они мои.
Три дня. ТРИ, БЛЯДЬ, ДНЯ.
Словно вечность, заточённая в стерильной палате с белыми стенами, запахом антисептика и постоянным писком приборов. Я, как дебил, мотался между домом и больницей, с пакетами, пюрешками, жвачкой и бутылками воды — по её просьбе. Ночевал на убогом диванчике, нога свисает, спина болит, подушка, как кирпич. И всё ради того, чтобы быть рядом. С ней. С ним. С ними.
Хотя, если честно... я бы там и пол на бетонной плитке обнимал, лишь бы не просыпаться без неё.
Выписка. Это должно быть радостно, да? Но, хрен там. Я был на взводе. Я вёл себя как маньяк-охранник собственного сына. Всё бесило. Все лезли. ВСЕ.
А я стоял над этой ёбаной люлькой и сканировал каждого. Словно, не дай бог, кто-то дотронется до Алекса без моего разрешения — сразу откушу руку.
Аделина выглядела уставшей, но светилась. Моя жена. Моя ведь, чёрт возьми. А с тех пор как этот мелкий вылупился — я её почти не касался. Ни поцелуев тебе, ни обнимашек, ни даже этих... наших тихих вечерних разговоров.
Теперь всё для него.
Он уснул — тишина. Он заплакал — все бегут. Он покакал — праздник.
А я? Адам, сиди в углу, не мешай.
Нормально?
На выписке все были: её родители, моя мама, Эмилия в новом платье, друзья с хоккея с шарами и цветами. Все хотели "подержать малыша". Да пошли вы! Нахрен. Никто не будет его держать, кроме неё. И меня. Иногда.
— Адам, ну дай, — просила мама, вытягивая руки к Алексу.
— Не-а. Только через труп, — отрезал я, прижимая сына плотнее. — Он только что поспал, сейчас не время.
Мама закатила глаза, но отступила. Аделина тихонько шептала мне, чтобы я не сходил с ума.
— Ты его ревнуешь, да? — она коснулась моей руки.
— Я, сука, всё ревную, — прошептал я в ответ. — К тебе. К нему. К вашей блядской любви, в которую меня не пускают.
— Придурок, — ласково усмехнулась она, целуя меня в щёку. — Я тебя люблю. Просто, прости, он сейчас нуждается во мне больше.
Я знал. Но это не отменяло того, что мне хотелось лечь между ними, чтобы хоть кто-то меня обнял.
⸻
Дома было тепло. Всё готово: кроватка, подгузники, коляска,игрушки.
Пацан сразу занял центр квартиры. Гости по очереди подходили и смотрели, как на икону. Я следил за всеми, как цербер.
— Руки не мыли — отойди.
— А чё так близко? У него ещё иммунитета нет.
— Камеру убери, блядь, вспышка ему в глаза.
Аделина смеялась. Её взгляд стал мягче. Наверное, ей нравилось, как я трясусь над ним. А мне? Мне нужно было, чтобы хоть иногда она смотрела на меня ТАК ЖЕ.
Ночью я встал первым, когда он закряхтел. Поменял подгузник, покачал, спел какую-то хуйню про ёжика и шишку, лишь бы она поспала.
Но когда она пришла и начала шептать ему, улыбаться, гладить по щеке... чёрт, я снова укол ревности словил.
— Эй, — пробормотал я, — может, и мне "мой хороший" скажешь? Я, между прочим, тоже тут, срался весь день.
Она подошла, поцеловала в губы.
— Ты дурак. Но ты самый лучший папа. Я тебя люблю.
Я прижал её к себе, аккуратно, чтобы не задеть малыша, и прошептал:
— Ты моя. Он тоже, конечно. Но сначала ты — моя. Всё, мы договорились?
— Договорились, — улыбнулась она.
Я знал, будет ещё сложнее. Будет недосып, будет рев, будут споры.
Но я также знал: никому и никогда не отдам их. Ни его. Ни её.