два мужика и ни одной груди
Утро началось как обычно — с трёх часов сна, недопитого кофе и ещё одного полного подгузника. Я в полудрёме стоял у окна с чашкой, тупо уставившись на январское небо, когда услышал сзади тихое, но подозрительно напряжённое:
— Адам...
Оглянулся. Аделина стояла в коридоре с планшетом в руках и какой-то нервной ноткой в голосе. Волосы собраны кое-как, глаза подведены, но бледные — как будто ночью вообще не спала (ну да, так и было).
— Мне только на пару часов. Нужно срочно в студию — материалы по проекту сдвинули, и редактор уже второй день дёргает.
Я кивнул. Спокойно. Без паники. Я — батя. Я взрослый мужик.
— Конечно, иди. Мы с сыном как два бойца на передовой. Держим оборону.
Аделина посмотрела на меня так, как будто я сейчас пообещал слетать на Луну и обратно с пелёнками в зубах.
— Только, пожалуйста, не дай ему утонуть в ванне, не забудь дать бутылочку в десять, не качай его вверх ногами и не показывай фильмы со взрывами.
— Да блин, — фыркнул я. — Ты меня с бабушкой своей перепутала? Всё будет под контролем.
Она ушла. Тихо. Без фанфар.
А я остался. С ним.
Маленький, розовый, дышащий носом комочек лежал в люльке и смотрел на меня глазами, в которых было написано: «Так, батя, давай без косяков».
— Ну чё, брат, — сказал я, приподняв его аккуратно. — Остались вдвоём. Два мужика и ни одной груди. Надеюсь, ты не планировал обед из сосков.
Прошло десять минут. Мы лежали на ковре. Алекс то пялился на потолок, то срал. Извините за прямоту, но там была настоящая катастрофа. Я впервые в жизни понял, что все эти подгузники с "защитой от протекания" — просто миф.
— Ну твою ж мать... — выдохнул я, утирая со лба пот. — Как из такого крошки может выходить ТАКОЕ?!
Я сменил три салфетки, один бодик, чуть не потерял соску, а потом он начал кричать.
Без причины. Просто так.
Громко.
Как будто я ему сказал, что отменили мультики.
Я ходил по квартире с ним на руках, укачивал, пел какую-то чушь вроде:
— А у папы есть борода, а у мамы есть... тыща дел!
К десяти утра он захотел есть. Я нашёл бутылочку. Подогрел. Проверил температуру. Дал. Он плюнул. Орал.
— Да еб... твою мать, — шептал я сквозь зубы. — Ну что тебе надо, а?! Это тёплое! Это вкусное! Это... это не грудь, да. Прости, брат.
Я сел на диван с ним на руках, мы смотрели в окно. Он наконец-то замолчал. Наверное, потому что заснул. Или потому что сдался.
И вот в этот момент...
Тишина.
Солнце пробивается сквозь жалюзи.
Я держу на груди своего сына. Он маленький. Лёгкий. Пахнет молоком и ещё чем-то очень детским.
И я, взрослый мужик, хоккеист, бывший придурок и действующий папаша... понимаю, что у меня в груди что-то сжимается от этой любви.
— Слушай, малыш, — говорю я почти шепотом, — я не знаю, как ты меня терпишь. Я сам себя не терплю. Но я... я правда стараюсь. Очень стараюсь.
Мы просидели так минут двадцать, прежде чем он снова начал икать.
Я снова носился по квартире, отпаивал водой, чесал спинку, орал "ик!" вместе с ним.
А потом, когда он наконец-то уснул в кресле, и я впервые за утро сел по-человечески — пришла Аделина.
Она открыла дверь, и тишина в квартире была настолько непривычной, что она замерла.
— Адам?..
Я выглянул из кухни с бутылкой в руке и взглядом ветерана боевых действий.
— Он спит. Мы выжили. Почти без потерь. Только я теперь как будто после драки с бульдозером.
Она улыбнулась. Устало, но искренне.
— Спасибо тебе. Правда.
— Ну, не за что. Он у нас крутой. Только срать умеет как чемпион мира.
Она подошла, обняла меня. Я в ответ прижал её к себе, и в тот момент понял — вот она. Моя семья. Мой дом. Мои два самых любимых человека.
И я ради них сделаю всё.