The Black Swan | h.s. [rus]

Я проснулась, моя голова находилась на нижней части его живота, на резинке его боксеров. К счастью, он провёл у меня ночь, так как я не хотела оставаться одна. Мы не делали ничего сексуального; ему просто нужно было снять джинсы. Мои руки обнимали его торс, его рука была у меня в волосах, другая – растянулась на подушках. Его челюсть была слегка приоткрыта, когда я посмотрела на него, тяжело дыша. Я села, медленно моргнула и зевнула.

— Ты в порядке? — выдохнул он с закрытыми глазами.

— У нас тренировка.

— Мы можем пропустить, Одетта.

— Нет, мне бы хотелось немного потанцевать. Не могли бы ... мы можем пойти в Метрополитен-музей после?

— Конечно.

Я улыбнулась и встала с кровати, чтобы принять утренний душ, затем надела свой тренировочный купальник и натянула сверху штаны для разминки, в конце мы вместе позавтракали. Он пошёл домой, чтобы переодеться, а я пошла в студию обьяснить Винсенту, почему мы с Гарри опоздали и рассказать о неприятностях, которые произошли ранее. Он был более, чем понимающим.

— Эй, помнишь свадебные колокола? — Сара улыбнулась, разминаясь.

Моё сердце забилось. — Что? Ты нашла больше сайтов с кольцами?

Она покачала головой. — У нас был долгий разговор, и я спросила о нашем будущем, и он сказал, что будущее наступит тогда, когда этому суждено случиться, и это не за горами, — она вздохнула. — То, как он говорил и как описал нашу жизнь вместе, показывает, что супружеское блаженство наступит не скоро.

— Всё настолько плохо? — я подавила улыбку, зная, что Найл был умён, чтобы ввести её в замешательство.

— Нет, нет, он просто нужен мне сейчас, но я немного сумасшедшая.

— Всё в порядке, Сара, однажды, ты знаешь, что это произойдёт.

— Да, я знаю, знаю, — она поспешила прочь, и я улыбнулась, качая головой. Пришёл Гарри и подошёл прямо ко мне.

— Ты в порядке? — он спросил очень серьёзным тоном.

— Я просто хочу сосредоточиться на танце, хочешь пойти потренироваться?

Он кивнул и вышел со мной. Мы оба хорошо размялись, а затем включили музыку, начиная с наших первых актов. Мы репетировали Белую Королеву то, что у меня хорошо получалось.

— Я думаю, что с этим у меня всё в порядке, — выдохнула я.

— Согласен.

Мы продолжали танцевать, и было что-то странное ... понятия не имела, что-то было в воздухе. После вчерашнего вечера всё стало иначе, я понятия не имела, почему.

— Я пойду домой и приму душ, можем ... мы можем всё ещё пойти посмотреть картины? — он кивнул.

— Я заберу тебя через час.

— Чья это была машина той ночью?

— Зейна, я был с ним, когда ты позвонила, в тату-салоне. Я наплевал на ту вечеринку.

— О, понятно, — он кивнул. — Увидимся.

Я поймала такси и поехала домой, чтобы смыть весь пот. Я опиралась на кафельные стены, вода била мне в лицо. Я была так потрясена, настолько потеряна внутри сейчас, больше, чем раньше. Я чувствовала, как один удар продолжал следовать за другим, чувствовала смятение.

Я хотела выглядеть мило, но была зима, поэтому я знала, что придётся укутаться. Мои каштановые волосы были гладко зачёсаны назад, на глазах был тонкий слой шоколадной подводки, а ресницы были покрыты тушью. Я надела большой кремовый свитер и серый длинный шарф, натянула чёрные джинсы, схватила ботинки, а затем надела пальто. Как раз в это время раздался стук.

— Привет, — я вышла и заперла квартиру.

Он был только что из душа, его волосы всё ещё немного влажные, в беспорядке и вьющиеся. Он был в своей тяжёлой чёрной куртке. Гарри привёз нас в музей; мы слушали мягкую лирическую музыку, которая заставляла меня так по-другому думать о нём. Может быть, он был прав, может, он действительно был таким глубоким айсбергом, и я никогда не знала, когда увижу дно, истинную глубину. Думаю, мне нравилось это в нём больше, чем я хотела признавать. Приятно было ... удивляться? Было приятно, что он так разительно отличался от меня.

— Итак, — выдохнул он, сунув руки в карманы. — Куда сперва?

— Европейское искусство?

Молча, бок о бок, мы осматривали выставку. Мы видели картины «Слепой Орион ищет восход солнца» Николы Пуссена, «Любовное письмо» Жана Фрагонара, «Молодая женщина с кувшином воды» Яна Вермеера и многие другие шедевры. Во время просмотра мы обменялись всего парой слов ... по большей части молчали.

— Это твоя любимая? — я услышала его.

Я улыбнулась при виде картины Эдгара Дега «Танцевальный класс». На картине были изображены маленькие танцовщицы и их мастер.

— Очень красиво, она может быть любимой. Я даже не знаю, была ли в музее до той ночи.

— Это позор, — мы продолжили осматривать другие произведения искусства.

— Не так ли? Интересно, сколько жизни, сколько опыта я упустила и даже не осознавала.

— Уверен, что много, но теперь ты можешь наверстать.

— Как ты понял, что любишь искусство?

— Я полюбил искусство, когда осознал, что в отличие от танца, оно не может быть неправильным. Балет труден, балет – это совершенство, точность, искусство ... искусство на самом деле не сводится к этому. Оно сводится к тому, что за этим стоит, — он остановился и посмотрел на картину.

Вау, он выглядел так, будто мог быть скульптурой. Его лицо было очень гладким и немного блестящим. Его волосы были зачёсаны больше на правую сторону, теперь его куртка была немного расстёгнута. Его чёрные джинсы плотно облегали фигуру, показывая сильные ноги. Его взгляд был сосредоточенным и серьёзным, очень аналитическим, пока он смотрел на картину.

— Тебе нравится эта? — я уставилась на него.

Это была картина «Вид Толедо» Эль Греко. Удивительный фрагмент с пронзительным чёрным небом и городским пейзажем.

— Мне очень нравится, — сказал он.

— Почему?

— То, как выглядит город, как будто его поглотит небо. В то же время, просветы в темноте почти дают ему свет, словно защиту таким странным образом.

Я улыбнулась его вдумчивости, по-настоящему удивлённая этой стороной. Пошлый человек, который говорит мне, что ему нравится, когда ему говорят, какой он на вкус, может быть вдумчивым. Было приятно узнать это.

Мы осмотрели больше произведений искусства.

— Мне нравится эта, — прошептала я.

— Почему?

«Женщина с попугаем», написанная Гюставом Курбе. На ней была изображена обнажённая, но слегка прикрытая женщина, её рука была согнута, когда она лежала в своей неорганизованной, неотшлифованной манере с попугаем на руке.

— Её волосы в беспорядке, её тело немного неопрятно, как будто покрыто простынёй, — я почувствовала его взгляд, глядя на картину. — Её тело полностью обнажено, но она выглядит спокойной, её тело не такой ... идеально сложенной женщины, как все остальные. Она та, кем она является.

Он задумчиво кивнул мне, и мы продолжили двигаться. Мы перешли в особую зону Винсента Ван Гога, чтобы осмотреть картины с кипарисами.

— Она заставляет меня хотеть лежать на пшеничном поле, — улыбнулась я. — Заставляет меня просто хотеть сидеть снаружи и дышать тёплым воздухом.

— Перспектива – это всё, как он видит её, эти маленькие линии, то, как всё это почти движется, как будто ты чувствуешь бриз, — добавил он. — Это заставляет меня хотеть увидеть, как выглядит это место сегодня.

— Знаю, мне тоже всегда интересно, — подумала я. — Что случилось на этой земле сто лет назад, двести? Странно думать об этом? Сколько истории вокруг нас, которую мы просто скрываем? Интересно, что будет скрывать нас?

Мы продолжали идти и идти, говорить и говорить о том, что заставляли чувствовать нас картины. Мы пришли к одному из самых больших произведений. Якоб ван Рёйсдал «Пшеничные поля».

На ней были изображены огромные облака, которые почти вызывали чувство, будто ты находишься снаружи, а они парили над тобой. Они обладали этими чёрными чертами, почти напоминая мне о городском смоге. Этот удивительный вид заставлял тебя чувствовать, что ты можешь войти в него и пойти по этой далёкой дороге, по этим зерновым полям и сбежать в лес.

— Мне очень нравится.

— Мне тоже.

Я посмотрела на него. — Почему?

— Это заставляет меня хотеть броситься туда, это заставляет хотеть идти в никуда. Это заставляет меня хотеть покинуть грёбаный город и исчезнуть, заставляет хотеть работать над чем-то, это заставляет меня чувствовать себя маленьким.

— Почему это хорошо?

— Это совсем другое чувство, знаешь, не маленькая рыбка в большом пруду Нью-Йорка, маленький это ... один человек на планете... — он покачал головой и начал уходить. Я улыбнулась и последовала за ним. Мы закончили осмотр картин европейских художников, поэтому пошли к американскому искусству. Мы прогуливались, осматривая «Центральный Парк, зима» Уильяма Глакенса под конец.

— Меня достала американская патриотическая чушь, — он засмеялся.

— О? Не нравится ... белоголовый орлан и американский флаг?

— Боже, нет, — улыбнулся он. — Я хочу вернуться в Европу.

— Правда? — он кивнул. — Почему?

— Я ненавижу эту страну, ненавижу всё, что она представляет.

— Что, всю концепцию американской мечты?

— Да. Я ненавижу все эти идеалы; ужасное потребительство здесь чертовски удручает. У нас больше нет культуры; это ничто иное, как угнетающая, эгоистичная нация, я чертовски ненавижу её. Я бы предпочёл жить в лондонской деревушке, в месте, где никто не гонится за этой мечтой и не идёт по головам. С меня хватит.

— Я не верю этому, — я покачала головой. — У этой нации есть свои недостатки, бесспорно, хотя потребительство есть везде. Ты не можешь избежать этого, это глобальная, культурная вещь во многих местах, не во всех, но во многих отношениях. Думаю, что идея американской мечты утешительна, ты идёшь за тем, чего хочешь; Я не думаю, что это неправильно. Я имею в виду, в какой-то момент да, но у меня есть мечты и цели, я хочу добиться в них успеха. Я бы никогда не покинула Нью-Йорк.

— Правда?

— Я путешествовала повсюду, и на этом всё. Я люблю этот город, Нью-Йорк такой большой, в нём просто ... что-то особенное. Здесь есть что-то для каждого человека, и даже когда ты один, ты знаешь, что это не так. Ты знаешь, что ты можешь найти этот билет, свою цель здесь, если ты не сдаёшься. Нью-Йорк – это что-то особенное, просто так.

— И ты даже не была на Таймс-сквер в четыре утра.

Я улыбнулась. — Скоро, когда-нибудь.

Он покачал головой, и мы продолжили многочасовую экскурсию по музею. Я была так зла, что не слышала этих мыслей прежде, этих невероятно умных, невероятно вдумчивых и значимых слов. Мы были такими похотливыми, настолько ослеплёнными желанием чувствовать друг друга физически, что просто игнорировали такой удивительный совместный опыт – мысли, словесную близость.

— Я хочу есть, — сказал он.

— Китайская кухня?

Он кивнул, и мы вышли на улицу, доехали прямо за угол к ближайшему ресторану. Мы сидели напротив друг друга, его глаза смотрели на меня.

— Что?

— Как ты?

— Я в порядке, — улыбнулась я. — Немного растеряна, но со мной всё будет в порядке. Я рада, что вышла той ночью, узнала, что наслаждаюсь искусством, действительно наслаждаюсь им. Мне нравится то, что ты сказал, что оно может быть неправильным, это совершенно верно. Я забываю это иногда.

— Что?

— Совершенства на самом деле не существует. Это то, что мы придумываем. Мне нравится ... Мне нравится иметь недостатки. Мне нравится ... что на самом деле можно наверстать упущенные вещи, я не знаю, как каждый раз рисовать идеальные стрелки, у меня не получается держать свои носки вместе, я ругаюсь, я пью, у меня есть промахи, я опаздывала на работу ... Я с недостатками. — я улыбнулась. — Я не могу быть этой идеальной балериной, я не могу, не могу нести это огромное давление на протяжении всей своей жизни. Я счастлива в том, что у меня есть. Мне нравится эта девушка, и это нормально.

Он задумчиво уставился на меня. — Молодец, Одетта.

— Я взрослею, — улыбнулась я, — Я не знаю, — я покачала головой, не желая болтать. — Я действительно балдею от искусства.

Он засмеялся. — Это очень хорошая вещь в нашем мире.

— Хотела бы я знать это о тебе.

— Почему?

Я пожала плечами. — Приятно знать, что тебе нравится, кроме того факта, что тебе нравятся мои сиськи, — он ухмыльнулся. — Мне нравится, что я знаю кое-что о Гарри, вот и всё.

Подошла официантка, и мы оба сделали заказ, он заказал ло мейн, а я – жареный рис с овощами.

— Если ты так ненавидишь эту нацию, почему бы тебе не переехать за границу? — я уставилась. — Что удерживает тебя здесь, если ты такой несчастный? Ты, конечно, мог бы получить место в Лондоне в потрясающей труппе, — он просто смотрел на меня. — Гарри?

— Моя мама похоронена здесь.

— О.

— Я не могу оставить её.

— Ты навещаешь её ... часто? — он кивнул. — Как часто?

— Если я скажу каждый день, ты будешь считать меня сумасшедшим?

— Думаю, тебе больно.

— Каждый день, — я нахмурилась. — Мне просто нравится разговаривать с ней, я люблю сидеть где-нибудь в тишине и помнить её, когда я ухожу, то могу забыть об этом и не думать о прошлом слишком подробно.

— Ты ... Гарри, ты можешь хранить память о ней где угодно.

— Кто-то должен ухаживать за её могилой, приносить свежие цветы; кто-то должен следить за чистотой. Это моя работа; я должен позаботиться об этом. Я её сын. Я должен был заботиться о ней, пока она была здесь, поэтому я делаю это там.

— Я никогда не хожу на могилу папы.

— Не ходишь, — я покачала головой. — Почему?

— Я не нахожу это утешительным, я разговариваю с ним ... когда мне нужно ... я просто знаю, что он слушает. Кладбище – слишком реальное и суровое место, мне страшно. Я не могу найти там утешения любыми средствами. Мне не нравится вспоминать его в гробу. Мне нравится думать о человеке за роялем.

— Я также не нахожу кладбища утешительными, меня тошнит от этого, но я должен быть там.

— Не подвергай себя боли.

— Я не хочу говорить о своей маме.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Мы не должны. Поговори со мной о чём-то другом.

— Например?

— Хм ...

Он улыбнулся. — Ты говоришь слишком много.

— Это не так.

— Так, чёрт, ты говоришь больше, чем любая другая девушка, которую я встречал.

— И всё же я всё ещё так мало знаю о тебе, Гарри Стайлс, что вызывает беспокойство, — его улыбка стала больше. О, я люблю его улыбку, эти глубокие ямочки. — Тебе нравится моя компания.

Он не сказал ни слова, но вскоре нам принесли нашу еду, и каким-то образом завязались жаркие дебаты о кукурузе. Я понятия не имела, но честно наслаждалась разговором до такой степени, что рис чуть не выходил наружу из моего носа. Разговор не был таким напряжённым, он не требовал и не истощал, это не было тайной, это была застольная беседа между двумя ... странно ... связанными людьми.

Мы немного погуляли на свежем воздухе, мои руки были в карманах. Мой разум весь день работал, и мне нужно было избавиться от этого в моей груди.

— Гарри? — я уставилась на него, останавливаясь. — Прошлой ночью я много чего увидела.

— Что?

— Я просто не думаю, что смогу продолжать идти с тобой по этому пути.

— О чём ты говоришь?

— Я не ... какая-то ... бунтарка. Я Одетта, и я устала меняться. Я устала пытаться ... пытаться быть этой сексуальной девушкой с красными губами и в стрингах. Это не я, не я. Из меня получается чертовски плохой Чёрный лебедь, я буду стараться, но ... но не таким способом. Я не хочу этого таким путём. Я должна взять то, что изучила, и применить к своей жизни по-другому. Нечто ужасное могло произойти той ночью, что изменило бы меня так, как я никогда не хотела. Я не хочу продолжать делать это с собой, — его губы раздвинулись. — Это должно прекратиться, так что ... так что ты свободен, ты можешь возвращаться к Валери или Уиллоу, и ко всем остальным девушкам, которые могут удовлетворить твои потребности.

Его челюсть была плотно сжата, как будто он злился, и в то же время в его глазах читалась какая-то гордость.

— Стоишь за себя.

Я улыбнулась. — Да.

— К чему ты вернёшься?

— Не знаю, может быть, найду хорошего парня, который захочет того, что я делаю. Может, мы с Лиамом попробуем ещё раз; может, парень мечты, который полюбит меня, упадёт с неба.

— Не смей снова встречаться с Лиамом, нет, не с одним парнем из труппы.

— Почему? Разве это для тебя что-то значит? Ты спал по кругу с другими танцовщицами.

— До.

— До чего? — я немного крикнула. — Что Гарри? Ты больше не имеешь в этом права голоса. Чёрт возьми, я хорошая девушка и хочу, чтобы мужчина разделял со мной это. Я девушка, которая любит картины и одежду. Я также люблю готовить всё, что попадёт мне в руки. Мне нравится «Офис», «Американская семейка» и «Друзья», я люблю грязные реалити-шоу и чертовски люблю лежать в своей постели, ничего не делая. Я люблю танцевать. Это всё, это я, это моя глубина, а ты явно настолько глубокий, что я утону. Я не могу изнурять себя морально, пытаясь понять тебя. Ты говоришь мне, что срываешься, когда обвиняешь меня в недостатке содержания, а потом забираешь слова обратно. Ты лежишь под звёздами и делишься такими личными моментами, а затем убегаешь. Ты называешь меня детка; ты держал меня за руку и остался со мной на всю ночь и на весь день. Или были времена, когда ты отвергал меня, практически втаптывая лицом в грязь. Ты заставлял меня вставать на колени в грязных уборных; ты говорил со мной как с чёртовым дерьмо. Я устала. Я чертовски устала. Подойди и скажи мне, что ты обо мне думаешь, будь чёртовым чёрным лебедем и перестань быть трусом. Я чувствую, что ты заботишься обо мне, просто знаю это. Я в замешательстве, и мне не нравится это чувство, — он просто смотрел, — Да, — я начала уходить, — Это вышло из моего рта; Я заступилась за себя и за то, что думаю. Ты не можешь заставить меня чувствовать себя виноватой за то, что я буду с любым другим мужчиной, потому что ты ... я не нужна тебе, или? Говори. Пока я здесь, Гарри, — я обернулась. — Но ненадолго.

О, да, сделать это было потрясающе. Все эти слова, которые накапливались всё это время наконец вырвались наружу. Я постояла за себя, указала ему на его дерьмо. Я устала задаваться вопросом, что это было, что это за динамика. Это должно быть гораздо больше, чем просто помощь мне с балетом.

Я вошла в квартиру, бросая ключи на кофейный столик, затем стянула свою одежду, переоделась в пижаму и пошла смотреть телевизор. Я вздохнула, задаваясь вопросом, был ли это правильный выбор, уйти от возможностей, которые он давал мне, шансов стать чем-то намного более мрачным, чем я являюсь, но ... но это должно было быть сделано. Я больше не чувствовала связи с этим желанием, я чувствовала себя более связанной с ... самим Гарри.

Я сидела, когда внезапно раздался стук в дверь, быстрый стук. Я встала и посмотрела в глазок, увидев, что он расставил руки по обе стороны от двери. Я открыла её, и он немного наклонился.

— Привет!

Он схватил меня за лицо одной рукой, подтолкнул обратно внутрь и поцеловал, а другой – захлопнул дверь. Он взял меня на руки и подтолкнул к дивану, мои руки лежали на воротнике его пальто, когда наши губы сплелись в поцелуи.

— Что? — я выдохнула, когда он стянул мою майку.

— Тссс, — он поцеловал меня, кусая мою губу.

Пойму ли я его когда-нибудь? Поймём ли мы когда-нибудь друг друга?