, — хмыкнул Серый. — Цветы купил, чтобы не убила?
— Завтрак приготовил, убрался, записку оставил. Я не романтик, я ебаный бытовой герой.
Парни заржали, кто-то хлопнул меня по затылку.
— Погнали в душ, герой, — крикнул кто-то, и мы с шумом потащились в сторону кафельного святилища.
Пар из душевой ударил в лицо, как только я открыл дверь. Тепло, шум воды, смех, крики — классика. Кто-то орёт, что горячей воды нет, кто-то бросает полотенце через кабинки, кто-то моется, будто собирается счищать с себя кожу.
— Блядь, опять шампунь кто-то стащил! — услышал я крик Лёхи.
— А ты не нюхай всё подряд, долбоёб! — прилетело из соседней кабинки.
Я, не обращая внимания, скинул трусы и залез под горячий поток. Тело заныло, кожа пошла мурашками. Вода смывала пот, остатки усталости и всё напряжение, что я держал в себе последние дни. Мысли снова уползли к ней — к моей маленькой, чёртовой Аделине.
Она со своим характером могла бы с легкостью возглавить хоккейную федерацию. Только вместо клюшки — блокнот, а вместо приказов — едкие подколки. Я не знаю, как вообще можно быть такой... такой, блядь. Доводить до белого каления — и всё равно ты хочешь обнять её. Кричать на неё — и тут же целовать.
— Ты че завис, Адам? — голос Макса сзади, и его ладонь с хлопком приземляется мне на плечо. — Ещё секунда — и ты бы заснул стоя.
— Да пошёл ты, — бурчу, растирая плечи. — Думаю.
— Опасно. Мозг у тебя на это не рассчитан.
— Мозг у меня рассчитан, чтобы жену будущую не потерять, придурок. А это сложнее, чем твои пассы без шайбы.
Он ржёт, кто-то снова швыряет полотенце. Душевая — как всегда, смесь хаммама, бани и мужского детсада с матами.
— Вы вообще понимаете, что я через месяц женюсь? — бросаю в воздух, смывая пену с груди.
— Да. И мы на твоём мальчишнике тебя опозорим так, что жена передумает, — отвечает Лёха.
— На твоём мальчишнике будет только шахматы и рассуждения о смысле брака, — огрызаюсь.
— Ты уже, блядь, в другой лиге, — кивает Макс. — У тебя в голове «жена», «дом», «дети», а мы тут — «пиво», «PlayStation» и «кто выронил мыло в душе».
— Я в лиге «не проси у судьбы любви, если не готов получить ебучую бурю», — говорю тихо, но достаточно, чтобы все услышали.
На секунду в душе воцаряется тишина. Потом кто-то вздыхает.
— Бля, красиво сказал, — говорит Серый. — Прям в сердце.
— И в печень, — добавляет кто-то. — Пошли бухать за него. Жениху надо крепнуть.
— Жениху надо домой. — Я выключаю воду. — У меня дома женщина, которая ждёт, чтобы я, может быть, опять её разбудил в семь утра.
— Ты мазохист?
— Я влюблён, долбоёб.
Переодеваюсь под шум, хлопки, шутки. В голове всё чище. Я снова готов к миру. Готов прийти домой, обнять её и напомнить, как сильно она нужна мне.
Иногда мужчина становится мужчиной не когда бьёт, а когда моет посуду, идёт в душ после тяжёлого дня — и возвращается домой, где его ждут.