война за внимание
Апрель. Наконец-то, мать его, апрель. После этой бесконечной зимы, вонючих колик, ревущих ночей и тонны подгузников — пришёл день, когда солнце не просто показалось из-за туч, а реально согрело. И мы — я, Аделина и наш мелкий — решили выйти на первую нормальную прогулку.
Я пялился на наш подъезд, стоя с коляской, как охранник, и прикидывал, сколько ещё времени Аделина будет выбирать, какую резинку надеть на волосы. Я стоял с этим мобильным космическим кораблём на колёсах — серым, чёрт возьми, серым! Ни розового, ни бабочек. Мы перекрасили, как договаривались, хотя я до сих пор помню, как она рыдала из-за этого цвета. «Коляска должна быть универсальной», — бурчал я. И вот она, мать её, универсальная. Но сына ревную я не меньше, чем ту коляску.
— Аделин, ты там скоро? — крикнул я, глядя вверх. — Мелкий уже по второму кругу чихнул, а мне кажется, у меня позвоночник отвалится, пока я эту махину держу!
— Всё, иду, — донеслось сверху. — Только чепчик поправлю!
— О, Господи...
Через пару минут она вышла. Прям весна-весна: лёгкая куртка, волосы в пучке, глаза светятся. И всё бы хорошо, но я её еле дождался. И тут же вспомнил, что ещё и не поцеловал с утра. А всё — этот наш карапуз. Как назло, именно он теперь главный в этом доме.
— Всё взяла? — спросил я.
— Всё. Пелёнки, соску, запасные ползунки, бутылочку, салфетки, игрушку... — начала перечислять она, — а ещё... Ах да! Меня саму забыла. Ты за меня вообще помнишь, Адам?
— Ага, помню, как ты неделю назад мне сказала: «Да оставь, я сама его укачаю». И потом уснула рядом с ним, а я на полу лежал. Конечно, помню. У меня после этого спина, как у старика.
Она фыркнула, но глаза прищурила с улыбкой. Я знал: она тоже устала. Мы оба.
Пошли гулять. Апрель в этом году был тёплый — воздух свежий, солнце не жарит, но приятно припекает. Алекс в коляске мирно сопел, и я впервые за долгое время реально почувствовал: да, семья. Мы семья. Пусть и с синяками под глазами и запахом смеси на одежде, но чёрт побери — настоящая.
А потом началось.
— Ой! Это же вы! — визгнула кто-то сбоку. Подошла Дина, жена нашего вратаря, в короткой куртке и с яркой помадой. — Ну, покажите малыша!
Я сразу напрягся. Я вообще стал параноиком, когда кто-то хочет к нему прикоснуться. Особенно если это кто-то с яркой помадой, духами и когтями длиной с мои пальцы.
— Можно посмотреть, — буркнул я. — Но не трогать. Он спит.
— Какой миленький! — залилась она. — Такой крошка!
Аделина молчала, но я чувствовал, как она смотрит. Не на Дину. На меня.
И потом — хоп.
— Ну ты, конечно, прям насмерть его охраняешь, — сказала она мне, когда мы отошли. — Мне даже руку приложить нельзя.
— Не тебе, а им, — указал я на проходящих мимо. — Я что, обязан доверять своего сына всем подряд?
— А мне ты доверяешь? — с вызовом спросила она.
— Да, если ты не флиртуешь с каждым, кто гладит коляску, — ляпнул я, и сам пожалел.
— Что?! — она остановилась. — Серьёзно? Вот так? После всего?
— Блин, извини. Просто я уставший. И ты тоже. Мы оба на пределе. Я ревную. И к нему. И к другим. И к тому, что я уже не получаю твоё внимание. Ни черта.
Она посмотрела на меня долго. В глазах вспыхнуло — не злость, а обида. Потом вздохнула.
— Ты идиот, Адам. Но, к сожалению, мой идиот.
Мы дошли до парка, сели на лавку. Сын захныкал, и Аделина сразу же склонилась над ним. Я смотрел, как она поправляет ему шапку, как шепчет ему что-то на ухо.
А потом... я наклонился к ней и прошептал:
— Я не только к сыну ревную. Я к тебе ревную его. Я скучаю по тебе. По нам. Даже по твоим вредностям и этим бесконечным спорам о том, какого цвета должны быть носки на новорождённого.
Она улыбнулась, сквозь слёзы. И сказала:
— Я тоже скучаю. Но ты у меня есть. Просто иногда — не на первом месте. Сейчас он маленький. Потом будет легче. Обещаю.
И я верю. Потому что даже когда я ревную, устаю, матерюсь, и даже когда она молчит, а я всё перевожу в шутку — я знаю: мы вместе. Это наш мелкий. Это наша весна.
И с этой мыслью мы поехали домой. В коляске — наш громкий и любимый пацан. Рядом — моя самая вредная, самая любимая женщина.
И да, я всё ещё охраняю коляску. Как танк.