The Black Swan | h.s. [rus]

Время шло.

Был слышен грохот пассажирского автобуса. Я слышала голоса тусовщиков. Слышала, как щёлкают каблуки. И ледяной ветер бил по моим щекам, когда я прислонилась к открытому окну. Мне нужно быть онемевшей прямо сейчас.

Всё было размыто. Ужасное ошеломление. Мне было плохо. 

Когда случается что-то плохое, почему это так трудно забыть, но хорошие, прекрасные воспоминания о ком-то в прошлом, кажется, исчезают и становятся такими трудными для запоминания? Я изо всех сил пытаюсь вспомнить запах папы, я изо всех сил стараюсь вспомнить, как его руки подбрасывали меня и ловили, но та ночь? Ту ночь я не забуду никогда.

*

— М-мама, — раздался выдох.

— Д-Дот, — она упала на колени, её рука дёрнулась к моему предплечью. Нож упал, вонзившись ей в живот. 

Я просто стояла, меня сразило одним ударом. Она открыла дверь? 

— Нет! Нет! Я думала, что это Зейн, — вопила я, падая на пол. — Я думала, что это был он!

— Я ... я пришла поговорить... — она ​​задыхалась, пространство вокруг нас заполнялось кровью. — Дот, — выдохнула она, её рука задрожала, с письмом в ней. Она закрыла глаза, слёзы катились по её лицу. Я была в невероятном оцепенении.

— Мама, мамочка, всё будет хорошо, я обещаю, — я держала живот над раной, она кричала от ужасной боли, — Прости, прости, — ахнула я и побежала за телефоном, залитая её кровью. Я выбежала и внезапно застыла, увидев Зейна с огнестрельным ранением и ноги Гарри в дверях.

Запах крови сжигал моё горло. 

Я вызвала скорую помощь и побежала к ней, завязывая рубашку вокруг её талии. Она даже не вскрикнула. 

— Мама, — я трясла её лицо. — Мама, Миа Грейс! — я закричала.

— Мне очень жаль, — прошептала она.

Я покачала головой, моё лицо было невероятно залито слезами. — Я знаю, знаю, что тебе жаль. Я была так зла на тебя и такой, такой жестокой.

— Не будь жестокой, ты слишком милая, — сказала она резко. — О, — она застонала.

Я услышала звук сирены. — Они за тобой, мама, всё будет хорошо, — мой голос был неустойчивым, я едва могла понять это. — Я думала, что ты Зейн, думала, он убьёт меня. Прости, о Боже, прости, — крикнула я немного, пытаясь остановить кровотечение. Её кровь была тёплой и липкой, просачивалась между моих пальцев.

Ты когда-нибудь чувствовала кровь своего лучшего друга? 

— Я не сержусь, — тихо сказала она. — Ни ... капельки, — она сказала резко, её дыхание становилось прерывистым.

Почему необходимо что-то подобное, чтобы поверить в существование высшей силы? Я не знала, кому молилась, кого умоляла; Я просто знала, что делала это.

— Папа, пожалуйста, пожалуйста, оставь её здесь. Знаю, что она была ужасна с тобой, но у тебя больше силы, чем у меня. Осталось так много, она моя мама. Пожалуйста, у меня больше никого нет, — я закричала и положила её голову себе на колени. Я прислонила свой лоб к её, всё моё тело дрожало. — Прости, мама, нет, нет, нет.

Я никогда не чувствовала себя настолько одинокой. Я не чувствовала себя так плохо, так ошибочно, такой невероятно ... невероятно сломленной. Я чувствовала, что вокруг меня ничего не было, чувствовала себя беспомощной и растерянной, слабой и испуганной.

Внезапно кто-то оторвал меня от неё; пришли медработники, меня вывели.

Я моргнула и покачала головой, возвращаясь в реальность. Я осознала, что была дома, посмотрела вниз и увидела свои чёрные туфли, из которых виднелись чёрные колготки. Моё чёрное платье было простым и удобным, сверху было накинуто тяжёлое чёрное полупальто. Я забрала волосы в хвост, не желая прикладывать усилий. 

Не могла поверить, что сегодня её похоронила. 

*

Одетта? Одетта?

Голос Сары неотчётливо звучал у меня в голове четыре дня спустя после её смерти от смертельного удара по внутренним органам и сильной потери крови. Это было слишком для её тела, чтобы выдержать.

— Что? — я моргнула, стоя в похоронном бюро.

— Пора идти, люди, многие уже здесь, чтобы выразить соболезнования, время начинать. Мне очень жаль, дорогая, — сказала она по-матерински, что заставило меня хотеть ударить её, честно говоря. 

Я кивнула ей, она положила руку мне на поясницу и вывела в холл, где я увидела закрытый гроб. Я знала свою маму, и она не хотела бы, чтобы люди в последний раз видели её тело в этой коробке.

Я прошла вдоль гроба, все взгляды были устремлены на меня, в моей руке был носовой платок, который Лиам дал мне в начале дня. Они все сидели вокруг меня: Сара и Найл, Лиам и даже Луи пришёл, чтобы выразить свои соболезнования. 

Я сидела в первом ряду и смотрела на очень большую фотографию в рамке, которую принесла на службу.

Мне чертовски надоело ассоциировать маму только с балетом. Я выбрала своё любимое фото, которое мой папа, должно быть, сделал очень давно. На нём я маленькая, у неё на руках, сижу на качелях на веранде старого отеля, в котором мы остановились. Её волосы забраны в низкий пучок, несколько прядей свободно спадают. Она смеётся, и, видимо, я тоже, когда прыгаю ей на руки. Она в красно-синей клетчатой ​​рубашке; её макияж безупречен, как и её фарфоровая кожа.

Я хотела запомнить её именно такой.

Невероятное количество людей пришло с ней попрощаться. Она объездила весь мир, была очень известной, обучила так много танцовщиков. Но я также задавалась вопросом, сколько людей боялись её до смерти. Думаю, что некоторые, думаю, они хотели по-настоящему увидеть, что теперь их секреты были зарыты в земле, похоронены в могиле.

Мы как-то оказались на кладбище, но когда гроб опустился, я продолжала смотреть. Я медленно слышала, как люди уходят, чувствовала, как Лиам поцеловал меня в щёку, как Сара обнимает моё онемевшее тело, а Найл желает мне всего наилучшего и приносит свои соболезнования. 

Мой разум кружился.

— Идите, — тихо сказала я, и они сделали, как я просила. 

Я убила её.

Это была настоящая ошибка, и я до сих пор даже не открыла письмо. У меня не было сил, кто знает, что я узнаю? 

Насколько я знаю, в полицейском отчёте говорится, что моя мама пришла в квартиру Гарри. Некоторое время назад я дала ей номер Сары, а когда меня не было дома, она узнала у неё его адрес. Она пришла, и они думают, что она шокировала Зейна, который стучал в дверь, желая убить меня. Она каким-то образом застрелила его, забрав у него пистолет, и они предположили, что она пошла на мой голос, потому что услышала мои рыдания.

Затем я забрала её жизнь.

Я не знала, как выдержать это. Так много вещей развалилось, так много вещей утекло сквозь пальцы. Я не знала, как справиться.

Мне пришлось похоронить обоих  родителей. У меня не было семьи, теперь больше нет. Я потеряла своего папу и теперь окончательно потеряла маму, сделав это собственноручно.

Я уставилась на эту свежую кучу грязи, только думая ... на этом всё? Это смерть?  Почему она кажется настолько простой? Она была здесь несколько дней назад, а теперь она просто в этой земле. Она часть земли, а не современного мира. Я продолжала задаваться вопросом, именно так я чувствовала себя, когда умер папа, потому что тогда мне казалось, что мой мир остановился, но сейчас ... сейчас всё было совершенно по-другому. Её забрала не болезнь, а я. Это была не просто маленькая девочка, которой сказали, что её папочка был болен и проиграл свою битву. Это не было что-то маленькое.

Никто никогда не учил меня, как с этим справиться. 

Я продолжала плакать, неуверенная, почему. Я имею в виду, что могут сделать слёзы? За последние несколько месяцев я пролила так много слёз, и это ни к чему не привело. 

Я икнула и подняла голову, подпрыгнув, увидев его.

Он был в чёрном пиджаке и синих джинсах. Его лицо было чертовски избитым, и, честно говоря, я ужасна рада, что Зейн получил несколько пуль.

Вся моя сущность рухнула, и я зарыдала, чувствуя, как моё лицо искажается в ужасной, мучительной гримасе.

Я почувствовала, как его руки мягко обвились вокруг меня, но я не ответила взаимностью.

Он не сказал, что ему жаль. Он не говорил мне снова и снова, что это не была моя ошибка, что любой в такой ужасающей ситуации сделал бы то же самое. Он не произнёс ни слова, и я была благодарна ему за это.

Мои слёзы утихли, я почувствовала, как он поцеловал меня в макушку. Затем отпустил и долго-долго смотрел на могилу моей матери, а потом ушёл, пробираясь по снегу. Я дрожала и тряслась, и каким-то образом выбралась из этого места.

*

Я протёрла свои уставшие глаза, они болели от слёз. Я прислонилась к окну и продолжила думать.

Я не знала, как принять всё то, что произошло, и бóльшую часть этого времени я неплохо справлялась с болью, которая убивала моё сердце. Я пыталась хотя бы признать, что это произошло.

Но это? Самая ужасная вещь, которую я когда-либо совершала в своей жизни? Я не была готова столкнуться с этим. Моей мамы больше нет, у меня нет даже возможности попытаться наладить наши отношения. Я не услышу её смех, её голос. Не увижу её красивую кожу и глаза и не спрошу её совета. Я даже окончательно не простила её. Разве можно злиться на мёртвых? 

Было поздно, очень поздно, я была крайне уставшей. Я совсем не спала.

Мне было плохо.

Случилось слишком много всего, настолько много, что балет отошёл на второй план. Этого никогда не случалось раньше, но это был первый раз, когда Графф сошла со сцены. Всё должно было измениться.

Всю свою жизнь я была в целости и сохранности. Я была совершенно довольна. У меня были прекрасные отношения с моими друзьями, моей мамой и моими коллегами-танцовщиками. У меня всё было так хорошо, я плыла по течению.

Затем всё ... стало адом. 

— Хорошо, мам, давай послушаем тебя, — выдохнула я и разорвала её письмо. 

Дот-

Я не могу лгать и называть себя хорошим человеком, я бы никогда не хотела делать этого. У меня была своя внутренняя борьба, неуверенность в себе. Я лгала, обманывала и крала так много у разных людей. Но в этом заключалась вся моя сущность.

Этим я причинила боль не только тебе, но и невинному маленькому мальчику и его маме в своё время.

Я не виню тебя за то, что ты ненавидишь меня, вовсе нет. Я вижу по твоим глазам, как ты смотришь на меня, я вижу, как мы отдалились. Я не хочу потерять тебя, но знаю, что не злюсь на то, что ты чувствуешь ко мне. Я не могу сказать, что вела бы себя иначе, если бы поменялась ролями. 

Я собрала все свои дневники, все записи, где написала всё о том, как я относилась к Энн. Думаю, что у них достаточно, чтобы начать складывать пазл.

Я хочу написать, что могу ошибаться. Надеюсь, что смогу вернуть твоё доверие. 

Мама.

Я понюхала письмо, и всё снова на меня нахлынуло. — Мама, — всхлипнула я и поняла, что полиция расследует это дело. Я знала, что она сыграла свою роль, чтобы добиться справедливости для Энн, даже если Зейн Малик был мёртв. Мы знали. 

После всего этого, если бы я могла вернуться назад, не думаю, что изменила бы всё. Теперь я всё знала. Не могу поверить, что была так слепа, не только по отношению к маме, но и всему миру. Не только это, но ... Энн добьётся правосудия так, как она этого заслуживает, из-за всей этой боли.

Я правда не знала, куда мы уходим из этого мира. Тебя предаёт человек, которого ты любишь, который предал тебя отчасти потому, что он ненавидел тебя, а отчасти потому, что легко манипулировать болью, которую он скрывал. Затем ты убиваешь свою маму, думая, что это был его сосед по комнате, который оказался врагом и убийцей, о чём ты никогда даже и не знала. 

— Господи, — я чувствовала, что могу заболеть, поэтому закрыла окно. Я не могла уснуть, было три часа утра. Я протёрла глаза и уставилась на мерцающие огни города. Сделав паузу, я переоделась в свои джинсы и ботинки и обмотала тёплый шарф вокруг шеи. Я надеялась, что выгляжу хорошо, так как закрыла все зеркала. Я не могла смотреть на себя в зеркало. Я убийца.

Я остановила такси после того, как немного прогулялась по улицам возле своего квартала.

— Таймс-сквер.

Я доехала и заплатила, торопясь. Я вздохнула и открыла глаза, увидев, как едва заметные снежинки падают на землю. Они были небольшими, но хаотичными. Я слышала скрип снега под тяжёлыми шагами.

То, как сиял это город, когда практически все спали, придало мне столько ​​чёртовой веры. Я понятия не имела, буду ли снова танцевать. На данный момент это занятие отчасти уничтожено для меня. Но вид высоких небоскрёбов, ярких огней и то, как город всё ещё находил способ жить, даже после того, как мир сказал, чтобы он молчал ... вселило в меня какую-то надежду.

Полагаю, когда всё потеряно и вокруг темнота, нужно найти эту маленькую искру, чтобы зацепиться. Ты должен найти что-то, что даст тебе силу снова засиять. Если ты закрываешься от этого или отказываешься найти эту силу в самых маленьких, самых случайных местах, то жизнь всегда будет тусклой и безнадёжной, и это не та жизнь, которую я хочу для себя. 

Я шла, купив горячий шоколад в работающем круглосуточно МакДональдсе, и продолжала наблюдать за людьми. Я продолжала видеть, как меняются огни. Я всё думала и думала не только о маме, которая всегда была в моей голове, но и о нём. 

Не думаю, что всё, чем был Гарри, было ложью. Не думаю, что он солгал, когда сказал, что не хочет потерять кого-то, с кем можно поговорить. Не думаю, что он солгал, когда сказал, что он айсберг. Не думаю, что он солгал, когда сказал, что я была его болью в заднице. Но линии были размыты, сердца были разбиты, а умы – потрясены.

Я продолжала идти, когда внезапно застыла, увидев его непослушные кудри, его стройное тело в чёрном пальто. Его лицо всё ещё удивляло, хотя я видела его на похоронах, я даже искренне рада, что Зейн получил те пули. Уверена, что, чёрт возьми, хотела бы сделать это сама.

Он бродил вокруг с зёленой сумкой, я была так растеряна. Он поднял голову, и его глаза встретились с моими. Он медленно посмотрел на часы, и на его лице появилась очень нежная улыбка. Я точно знала, почему, я наконец-то увидела город в это время ночи. 

Мы оба шли по направлению друг к другу, наши тела слишком хорошо знали тело другого. Я смотрела на него, могла чувствовать запах его одеколона.

— Больно? — я посмотрела на его лицо, и он кивнул. — Понятно, — я возилась с пальцами. — Что эмм ... как ты вообще можешь ходишь прямо сейчас?

— У меня большая повязка вокруг туловища. Я должен быть на постельном режиме, но последние несколько дней я почти не двигался, — я кивнула. — Извини, если перешёл границы, когда пришёл на похороны.

Сначала я пожала плечами, но не хотела сдерживаться. Жизнь была слишком коротка.

— Я рада, что ты пришёл.

Мой ответ застал его врасплох. — Почему?

— Ты, наверное, единственный, кто понимает, ну, никто не понимает, — я поморщилась и покачала головой.

— Это моя вина, вся эта чёртова ночь, вся эта чёртова ситуация была моей ошибкой. Если бы я не ... если бы не пошёл туда, как ты сказала ... если бы я ушёл раньше, если бы не приближался к нему ... ничего бы этого не случилось, — он плотно закрыл глаза и покачал головой. 

— Я не могу продолжать искать виновного, просто не могу. Не могу продолжать обвинять тебя, обвинять маму, обвинять Зейна, это слишком для меня.

Я села на скамейку и почувствовала ледяное дерево под моим задом. Он невероятно медленно сел ко мне, и мы некоторое время молчали.

— Не плачь.

— Оу, — я подпрыгнула, — Я даже не осознавала, что делаю это, — я потёрла лицо, чувствуя холодные капельки. — Они просто продолжают литься, — я сглотнула и икнула.

— Понимаю, — я фыркнула. — Рад, что ты в порядке, — прошептал он.

— Почему это? — я резко рассмеялась. — Хотя физически я здесь, я мертва внутри, — мои глаза были плотно закрыты, я чувствовала слёзы на щеках. 

— Я чуть окончательно не потерял тебя.

— Это расстроило бы тебя?

— Конечно, чертовски, — он посмотрел.

— Потому что я была бы мертва, и ты бы чувствовал себя немного виновным, потому что Зейн убил меня, верно? — я подняла бровь в непонимании.

— Нет, Одетта, ты знаешь, что вовсе не по этой причине. Я бы лучше ходил по земле, зная, что ты на ней, чем осознавать, что ей не хватает твоего присутствия.

Я только посмотрела вниз на мгновение. Он осторожно убрал прядь волос с моего лица. Я чувствовала, что всё моё тело было тёплым, тонкое тепло, которое просто разливалось. Оно не было интенсивным фейерверком, оно было комфортным. Всё это происходило со мной от ощущения его мягких кончиков пальцев. 

— Что случилось, Гарри? — я немного задохнулась. — Ты знаешь? Ты видел, как пришла моя мама?

Он колебался. — Я не хотел говорить с полицией, потому что не знаю, было ли это ... было ли, потому что из меня выбили всё дерьмо, произошло ли это на самом деле.

— Как думаешь, что произошло?

— Ну ... Я помню, как Зейн стучал в дверь, и я встал, — его глаза соединились в глубокой, очень сосредоточенной концентрации. — Я помню, как ты плакала. Помню этот звук.

— Что?

— Это был страх, чистый страх, — он сглотнул и слегка встряхнулся. — Я упал на боковой столик, и Зейн пришёл за мной. Я бросил в него лампу и попал в голову, как раз когда твоя мама начала стучать. Дверь распахнулась, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать всю ситуацию. Я пошатнулся, так как твоя мама отвлекла меня, но кто-то ударил меня по затылку, и я услышал звуки драки.

Его безумные глаза встретились с моими. — Я сказал тебе, что не позволю Зейну подходить к тебе, я так старался добраться до тебя. Мой мозг работал, я велел ногам идти, но я отключался. Я не защитил тебя, и мне очень жаль. Мне не хватает слов, чтобы выразить это, — он выдохнул. — Мы оба чуть не убили друг друга.

— Что ты имеешь в виду? — я моргнула.

— Из-за своих действий я убил твой чёртов дух, убил твою душу, я вижу это, я вижу дыру, которую сделал в тебе. Ты чуть не убила меня.., — он замолчал. — Это не важно.

Я слегка кивнула и позволила миру окутать меня своей собственной песней. 

— Твоя мама прощает тебя, надеюсь, ты это знаешь. Я имею в виду, что тебе не нужно прощения, это была самая настоящая ошибка, совершённая в момент истинного ужаса. Я просто хотел сказать тебе это, потому что это чертовски худшая часть смерти – поиск прощения у душ, которых даже нет рядом. Я не хочу, чтобы ты тратила свою жизнь впустую, как я, ища в лабиринтах сожаления и черноты, когда ты можешь освободиться и стать тем человеком, каким все ожидают, ты будешь.

Мы сидели, вокруг гудели машины, громко сигналя, и я заплакала. Мне нужно было избавиться от этого. Мне нужно было вытащить всё это наружу. Мне не нужно, чтобы меня жалели, я искала прощения. Хотя было ещё рано, и потребовалось бы время, на самом деле казалось, что прощения можно достичь.

— Что ты здесь делаешь? — через некоторое время я протёрла глаза, когда освободилась от огромного количества багажа.

— Не мог уснуть.

— Что в сумке?

— Я собирался приехать к тебе, — тихо сказал он. — Но продолжал бродить и бродить.., — он положил сумку мне на колени. Я смутилась и подняла её, моя челюсть отвисла. 

— Мишка Питер? — я застыла в шоке, мои глаза наконец-то увидели подарок. Я сразу же как ребёнок уткнулась лицом в плюшевую ткань. Меня накрыла волна комфорта, лучше любого одеяла.

— Моя мама ... она тоже не была так невинна. Должно быть, она как-то забрала его у тебя. Может, ты оставила его в студии, и она взяла его, и ты думала, что потеряла его. Я хранил его все эти годы.

— О, Мишка Питер, — я провела пальцами вдоль его меха. — Я люблю этого медведя, — я улыбнулась, потянув его за ухо. 

— Знаю.

— Спасибо, что вернул, — я потёрла лицо о его живот, испытывая так много радости от этого медведя.

— Я должен был сделать это давным-давно.

— Какой ужас, — грустно рассмеялась я, возясь с лапами Питера. 

— Это ... преуменьшение.

Я продолжала играть с медвежонком, снег падал на него. — Что происходит сейчас? — прошептала я.

— Кто, чёрт возьми, знает.

— Ты будешь танцевать?

— Я ... Может быть. Ты хочешь, чтобы я покинул труппу? — тихо спросил он.

— Да, — он выглядел слабым. — И нет.

— Это не помогает.

— Да, это так, — я смеялась. — Я не знаю, что чувствовать. Я так потеряна. Я так ошеломлена.

— Я тоже.

— Каково это, когда справедливость восторжествовала?

— Не так хорошо, как я думал, — тихо сказал он, — Сначала было невероятно, там в камере хранения. Было ошеломляющее чувство ... удовлетворения, справедливости. Поскольку всё это продолжало вращаться ... Дот, ты помогала мне оправиться после её смерти, не думаю, что ты даже знала. Я осознал, что разговариваю и общаюсь с ней за пределами кладбища, и знаю, что это благодаря тебе. Часть меня желает, чтобы я не начинал всё это, никогда не соглашался ни с чем и не продолжал подталкивать тебя ради мести, ради поиска убийцы. Я обустроил эту комнату, когда впервые вернулся, прежде чем встретил тебя. Она была моей опорой. Я хотел бы вернуться назад и просто сосредоточиться на том, чтобы быть с тобой и отпустить всё, не получая ответ, кто сделал это. Что в результате вышло из этого? — он пнул ногой по земле, глубоко вздохнув, продолжая. — Ты уничтожена во всех смыслах этого слова. Я облажался. Зейн и твоя мать мертвы. Патриция потеряла сына. Ты потеряла уважение к своей матери и её саму. Я потерял маму. Кто, чёрт возьми, победил? Это хреновая игра, хреновая ... просто хреновая.

Я слегка рассмеялась над его словами, его красочными выражениями. — Теперь всё по-другому. Всё не так, как раньше.

— Что-то осталось по-прежнему, — он не смотрел на меня.

— Что? — он молчал. Отсутствие разговора побудило меня говорить, потому что я невероятно беспокоилась. — Я не знаю, должна ли танцевать снова. Я получила звонок от Винсента, они хотят, чтобы я возглавила балетный тур весной в качестве ведущей солистки труппы. 

— Это невероятно. Одетта, ты должна. 

— Но почему? — мои глаза были на мокром месте, когда я смотрела на проезжающие машины. — Танец был основой моих отношений с мамой. Единственное, что у нас было общего, сейчас когда я об этом думаю. Зачем мне танцевать сейчас? Я всегда хотела угодить ей, теперь, когда я оцениваю свою жизнь, балет был не для меня. Не только это, но каждый раз, когда я танцую, я думаю о ней ... и это больно, это так больно, Гарри.

— Ты любишь танцевать?

— Люблю, но мне больше не с кем этим делиться.

— Когда ты танцевала Одиллию, — начал он после минуты молчания, потирая руки. — Я потерялся в тебе.

— Что? — прошептала я.

— Ты была властной. Ты была чувственной. Ты была технически сногсшибательной, ты была ошеломляющей во всех смыслах, Дот. Возвращайся.

— С этим покончено, Лебединое озеро откладывается на неопределённый срок.

— Но кто говорит, что всё, чему ты научилась, должно исчезнуть? Тебе не нужно делиться танцем ни с кем другим, кроме себя. Ты любишь это. Ты талантливая. Не позволяй этому уйти, потому что все в мире решили поиздеваться над тобой. Тренируйся и отправляйся в этот тур весной. Выходи на разные сцены. Ты будешь делать это с добрым сердцем, но с той силой, которая находится внутри тебя. Не только поэтому, но это также способ сохранить связь с мамой. Продолжай ... посмотри на все хорошие танцы, исполненные вами двумя, посмотрим, как это превратило тебя в женщину, которой ты являешься.

Я ничего не ответила, но ... знала, что он прав. Мне нравилось то, чему я научилась у Одиллии. Мне нравилась чувственность и связь со своим телом, но также любовь к нежной и добросердечной Белой Королеве. Это будет также способом связаться с моей мамой.

— Одетта? — я посмотрела на него. — Знаешь, что сказала мне коллега моей мамы после её смерти? Я сказал тогда, что больше никогда не буду танцевать.

— Что она сказала?

— Её слова действительно навсегда остались в моей памяти, — он колебался, — Она рассказала, каким я был талантливым, какой у меня дар. Она сказала, моя мама, — он слегка улыбнулся, — Она сказала, как она восхваляла меня перед всеми, какой я был удивительный для своего молодого возраста. Она сказала, что когда ходила с моей мамой посмотреть, как я танцую, во мне была жизнь. Она произнесла цитату, она сказала: «Живые обязаны тем, кто больше не может говорить, чтобы рассказать свою историю». Это Чеслав Милош, «Долина Иссы», — он выдохнул, — Она сказала мне, что моя мама сделала меня танцовщиком. Она работала не покладая рук, чтобы позволить брать уроки балета, расходы на дорогу, она воспитала во мне дисциплину и все другие очень хорошие качества, которые даёт балет, — он посмотрел мне в глаза. — Я её история. Я часть её. И я совершенно забыл об этом по тому, как себя вёл. Но именно поэтому я не ушёл. Потому что когда я танцую, а когда я танцую, весь зал видит страницы истории, которую они никогда не просили почитать. Они видят, как женщина, которая была сильной, тёплой и невероятно хорошей, прожила свою жизнь на Земле. Она превратила меня в талант, и я хочу, чтобы весь грёбаный мир об этом узнал. Она заслужила это. Ты талантливая Одетта, не растрачивай это впустую. Расскажи историю своей мамы, покажи миру, кем ты являешься, несмотря на неё или из-за неё.

Я почувствовала боль в сердце, и все эмоции вновь нахлынули на меня. Я не знала, какую историю должна была рассказать, драматическую в этом отношении. Я не знала, хочу ли, чтобы мои страницы были открыты для обсуждения, или я хотела, чтобы они были плотно склеены и спрятаны на полке.

— Как долго я буду чувствовать боль, Гарри? — я не могла скрыть свой жалкий тон. — Я потеряла папу, я просто ... Я сосредоточилась на своей маме. У меня никого нет.

— Невероятно долго. Теперь тебе нужно понять то, что является наиболее трудным, что у тебя есть только ты. Это странная концепция, потому что во всём нашем обществе мы росли, чтобы иметь кого-то. Мы едим с другими, а когда идём в кино одни, нас считают странными, мы носим кольца, чтобы показать символ, что у нас кто-то есть. Прямо сейчас, у тебя есть ты, и это что-то невероятно хорошее и сделает тебя самым храбрым человеком. Только если ты не боишься столкнуться с ночами одиночества и настоящего отчаяния.

Я замолчала, потому что теперь это была моя реальность. Я была одна. У меня была Сара, но вскоре её жизнь кардинально изменится, она вышла замуж. Более того, у меня больше не было кровных связей, и это было ужасно странно для понимания. Я не знала, смогу ли пройти через эти ночи одиночества и отчаяния, но я хотела быть достаточно смелой, чтобы попробовать.

— Мне нравится Нью-Йорк в это время дня или ночи, — я пожала плечами, тихо говоря.

— Красивый город.

— Ты вернёшься в Лондон? Ты сказал, что любишь Европу. Теперь, когда ты не так ... привязан, — я осторожно обошла тему его мамы. — Что ты будешь делать?

— Не знаю, — облако воздуха вышло из его губ, — Я не знаю, что делать с собой, — он посмеялся. — Вся моя чёртова жизнь была сосредоточена на мыслях об убийце моей мамы.

— Должно быть, хорошо ... сбросить вес.

— И да, и нет, — он пожал плечами. — Как я уже говорил, — я кивнула ему, и нас снова накрыла тишина.

Я скучала по нему. Это была не ложь. Как можно любить кого-то после того, когда всё разваливается? Как можно любить кого-то после такого количества лжи, боли и опустошения? Как моё сердце могло одновременно болеть от боли и от желания снова держать его за руку? 

— Спасибо, что вернул моего мишку.

— Я бы отдал его тебе раньше, но подумал, что он был особенным для моей мамы. Я был неправ, — я только кивнула и поднялась на ноги.

— Удачи во всём, Гарри, надеюсь, ты поправишься.

— Надеюсь, тебе тоже самого, — прошептал он. Я грустно улыбнулась и оставила его сидящего на скамейке.

Не думаю, что можно быстро починить что-то разбитое и хрупкое, как сердце. Уверена, что в течение некоторого времени трещины и неровности будут оставаться.

Но в ту ночь я свернулась калачиком в своей постели, схватившись за своего медвежонка, размышляя обо всём. Я задавалась вопросом, были ли его поцелуи настоящими, задавалась вопросом, всегда ли слова моей мамы были такими ядовитыми, задавалась вопросом, насколько разбитым было сердце моего отца. Всё было ... таким разбитым. 

Я понятия не имела, что буду делать дальше или что произойдёт. Всё, что я могла сказать, хотел ли он этого или нет, но Гарри выиграл игру. Возможно, я была единственной, кто вышел на поклон, но ... он играл ведущую роль Чёрного лебедя намного лучше, чем я когда-либо могла её исполнить.