39. Монстр - это ты
Юнги глубоко в груди за ребрами чувствовал разъедающую пустоту. Осознание того, что он потерял единственного близкого человека, хотя тот находился в одном с ним помещении, накатывало постепенно. Ощущение было не из приятных, будто залпом выпил кислоту и запил винным уксусом. Смотреть в сторону Хосока, сидевшего перед ним в кресле, не хотелось совершенно, поэтому мужчина отвернулся, разглядывая незнакомое помещение.
Вооруженные люди Сонмина затолкали их в машину и привезли в корпус под номером «207» полчаса назад. Несколько пролетов, коридор, и вот Юнги сидел напротив уже точно бывшего возлюбленного, а за дверью караулил конвой. Комната была похожа на кабинет преподавателя или исследователя: кипы бумаг, длинный стол для совещаний и меловая доска на стене, исписанная химическими формулами.
Хосок выглядел спокойным и расслабленным, давая понять, что все идет строго по его плану. Мин тоже не прогибался под давлением, терпеливо ожидая. Его лицо было высечено из камня – никакие внутренние переживания не отражались на нем. Какое будущее ждало Мина без родных? Плевать. Хоть бы остальные выбрались живыми из этих перипетий, а на себя уже было все равно.
Минуты превратились в часы, отчего хотелось открыть дверь и выведать подробности у угрюмых наемников. Но Юнги этого не сделал. Ожидание мучало и Хосока, который вскоре принялся нервно стучать пальцами по лакированной поверхности стола.
— Знаешь, я благодарен родителям за усыновление. Пусть они мне и не родные, но этот вариант лучше, чем жить в приюте. Обычно детей постарше не забирают, но мне повезло. Как я думал. Сейчас все это кажется не случайностью, а, скорее, хорошо продуманной стратегией, – начал разговор Хосок, поглядывая в окно и часто моргая. Видно, что ему непривычна новая модель общения, но уговаривать и умолять он более не собирается. Мин же начал ерзать на стуле, не готовый к откровенностям. Что-то заставило его напрячься. Лучше бы и правда молча сидели. — Знаешь, это доктор Ли приехал в монастырь, где я остался один. Тогда мы виделись в первый раз, а наша следующая встреча произошла уже с началом эпидемии – той самой, что по всем прогнозам не должна была выйти из-под контроля. Упрямый Канджун, черт бы его побрал. Так вот именно он отвез меня к Сонмину, ничего не объяснив. Интересно, да?
Юнги не скрыл своего удивления, пытаясь сложить все кусочки информации воедино, но у него ничего не получалось. Из-за чрезмерной нагрузки на нервную систему ногти впились в мягкие подлокотники кресла. Это не помогло расслабиться, только Хосок слабо улыбнулся, словно увидев в собеседнике собственную реакцию.
— Невозможно, – только и смог вымолвить Мин, глянув на закрытую дверь, за которой стояли незнакомцы. Бежать мужчина не собирался, но ощущение замкнутого пространства вдруг начало давить на виски. Нехватка свободы яро проступила капельками пота на коже, но Юнги лишь расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, глубже вдыхая воздух. — Откуда этот доктор о тебе узнал?
— Загадка, – Хосок отчетливо видел, что с дорогим ему человеком делает эта непростая беседа и заточение. Он решил увеличить накал, чтобы чужое любопытство горело ярким пламенем, испепеляя изнутри. Желание отомстить? Сделать больно? Возможно. — А знаешь, с кем я жил в монастыре первые пять лет жизни? Кого забрали раньше меня? Барабанная дробь...
Он делает паузу, наблюдая за тем, как Мин поднимается на ноги, будто пытаясь прервать разговор. Юнги стремительно подходит к окну и без просьбы и предупреждений открывает створку, вдыхая свежий воздух. Он не соизволил озвучить свои предположения человеку за спиной да и разворачиваться тоже не желал. Драматическая пауза затянулась, а пальцы вцепились уже не в мягкую обивку мебели, а в твердый подоконник, сдирая отшелушивающуюся штукатурку.
— Чимина. Он ничего не помнит, – Хосок наконец-то произнес имя того, в ком крылись все ответы.
— Что ты такое говоришь? – Мин спросил это у окна, но, в конечном итоге, не выдержал и встретился с глазами, которые знал досконально. Как он думал раньше.
— Все переплетено, правда? – Хосок улыбнулся и поднялся, садясь прямиком на стол и закидывая ногу на ногу. Явное заявление, кто тут в выигрышном положении, не подействовало на Юнги – он даже бровью не повел. — Мы оба жили в монастыре. Также мне известно про связь Канджуна и Сонмина, прогрессивные исследования и этот специфический белок. Я никак не мог понять, где связь. Неужели это все совпадения? Но, когда узнал, что доктор Ли знаком с Чимином, понял – все не просто так.
Юнги услышал нотки ненормальной увлеченности и некоего безумия и отшатнулся от окна, не в силах совладать с бурей эмоций внутри. Он еще не понимал, что между ними произошло. Его душа не верила в их конец, как не верила и два года назад, но боль от инородного в родном образе разрасталась. И мужчине не нравились увиденные изменения.
— К чему ты ведешь? – грубо спросил он, не желая слышать чужой голос и говорить, но почему-то продолжая разговор. Может быть, Мин не мог позволить себе упустить шанс провести с ним еще хоть несколько мгновений. Он был слишком слаб.
— Я всегда хотел семью и не понимал, почему, даже обретя, не чувствовал ее реальность, зато чувствовал себя брошенным. Я никогда ничего не знал о своих биологических родителях, но и не пытался узнать, – Хосок отошел от темы и, конечно же, не ответил на заданный вопрос. Он опустил ноги и принялся по-детски болтать ими. В своей привычной манере.
Мин скривился от растущего внутри желания все простить и пойти за Хосоком туда, куда тот позовет. Стать аморальным и слепым, превратиться в куклу на шарнирах и отдаться лишь любви, так безвозмездно и горячо. Потерять себя в другом человеке – звучит очень соблазнительно. Но Хосок продолжил, обрывая мысли на полуслове:
— Когда я узнал об исключительности Чимина, то подумал: а вдруг я тоже особенный и ценный?
Последняя фраза вылила ушат ледяной воды на голову Мина и на его сердце тоже, отрезвляя разум и притупляя чувства. Чужие лодыжки уже не заставляли дыхание срываться и воспоминания оживать, потому что тот Хосок, которого любил Юнги, знал простую истину, кричащую в каждом действии, взгляде и слове.
— Ты был особенным для меня.
Но Хосок лишь отмахнулся от шепота, как от назойливой мухи, не воспринимая его всерьез. Хотя с одним крошечным словом Мин и сам не мог смириться. «Был» – как удар под дых тому, кто сказал, а не произнес. Оказалось, разорвать многолетние путы можно лишь постепенно, миллиметр за миллиметром, и осторожно, чтобы не надорваться.
— Это другое: быть чем-то драгоценным для всего мира. Я бы заслужил внимание. Меня бы любили, уважали и во мне бы наконец-то нуждались, – лицо Хосока стало вдохновленным и мечтательным, взор устремился вдаль, а на губах расплылась блаженная улыбка. Вот для чего этому человеку нужны сила, власть и деньги. Он жаждал почувствовать, что нужен приемным родителям, что имеет право на их любовь... За всеми громкими речами крылась жажда чего-то глубокого и сильного, но одного мужчины Хосоку не хватило.
— Буду рад, если ты обретешь то, что хочешь, – получилось слишком пусто и сухо, хоть слова и были искренними. Мин нахмурился, пытаясь скрыть боль от потери близкого человека, потому что душа и сердце еще чувствовали.
— Я знал, что ты вряд ли поймешь меня, – вдруг серьезно и даже огорченно произнес Хосок, спрыгивая на пол и подходя ближе к замершему Юнги, который только следил за собеседником, не отступая назад. — Как бы мы ни хотели возобновить наши отношения, они остались в прошлом, уже очень давно. А мы изменились, даже того не желая.
Мин внимательно изучил лицо, находившееся в непозволительной близости, и кивнул, игнорируя душевную боль, ноющую под ребрами. Хосок тоже не спешил отводить взгляд и гладил им мужчину, понимая, что скорее всего это в последний раз. Вольность, которую они позволили себе, минутная слабость и близость. Ощутить хоть немного ту глубокую связь, понять, что когда-то они имели вечность, заключенную в маленькой квартирке и них самих. Но, когда Юнги нашел ее в глазах Хосока и еле-еле прикоснулся, то сразу же отшатнулся, врезаясь в стену.
Да, все же они уже слишком разные. Кажется, эту незримую перемену между ними заметил и Хосок, улыбнувшийся слишком горько, почти болезненно. Это был разрыв в их истории, пропасть между прошлым и будущим и разветвление их дорог, которые никогда более не пересекутся. Знание без почвы и доказательств пришло откуда-то из глубины зрачков, где когда-то крепкая связь под пальцами Мина расползлась на нити. Говорить больше не хотелось совсем.
Вдруг в коридоре раздался оглушительный шум выстрелов, отчего выражение лица Хосока тут же стало напряженным и недоуменным. За неразборчивыми звуками последовал топот охранников, покинувших свой пост. Они скрылись в противоположном конце коридора. А дальше послышались отборные маты вперемешку со звуками борьбы где-то вдали. Может быть, на лестничном пролете.
— Тебя пришли вызволять? – спрашивает Хосок так, будто Мин только что подставил его самым наглым образом.
— Скорее, Чимина, – глухо усмехнулся Юнги, вспоминая об одном человеке, который мог совершить невозможное.
— А точно, это Чонгук прет как танк, – Хосок тоже догадался что к чему и, отойдя к столу, начал рыться в своих вещах. После этого он опять повернулся к Мину с каким-то свертком в руках, которому тот не придал значения, и произнес, — пойду выясню, в чем дело.
Но действия мужчины шли вразрез с его словами, так как он начал двигаться не к входной двери, а прямо к молчаливому Юнги, принявшему свою участь. Хосок вновь без повода оказался невозможно близко и ему это разрешили, как и прежде. Тревога продолжала расти в груди Мина, и тот просто не мог оттолкнуть этого далекого и одновременно близкого человека, поэтому он повторил то важное, что хотел донести. Сделал последнюю попытку даже не удержать или спасти, а напомнить.
— Ты все равно можешь повернуть назад. Всегда, – его голос шелестел как ветер, заставляя Хосока улыбнуться особенно мягко, знакомо и нежно. Опять струны души внутри натянулись, рождая на свет фальшивые ноты.
— Знаю, но не хочу, – шепот казался таким же родным, как и лицо. Он был из далекого прошлого, обещал прокатить на драконе, убрать за кошкой, приготовить суп и не сжечь при этом кухню. Грозился выкинуть инструменты и бесчисленные магниты с холодильника, а еще любил до беспамятства. И остался он тоже в прошлом. Потому что, когда Мин открыл глаза, неосознанно закрытые от невозможной силы момента, то увидел шприц в чужих руках. — Это для твоего же блага, чтобы ты не высовывался. До скорых встреч, Юнги.
Все, что почувствовал мужчина – это легкий укол в шею. Никакого предательства, обиды или злости. Его уплывающее сознание было неожиданно спокойным, оно приняло исход и не хотело бороться, спорить или ненавидеть. Оно желало лишь запомнить этот момент. Мин ощутил, как его падающее тело подхватили и аккуратно уложили на диван рядом, он услышал шаги уходящего Хосока и хлопок закрывающейся двери, а после ощутил каждой клеточкой звенящую и кричащую пустоту. Черная мгла поглотила мужчину, делая его беспомощным.
Никаких снов или кошмаров, только беспросветная пропасть, в которой можно лететь вечность.
***
Инсу оказался хорошим напарником – надежным, опытным и, самое главное, безжалостным. Это именно те качества, что невероятно ценились в последнее время. Чон успел убедиться множество раз. Одна секунда промедления может стоить жизней, поэтому полковник не раздавал время противникам почем зря. Его удары как никогда точно нанесены по слабым местам: сонным артериям, паху или солнечному сплетению. Мужчина ведет бой грязно с каменным лицом, поэтому собственные действия кажутся Чону детским лепетом. Он тоже стрелял, только в туловища, а не в головы целившимся в него наемникам, применял кулаки, если того требовала ситуация, и дрался, ощущая себя бульдозером, движущимся к цели. Но парень не упивался убийствами, зная – каждое из них оставляет свой отпечаток на нем. На такую жертву ради Чимина он способен пойти, и совесть при этом молчала.
Четвертый этаж кишит вооруженными солдатами, и с первого же взгляда Чонгук понимает, что Пак уже совсем близко. Несколько незнакомцев трусцой бегут к Инсу, стреляя на поражение, но полковник вовремя реагирует, прячась в одном из пустых помещений и заталкивая туда же младшего. Небольшая перестрелка ведется до тех пор, пока наемники не решают перезарядить ружье, а Инсу использует эту возможность, чтобы напасть на них и обезвредить быстрым и эффективным способом – сворачиванием шеи. Понятно, у кого Чимин научился этому приему.
Чон выходит из укрытия и спешит за полковником. Следующий незнакомец – его, и парень быстро расправляется с ним, лишая сознания. Это что-то вроде проявления милосердия. Когда возможность есть, Чонгук старается отбирать не жизнь, а всего лишь сознание на ближайшее время. Его взгляд падает на черную маску наемника, закрывающую его нижнюю половину лица, и Чон вдруг осознает – маленький кусочек ткани спасает огромную часть его разума. Знаете ли, легче совершать непоправимое, не видя полностью лица противника.
Чонгук застывает на месте дольше положенного, рассматривая чужие черты, но Инсу грубо поднимает его, ухватившись за лямку рюкзака, и многообещающе смотрит вперед. И тут парень понимает, в чем причина такого странного поведения. Перед ними большие двери, ведущие в лабораторию, без охраны и посторонних. От любимого солдата младшего отделяет тонкая перегородка и ничего больше.
Полковник вновь не растрачивает время и, даже не взглянув на напарника, продвигается дальше. С каждым шагом сердце Чонгука делает кульбит, а в голову лезут непрошенные мысли. Вдруг Чимин уже не дышит? Может он не выдержал испытаний, приготовленных для него ученым? Или возможно его уже намеренно ликвидировали? Нет, такого категорически не может быть. Но все равно заходить в помещение Чону почему-то уже не хочется. Невероятно страшно.
Лаборатория встречает двух мужчин ослепительным светом и белоснежными стенами. Как от первого, так и от второго режет глаза, но Чон не позволяет себе моргать. Столы вдоль стены переполнены пробирками, мерными колбами и высокоточными устройствами. Также здесь находились массивные лабораторные установки, покрытые сетью проводов и стеклянных трубок.
Вполне вероятно, что электричество подведено от генератора, и теперь холодный свет ламп отражается от корпусов приборов и стеклянных поверхностей. В воздухе витает резкий насыщенный запах химических реактивов и крови. В центре помещения Чонгук замечает металлическую кушетку с бессознательным пациентом на ней, а рядом с ним капельницу, тянущуюся тонкой пластмассовой трубочкой к бледной руке.
— У нас неожиданные гости, – очень даже весело говорит Сонмин, вертя в руках металлический скальпель, блеснувший на свету, достает пистолет и наводит на вошедших, поворачиваясь к ним лицом.
Он стоит рядом с кушеткой и выглядит так, будто его отвлекли от чрезвычайно важного дела. Что собирался делать ученый, Чон знать не собирается. Он в принципе не может ни о чем думать и отвести взор от лежащего и беспомощного Чимина в одном лишь легком полупрозрачном халате тоже не в силах. Его вечно непробиваемый солдат выглядит хрупким, бледным, буквально тающим, словно еще мгновение – и он исчезнет. При взгляде на него Чонгуку становится физически холодно и невыносимо больно, до зубного скрежета. Рука сильнее сжимает пистолет, но глаза все так же прикованы к Чимину, единственному маяку, который Чон способен видеть.
— Руки вверх, Сонмин, – грубо командует Инсу, которого тоже вывел из себя вид напарника и товарища по оружию. Его агрессия витает в воздухе, оседая плесенью в легких и порождая дрожь даже в союзнике, но ученый не реагирует. — Пора заканчивать твои игры.
— Мои? Как давно ты переметнулся? – сузив глаза и посмотрев поверх очков, удивленно спрашивает Сонмин, который малость переигрывает – яд так и сочится из его улыбки, отдавая приторной сладостью. Вдруг он поворачивается к Чимину и ласково гладит его по щеке, проводя скальпелем, почти касаясь кожи. — Или дело в этом мальчишке? Он покачнул чашу весов, я прав?
Он попал в точку, Чонгук понимает это весьма ясно, потому как тут же слышит утробный низкий рык полковника, что еле сдерживает себя. Все, что останавливает их сейчас от резких действий – это боязнь навредить Паку.
— Отойди от него, – Чон старается звучать беспристрастно, но у него получается так себе. Голос исходит рябью от ярости, страха и разрывающего изнутри накала, но это волнует меньше всего. Парень, недолго думая, наводит пистолет на ученого и берет того на мушку, пусть это уже давным-давно сделал Инсу. Две пули, куда надежнее одной – это единственное, что успокаивает. Хорошо, что у Чона руки в этот раз не дрожат.
— Тебе стоит более тщательно выбирать союзников, – Сонмин опускает огнестрельное оружие, совершенно не замечая открытых угроз, и обращается уже к Чонгуку, разглядывая при этом лежащего перед ним солдата и явно любуясь им. — Будь на месте Чимина кто-то другой, Инсу был бы в первых рядах моих союзников. Поверь мне.
— Мне плевать. Отойди от него! – Чон выкрикивает, видя, как руку с опасным лезвием подносят к незащищенной шее Чимина, но не может ничего сделать. В этот раз Инсу упускает удачный момент для выстрела, тоже застыв от ледяного ужаса. Одно неверное движение Сонмина – и жизнь вытечет бурным потоком из Пака за считанные мгновения. Выяснять, кто быстрее, пули или ученый, желания нет ни у кого.
— Я изучал анатомию в свое время – не зря ведь я ученый. Если мне не изменяет память, под этой тонкой кожей проходит общая сонная артерия, которая на уровне четвертого шейного позвонка разветвляется на внутреннюю и наружную, – размеренно и мягко вещает Сонмин, будто объясняет студентам основы на свежем трупе. Лезвие скальпеля скользит вдоль шеи, повторяя изгибы артерий, но не касаясь солдата. — Совсем рядом – внутренняя яремная вена, одна из главных магистралей венозного оттока, которая несет кровь от головного мозга.
Сонмин проводит кончиком инструмента по воздуху, в миллиметре от тонкой кожи Чимина, проверяя собеседников на прочность. Хрупкое равновесие между жизнью и смертью может быть утеряно за миллисекунду, один не вовремя сделанный вздох, дрожь в пальцах или внезапное желание – и все.
Чонгук не замечает, как сам перестает дышать, неотрывно следя за движениями ученого и не опуская пистолет. При первой же возможности он выстрелит и только обрадуется этому. Сонмин, начертив крестик в воздухе, поднимает голову, чтобы отметить все ли следят за его маленьким представлением, а после продолжает:
— Если я сделаю надрез здесь, кровь покинет свое привычное русло. Ее стремительная потеря, вызванная разрывом сонной артерии, приведет к критическому падению давления, а затем к ишемии мозга. В условиях кислородного голодания нейроны начнут гибнуть уже через тридцать секунд, а через две-три минуты наступит необратимое повреждение тканей. Повреждение яремной вены приведет к быстрому падению венозного оттока. Летальный исход неизбежен, – ученый, ведущий беспрерывную игру, кружит скальпелем над беззащитным Чимином, который выглядит совсем мальчишкой в этой больничной одежде.
И от бредовых речей Сонмина, болезненно вида Пака и всех прочих факторов у Чонгука душа разрывается в клочья. Он чувствует нечто звериное в своей натуре, пробивающееся наружу и ожидающее правильного момента. Все эмоции, страхи и истерики уходят на второй план, оставляя лишь морозную ясность того, что Чон должен защитить Пака любой ценой.
Выступление сумасшедшего еще не окончено:
— Я все задумывался, почему природа создала столь уязвимое место в организме человека. Открытый доступ, никакой защиты, одна глупая случайность, оплошность, падение или острый предмет. И все, конец. Хотя... Если уж философствовать, то человек в принципе уязвимость в чистом виде.
— Заканчивай нести этот бред и отойди от Чимина! – Инсу разгорается все больше и больше, напоминая ожившее и потрескивающее пламя, в отличии от как никогда холодного и собранного Чонгука, не теряющего концентрацию.
— Нет, так дела не пойдут. Неужели эти склоки обязательны? – Сонмин, видимо, решил, что сумеет найти общий язык с ними, и теперь же выглядит хмурым и огорченным, когда его догадки не подтверждаются. Он смотрит на мужчин в дверях, как на глупцов, которым все надо разжевывать. — Вы не видите, что он ключ ко всему: возможностям, знаниям, будущему? Вам не интересно, к чему это нас приведет?
— Нет, он человек, который заслуживает большего, чем просто быть экспериментом, – монотонно отвечает Чон, следя за колебаниями скальпеля, напоминающего ему маятник.
— Ты ошибаешься. Чимин – не человек, потому что он идеален, в отличие от нас с вами. Его геном – это высшая степень перфекционизма. Когда я узнал о существовании такого экземпляра, то понял, что же скрывал Канджун. Он скрывал целый мир. Чимина лишь подтолкнули к естественной и филигранной эволюции, и нам следует изучить его организм...
— Заткнись. Ты сумасшедший и я не дам тебе угробить его, – Чонгук не выдерживает и грубо перебивает ученого, чьи речи уже сидят в печенках. Он еле сдерживает себя от того, чтобы не нажать на курок и не совершить ошибку, навредив при этом солдату еще больше. Поэтому он говорит все, о чем думает, зная наперед, что Сонмину не понять подлинной сути. — Ты прав только в том, что он идеален, но не в твоем извращенном понимании. Чимин не только набор клеток, не генетический материал или удивительный объект для исследований. Он – тот, кто заслуживает лучшего.
Чонгук говорит слишком много, он не планировал погружаться в настолько личное, но уже сказанное не проглотишь. Громкий мужской хохот взмывает к потолку лаборатории, натягивая до предела нервы Чона. Сонмин не сдерживается в проявлении своих эмоций и в открытую потешается над глупым мальчишкой перед ним, раздумывая, что же такое искрометное выдать в ответ.
Чонгука чужие насмешки не волнуют, его внимание привлекает другое – напарник рядом. Инсу вдруг стал невыносимо тихим, как шрапнель с догорающим фитилем, готовый взорваться и изрешетить поражающими осколками всех в округе без разбору. Но младший не может отвлечься даже на секунду, посмотреть на полковника и узнать причину настораживающего состояния. Беспокойство хватается костлявыми пальцами за плечи парня, шепча на ухо о неизбежности.
Сонмин расплывается в понимающей улыбке и уже было хочет выдвинуть очередное предложение Чону, в котором тот сможет быть возле Пака, как вдруг случается нечто неожиданное. Позади двух мужчин в дверном проеме появляется недоумевающий Хосок, которого первым замечает именно полковник. Инсу молниеносно перехватывает парня, сковывая его настолько крепко, что тот едва может пошевелиться. Без тени сомнения он прижимает ледяное дуло пистолета к виску Хосока и с вызовом смотрит на Сонмина.
— Что теперь скажешь? – огрызается разъяренный мужчина, в глазах которого пламя давно сожрало ученого перед ним. — Будем дальше болтать?
На лице Сонмина не дрогнул ни один мускул, ужасая Чона явным безразличием. Ученый вновь навел пистолет на Чонгука, сощурив глаза и о чем-то раздумывая.
— Кажется, вы переоценили или же, наоборот, недооценили меня, – говорит мужчина, глядя прямо на молчаливого и побледневшего Хосока, который кое-что понял. После сказанного он хочет что-то ответить приемному отцу, но так и не решается. Чон же не может уловить смысл происходящего. В его силах только не упустить из виду Сонмина, чтобы выстрелить сразу же, как представится шанс.
— То, как тебя опекал Канджун, натолкнуло меня на мысль, что, возможно, клад все это время был у меня под носом, но нет, – вся дурашливость и снисходительность разом исчезают из тона Сонмина, оставив лишь жестокость, обращенную в сторону сына. Инсу в это время продолжает держать Хосока, недоумевая от сказанного так же, как и Чонгук. — Думаешь, мне нужен был приемный ребенок? Меня поставили перед фактом, что я должен следить за тобой, и ничего толком не объяснили.
— Отец, но я ведь могу быть полезным, – Хосок наконец-то так отчаянно и трусливо с надрывом хрипит, до конца не веря в то, к чему все идет. Его глаза бегают по помещению, пытаясь зацепиться хотя бы за что-то, но находят лишь бессознательного Чимина на кушетке и застывают на нем. — Возможно, мои анализы...
— Я не вчера родился. Конечно, я проверил твою кровь, – раздраженно обрывает его Сонмин, переводя дуло пистолета на Инсу. — Ты самый обычный, хотя чего ожидать? Ты всегда был разочарованием.
Хосок хватает ртом воздух не из-за сдавливающей горло руки полковника, а из-за осознания – следующих событий не сбежать. Он обращается вдруг не к удерживающему его человеку или тому, кого он называл отцом. Нет.
— Чонгук, комната под этой, – его голос звучит умоляюще, прямо как тогда в госпитале в их последний день на военной базе. И эти глубокие чувства, просьба и печаль, заставляют младшего оторвать взор от своей неизменной цели и встретиться глазами с Хосоком. — Забери Юнги.
Два слова слетают с уст мужчины в тот момент, когда Чонгук смотрит на него. Младший подмечает бледность чужой кожи, усталость в опущенных уголках рта, осознание ошибки, мелькнувшее в глазах, предательства и той исковерканной любви, к которой стремился Хосок всю жизнь. И в эти мгновения, когда мысли бегут быстрее реальности, младший успевает подумать много о чем: что ему сказать, как поступить, стоит ли помочь этому человеку выбраться или же отвернуться от него. А после звучит выстрел, рушащий до основания все рассуждения. И багровая кровь щедро забрызгивает лицо Чона, рисуя перед ним неизведанную и жуткую картину. В ушах шумит собственная жидкость, гоняемая сердцем по сосудам, и парень теряет слух, часто моргая от произошедшего.
Он видит, как Инсу по инерции отшатывается назад, упираясь спиной о стену, но не отпуская Хосока. Того самого Хосока, который смотрит на Чонгука уже стеклянными глазами, теряющими свой былой блеск, пока его голова напоминает кровавое месиво, заливающее полковника. Кровь повсюду: она окропила безжизненное тело, мужчину, держащего его, и Чона, стоящего рядом.
Инсу, наверное, громко кричит, ибо его рот широко открыт, а на лице гримаса боли, указывающая на ранение. Чонгук дает себе долю секунды, чтобы собрать всю злость и направить ее в нужное русло, и отворачивается от напарника, скатывающегося по стенке вниз на пол и оставляющего длинный бордовый след на белоснежной плитке.
Чон не медлит, потому что перед ним именно та возможность, которую он так жаждал. Парень находит Сонмина мгновенно, пытаясь успокоить свой разум, находящийся в состоянии шока, и тело, сопротивляющееся рассудку, и вспомнить, как следует целиться. Сквозь шум, страх и ужас в его голове прорезается собранный и четкий голос Чимина, рассказывающего ему основы стрельбы.
«Оружие — это продолжение тебя. Никогда не убирай из уравнения вес пистолета и отдачу. Земля – твоя опора, а сила у тебя в верхней части туловища, напряги плечи и руки».
Пак, принося спокойствие и уверенность в движения младшего, дарит Чонгуку нечто многогранное одним только воспоминанием о мягкости рук, искренней улыбке и светлом смехе. Все это превращается в силу, которой всегда был сам Чимин. Невероятная мощь наполняет Чона, без сомнений нажимающего на курок. Еще одна пуля достигает цели, пролетев по заданной траектории. И только после того, как Сонмин падает на пол, роняя злосчастный скальпель и пистолет, Чонгук может выдохнуть.
Крик ученого наконец-то возвращает сознание младшего в реальность, и парень слышит все и видит так четко, как никогда ранее. Шумное дыхание, командный голос Инсу, фразы которого не разобрать, стальной привкус крови на губах, ее резкий запах, и, конечно же, возгласы Сонмина, пытающегося добраться до оружия. Все наполняет парня жизнью и смертью одновременно, напоминая о том, что нельзя медлить и списывать со счетов противника слишком рано.
Чонгук пытается не думать, чья кровь у него во рту, не смотреть за спину и не замечать свое отражение в какой-нибудь зеркальной поверхности. Парень оказывается стремительно быстро над распростертым на полу ученым, но не чувствует никакой жалости. Не тогда, когда Чимин выглядит полумертвым в этом ярком освещении. Чон отталкивает ногой пистолет под стол, чтобы Сонмин не подумал поднять его вновь, и берет скальпель в руки, бросая в металлический лоток. Убедившись, что противник беспомощен и не способен подняться, парень наконец-то поворачивается к Чимину, боясь увидеть неизбежность в лике старшего.
Его сомкнутые веки, сжатые губы, потерявшие сочные цвета, сухая пергаментная кожа и глубокие синяки под глазами – Чимин лишь тень себя прежнего. Боль невидимой стрелой от вида старшего прознает сердце Чонгука, у которого подкашиваются ноги. Он замечает торчащую в сгибе локтя тонкую иглу, соединенную прозрачной трубкой с капельницей, по которой медленно стекает темно-красная жидкость. Густая алая масса уходит в стерильный пакет, подвешенный на металлический штатив. В другую руку воткнута капельница с неизвестными лекарствами. Вены на руках Пака слегка вздулись от давления, а сам солдат выглядит безвольной куклой, прикованной к столу одними лишь тонкими трубками. Чонгук бережно вытаскивает из его вен иглы, стараясь не поддаваться агрессии от вида выкаченной из старшего крови, и, наскоро заклеив места укола, нащупывает сонную артерию. Сердце бьется равномерно и спокойно, вселяя веру в лучшее.
Убедившись, что Чимину в данный момент ничего не угрожает, Чонгук решается осмотреть помещение и наконец-то повернуться назад. Туда, где возле входной двери остались двое людей. Кроваво-белая комната похожа на оживший кошмар. Алые краски запятнали белое полотно, делая всех присутствующих соучастниками одного преступления и соединяя их в едином ужасе, который будет преследовать годами.
Инсу больше не кричит и даже не пытается выбраться из-под веса навалившегося на него тела. Чон бросает еще один взгляд на Сонмина, который старается остановить обильное кровотечение, и, держа его на прицеле, отодвигает кушетку с Чимином в противоположную от ученого сторону, чтобы подойти к командиру Чо. Как-никак сейчас они напарники. Чонгуку нужно убедиться, что случившееся уже не исправить.
Он знал Хосока недолго и не уверен, что знал настоящего его. Некоторыми его поступками младший восхищался, некоторые же ему наоборот были противны, но голос этого мужчины все еще стоял в ушах Чона. Свое последнее желание, финальную реплику он без раздумий отдал Юнги.
Глупость это или же преданность – решать не Чонгуку, но что-то в его душе ноет от понимания роковой истины. Подойдя еще ближе, парень садится на корточки – он не ошибся. И да, кровь на лице не была для него достаточно веским доказательством.
Хосок туманно смотрит куда-то в пустоту, его лицо расслаблено и спокойно, а тело еще теплое, когда младший так бессмысленно проверяет пульс на шее. Чонгук знает, что такое утрата и что она оставляет после себя. Последствия не проходят со временем, их отчетливые контуры понемногу стираются, ведь мозг пытается уберечь человека. Чон закрывает залитые кровью глаза ушедшего из жизни двумя пальцами, надеясь, что мятежная душа этого мужчины найдет упокоение.
Младший за мгновение до произошедшего заметил в чужих глазах осознание того, что должно произойти, и вину за содеянное. Чонгуку не почудилось. Хосок понял, какое решение принял Сонмин, после первой же его фразы и не пытался бежать. Он знал, что все равно уже мертвец и за дверью его ждут зараженные. Чон аккуратно просовывает руку под мокрую макушку, прямо в бордовое месиво, и перекладывает мужчину на пол, как только что уснувшего ребенка, который слишком чутко спит. Парень задерживает взгляд на нем еще на пару секунд – не потому, что может помочь, а ради самого себя. Чтобы запомнить, к чему порой приводит осознанный выбор, и навсегда сохранить в памяти человека, оставившего глубокий след в жизни Чона.
А после младший, проверив на месте ли Сонмин, наконец-то поворачивается к Инсу, выбравшемуся из-под чужого веса. Полковник, сцепив зубы, изо всех сил пытается не стонать от боли, простреливающей до самых кончиков пальцев, и здоровой рукой направляет пистолет на раненого ученого. Просто ради безопасности. Чонгук откладывает оружие и достает небольшую аптечку из бокового кармана рюкзака.
Как он сперва и подумал, пуля, выпущенная Сонмином, прошла насквозь, задев не только Хосока, но и позади стоявшего полковника. Плечо командира Чо выглядит ужасно, а виновница торжества, кажется, застряла в кости, потому как место выхода Чон не нашел – на обратной стороне плеча сухо. Достав нож Чимина, младший без промедления разрезает всю мешающую ткань, отмечая, что раненая рука полковника теперь висит вдоль туловища беспомощной плетью. Легкие не задеты, и на этом спасибо.
Чон замечает, как мелко дрожат его пальцы и ощущает неуместную эйфорию, вскружившею ему голову. Хочется широко улыбаться, пока сердце грохочет в два раза быстрее нормы, а еще выпрыгнуть из окна и закричать во всю глотку. Подобная нездоровая реакция не признак страха или сумасшествия, а всего лишь воздействие мощного выброса адреналина. Чонгук пытается восстановить сорванное дыхание, ведя в уме обратный отсчет, пока, зафиксировав руки, слой за слоем накладывает тугую давящую повязку на ранение. Хорошо хоть Инсу не сопротивляется, пусть и корчится, скорее всего, от надобности принять помощь младшего, а не от наличия боли.
Время от времени Чон поглядывает на Сонмина, стонущего в углу в луже собственной крови. Нет, Чонгук не промазал и не ошибся, потому что от всего сердца хотел доставить ученому настоящие страдания. Убить Сонмина быстро – это то же самое, что и помиловать его, а на подобный акт милосердия по отношению к этому человеку парень не готов и вряд ли будет.
— Не думал, что ты такой жестокий, – Инсу в два счета разгадал замысел младшего и теперь злорадно улыбался. Наконец-то его кровь перестала проступать сквозь бинты, и младший наскоро спрятал аптечку обратно в рюкзак, вставая на ноги.
— Обычно нет. Сможешь подняться?
— Обижаешь. Бери Чимина, и уходим, – полковник звучит очень даже весело, невзирая на ситуацию и серьезное ранение, лишившее функциональности его руку. Он поднимается, игнорируя головокружение и держа пистолет наведенным на Сонмина, и ступает следом за младшим, что беспрекословно на сей раз слушается его.
Подойдя к кушетке, Чон замечает на столе пробирки, заполненные кровью Чимина и подготовленные для дальнейших исследований. Недолго думая, он сметает их на пол, отчего те вдребезги разбиваются, а алая жидкость разливается под подошвами мужских ботинок.
— Нужно уничтожить все, – делает вывод младший, осматривая лабораторию на наличие еще заполненных красным емкостей. — Это привлечет зараженных, которые ищут Чимина, и собьет их со следа.
Инсу, согласившись с этим решением, снимает с металлического штатива пакет с кровью и молниеносно разрезает его ножом. Пол обретает бордовый оттенок, а металлический запах сгущается, оседая на языке и заставляя плотно сжать губы. Чонгук в это время, стараясь не поддаваться слабости, оказывается подле солдата и осторожно бьет его по щекам, чтобы привести в чувства.
Младший никогда не боялся вида крови, но теперь от осознания, что вся эта жидкость принадлежит Паку, ему становится дурно. Чимин не спешит просыпаться, издавая мучительный стон и сжимая губы, словно пытаясь унять боль. Поэтому Чон бережно поднимает его корпус и усаживает на кушетку, думая о том, как лучше поднять старшего на руки и вынести из этого кровавого ада.
— О нем знают. Его найдут рано или поздно. Мечтайте о спокойной жизни, но большего не ждите, – слышится глумливое шипение Сонмина, который дополз до стены, уперся об нее спиной и сейчас пытается остановить кровотечение, закрывая рану голыми руками. Но Чонгук не обращает на него внимания, беря на себя вес старшего и продолжая попытки привести его в чувства. Потому что, кажется, по ту сторону век Чимин видит леденящие душу кошмары.
Инсу как раз закончил с истреблением всех материалов, приготовленных Сонмином, и хрупкого оборудования. По помещению будто ураган пронесся, и мужчина радостно улыбается после проделанной работы, подходя к Чону, чтобы помочь ему. Парень же случайно встречается взглядом с ученым, когда кладет голову Чимина себе на плечо, и подмечает, что тот не выглядит сломленным или проигравшим. Нет, наоборот, истекая кровью, Сонмин вовсю злорадствует.
— Не думай, что все кончено. Будут другие энтузиасты вместо меня, – с явной угрозой произносит он, пока между его пальцами вытекает жизненно важная жидкость. Его слова звучат как пророчество и неожиданно глубоко цепляют младшего. — Власти нужен человек, чтобы творить его руками.
Чонгук не хочет ничего говорить, потому что понимает – все сказанное правда. Как бы ему ни хотелось верить, что после того, как он избавится от одного назойливого ученого, преследования Чимина прекратятся, он не может себя обмануть. Тем более, если знание об уникальности Пака доступно другим. Но полковник настроен более радикально и менее сговорчиво решать проблемы.
— Закрой рот или я выстрелю тебе прямо в него! — кричит Инсу, подходя ближе к ученому, и угрожающе трясет пистолетом, пытаясь усмирить умалишенного. Сонмин дергается и что-то отвечает, от чего полковник явно приходит в раздражение и с брезгливостью пинает тело противника.
Но Чонгук перестает следить за этими двумя и слушать их обмен любезностями, потому как любимое тело в его руках оживает, двигаясь в истерике и пытаясь выбраться из плена. Младший с замиранием сердца смотрит на лицо Пака, придерживая его голову за затылок, и видит, как тот с усилием открывает глаза, щурясь от интенсивного освещения.
— Эй, привет, я здесь, – с нескрываемой дрожью и обожанием шепчет Чон, только сейчас понимая, как же сильно он скучал. Эта невероятная мощь навалилась на него разом, отчего парень чуть не падает коленями на пол прямо в кровь, а пустота в груди заполняется темными родными глазами и их сверкающим блеском.
Чимин очень медленно приходит в себя, не сразу понимая, кто стоит перед ним. Но, услышав мягкий голос, он перестает бороться с чужими руками, отталкивать и, наоборот, льнет к телу рядом. Старший выглядит как никогда слабым и потерянным, пугаясь каждого шороха и изумленно смотря на потрепанного, измазанного грязью и кровью Чона.
— Это не сон? – хрипит Пак, сжимая до белых костяшек плечи младшего, пока тот опускает его ноги с кушетки. Босые ступни выглядят невинно-белыми, и ставить их на ярко-красный пол – настоящее преступление.
— Нет, мой хороший. Это реальность. Давай найдем тебе обувь, – ласково лепечет Чонгук, будто ребенку, вертя головой в поисках одежды старшего. Та находится в мусорке в углу, но переодевать Чимина нет времени. Поэтому Чон надевает на ноги Пака армейские ботинки, с которыми он не смог расстаться, и накидывает куртку на плечи поверх больничной рубашки. Старший беспрекословно слушается, успокаиваясь под влиянием теплого голоса и мягких касаний, и приходит в себя, осматриваясь и вспоминая события последних часов.
— Что ты здесь делаешь? – вдруг резко и недовольно спрашивает он, ловя взор младшего в тиски, отчего Чонгук аж застывает. — Никто не пришел бы за мной сюда. Это смертельно опасно.
— Но я – не они, – осознав, что чужое негодование не что иное, как волнение, с твердостью отвечает Чонгук, запуская пальцы в чужие волосы.
Он вспоминает, как ругался со всеми накануне, как его пытались переубедить и как он чуть было не подрался с Инсу. Но все же, он пошел против всех напролом прямо в пекло за Паком, убедив полковника помочь ему. Хотя Чон подозревает, что в принятии решения для Инсу чувства к Чимину тоже играли большую роль, но это неважно.
Потому что больше всего на свете парню хочется прикоснуться к этим обезвоженным бледным губам хотя бы на миг, восстановить внутреннее равновесие и удостовериться, что между ними с Чимином все хорошо. И так бы и было, если бы вышеупомянутый мужчина не оказался слишком близко и не начал раздражающе щипать младшего под ребрами, возвращая в реальность.
— Поворкуете потом, голубки, – злобно гремит Инсу, а нотки первобытного страха в его голосе заставляют Чона встрепенуться и забыть обо всех своих мечтаниях. Полковник выглядит так, будто увидел саму смерть во плоти с косой при взгляде куда-то за спину младшего. Туда, где находится входная дверь. — У нас тут, кажется, намечается очередная проблема.
Чонгук не понимая, о чем бормочет полковник, поворачивает голову туда, куда неотрывно глядит мужчина, хотя делать это не хочется совершенно. Увидев единожды, младший больше не может отвести взгляда, ведь на его глазах происходит невозможное – Хосок шевелится. Именно тот Хосок, у которого нет половины головы, дыхания и пульса. У которого Чонгук констатировал смерть, которому закрыл глаза и простился с ним, прощая и прощаясь.
Даже Сонмин замолкает, ошарашенно таращась на приемного сына, который нервно двигается, лежа на полу. За кушеткой, столами и уцелевшими инструментами не разобрать наверняка, что происходит, но Чонгук уверен как никогда, что происходящее катастрофически непоправимо для всех них.
— Тихо двигайся к окну, – полковник шепчет Чону, у которого душа давно ушла в пятки. Младший еле заметно кивает и, придерживая за талию Чимина, помогает ему спуститься с кушетки, а после мелкими шагами боком двигается с ним в направлении окна. Потому что другого выхода для них нет, а дверь уже даже не альтернативный вариант.
Как вдруг мертвец дергается и тишину разрывает громкий треск костей. Не отрывая глаз, Чонгук видит, как Хосок выгибается дугой назад, запрокидывая голову, а его глаза заливаются кровью, поглощая зрачки. Его позвоночник издает оглушительный хруст, ломаясь, а кожа пульсирует волнами, будто под ней что-то ползает, углубляясь в мышцы. Вены на видимых участках тела вмиг набухают и чернеют, выступая над кожей – Чонгук уверен, что теперь в них течет совсем не кровь.
Руки Хосока простреливает судорога, а на месте ногтей, расслоившихся и отпавших, разрастается новый плотный слой, создающий длинные и острые когти, прямо как у хищника. Звук раздробленных костей не смолкает, оповещая о множественных переломах. Все тело мужчины ходит ходуном, кости расширяются, выходя из суставов, мышцы рвутся, как бумага, а потом все срастается в новой манере, перекраивая человека на нечто иное. Крепкое, мощное и чудовищное.
Все человеческое умерло с последним вздохом, и тогда Хосок перестал быть собой, растворяясь в отвратительной и неподвластной мутации.
Чонгук не перестает наблюдать, как постепенно исчезают последние черты знакомого ему человека, чье лицо становится неузнаваемым с мощной челюстью и громадными клыками, а тело превращается из людского в звероподобное, становясь на четыре мощные лапы. Гипертрофированные мышцы бугрятся под лоскутами кожи, закрывая каркас и органы существа, которое ведет мордой, вдыхая все изобилие запахов. Его слюна капает на пол, смешиваясь с кровью парня, который умер минутами ранее.
Все верно. Хосок исчез, ушел из этого тела задолго до того, как мутация поглотила его. Так хочется думать Чону, по крайней мере. Он надеется, что душа успела улететь, сознание освободилось и не кипит в муках сейчас где-то взаперти этого монстра.
Существо не похоже ни на один из видов зараженных, ни на чудовищ, что находились в грузовике, ни на тех, которых рисовал Хосок в своих комиксах. Внутреннее чутье подсказывает, что этот мутант намного хуже... И бежать бесполезно, когда он поднимает голову и издает громкий утробный рык.
Но все же Чонгук и его товарищи – люди, которым свойственно сражаться, даже когда нет надежды. Именно поэтому Инсу открывает настежь окно и подсаживает Чимина, помогая ему опуститься на крышу пристройки. Чонгук перед тем, как прыгнуть вслед за полковником, бросает прощальный взгляд на монстра, чтобы удостовериться в том, что Хосок исчез.
И да, это так. Встретившись глазами с тем, что выполняет функцию зрения у этого существа, парень убеждается – в изуродованном теле не осталось ни капли рассудка или души. Только хищный голод и безразличная холодная жажда уничтожения. А Хосок свободен.
Тут чудовище бросается вперед, заметив живого человека перед собой, и за мгновение вонзает в него одновременно когти и зубы, двигая массивными челюстями. Сонмин воет от боли, но не в силах сопротивляться. Его собственное творение пожирает его заживо в буквальном смысле. Ужасная, залитая кровью, криками и агонией картина, от которой сложно отвернуться. Ученый в итоге перестает кричать, только когда его голову откусывают всего за один раз, а существо продолжает трапезу, решив доесть ее вместе с костями.
Чонгук с мыслью, что от Сонмина останется только кровавое пятно на полу, прыгает на крышу и стремится догнать своих медлительных напарников. Стук ботинок о металлическую поверхность повторяет звучание сердца и немного успокаивает парня, который боится оборачиваться. Чон смотрит вперед, где Чимин с порозовевшими щеками уже самостоятельно и бодро бежит рядом с Инсу. Солдат выглядит посвежевшим, активно подгоняя раненого полковника, волочившего беспомощную руку. И вот он, стоя у края крыши, поворачивается к младшему, несущемуся на всех парах к нему, но вместо счастья и нежности на лице Пака отражается ужас.
Чонгуку становится все понятно за долю секунды, даже не надо смотреть назад. Существо закончило с Сонмином и выбралось из здания, преследуя убегающую добычу. До Инсу и Чимина Чону остается всего пара метров, это несколько мгновений, но все еще слишком мало для спасения и много для надежды.
И тут случается неожиданное. Младший успевает только моргнуть, как Пак оказывается уже возле него, молниеносно преодолев расстояние, и хватает его за руку, не отрывая взгляда от того, что остановилось за спиной Чонгука.
— Спускайся с Инсу вниз, – еле слышно произносит Чимин, заставляя парня отшатнутся от осознания того, что его возлюбленный собирался сделать.
— Ты в своем уме? – сдержать вскрик получается с трудом, а лицо кипит от резко поднявшейся температуры. А во всем виноваты кадры недалекого будущего, предоставленные фантазией Чону, где монстр рвет Пака на части и поглощает, прямо как ученого.
— Ты знаешь, что я отличаюсь, – стоит на своем Чимин, еле заметно поглаживая большим пальцем запястье младшего. — Только мне это под силу.
— Я не уйду, – но Чонгук не способен смириться с таким исходом, поэтому резко отдергивает руку, вырывая из чужого теплого плена и поворачивается лицом к монстру, сидящему на оконной раме, как птица на жердочке.
Чон не ради собственного спасения преодолел столько трудностей, прошел сквозь огонь, воду и орду зараженных, обмазался грязью, убивал и подставлял под угрозу товарищей. Все это было ради Чимина, который, кажется, свою жизнь ни во что не ставит, в отличие от младшего, считающего ее бесценной.
Решение остаться рядом и помочь одолеть неодолимое кажется самым крепким и неоспоримым, но только до того момента, когда Чимин поворачивает лицо к младшему и ловит его глаза своими. Такими теплыми, бездонными и искренними. Они – распахнутые окна, в которых отражается весь мир для Чона, и сейчас они глядят с мольбой, уверенностью и любовью. Как никогда до этого.
— Пожалуйста, Чонгук, – шепчет одними губами старший, заставляя выпасть из реальности и ощутить силу той власти, которой обладает Чимин. И дело тут не в специфических белках, мутациях или генетике. Пак – это особенная сила для одного единственного человека.
Именно поэтому Чон идет наперекор здравому смыслу и слушается солдата, поворачивая протестующее тело к Инсу и уходя без всяких прощаний. С каждым шагом он ускоряется, боясь передумать или струсить, и укрепляет шаткую веру в лучшее.
Полковник не находит что сказать, когда младший оказывается рядом, и тоже игнорирует оставшегося позади Пака, спрыгивая с крыши на мусорный бак. Чон следует за ним, перед этим осмотрев местность. Зараженных по близости всего пара штук, мутированных тварей из клеток не видно. Видимо, у них своя охота, что очень кстати. Оказавшись на асфальте, Чон не выдерживает и поднимает голову вверх, услышав долетающие звуки начавшейся драки. Крыша гудит из-за стычек чудища и Чимина, оповещая о том, что этим двоим стоит выбрать другую площадку.
Чонгук поворачивается к Инсу, чтобы обсудить дальнейшие действия, но видит расплывающееся кровавое пятно на бинтах и быстро меняет тактику. Мужчина перед ним пребывает в шатком состоянии и может свалиться в обморок в любую секунду. Нужно действовать быстро. Младший подхватывает полковника под здоровую руку, чтобы тот смог на него опереться, и быстрым шагом направляется к первой же бросившейся в глаза машине наемников.
В этот раз ключ зажигания искать нет ни времени, ни желания. Чонгук, стараясь не отвлекаться на действия позади, достает нож и наскоро обматывает его одной из своих футболок. Метод, который он собирается использовать, довольно грубый, но придумывать хорошую стратегию Чон не настроен.
Полковник наваливается телом на машину, придерживаясь здоровой рукой, и молча наблюдает за отчаянными попытками младшего разбить боковое стекло. Наконец-то после нескольких провальных ударов в угол, стекло трескается и рассыпается, оставляя крохотные ранки на руках парня, которые тот даже не ощущает.
— Ты сможешь завести машину? – мимоходом спрашивает он у мужчины, открывая дверцу.
— Ты реально придурок. Я руку не чувствую, – бурчит Инсу без привычной агрессии и садится на водительское сиденье, сдерживая стон из-за прострелившей плечо боли.
— Ладно, разберемся по ходу дела, – мысли в голове Чонгука мечутся как умалишенные, не зная, какую проблему решать первой, как вдруг парень слышит грохот.
Резко обернувшись, младший замечает упавшую с крыши груду переплетенных конечностей чудовища и Чимина, которая вмиг рассыпается на составляющие. Пак отскакивает в сторону, как и монстр. Оба тяжело дышат и ходят кругами вокруг друг друга, не отвлекаясь ни на что. Одинокие зараженные не вмешиваются, а наоборот меняют изначальный курс, уходя подальше, словно чуя опасность от мутанта. Даже близость такого желанного Чимина остается без их внимания.
В руках солдата на свету блестят ножи, которые он, видимо, забрал у полковника при первой же возможности. Пак напряжен до предела и натянут, словно тетива, готовая выпустить стрелу. Монстр раскрывает свою пасть, наполненную тремя рядами острых зубов, и клацает ими, скребя когтями по асфальту, на котором остаются глубокие отметины.
При дневном освещении Чон может во всей красе рассмотреть потемневшие ошметки кожи, обугленные мышцы и изуродованный скелет существа. Перед тем, как первым броситься вперед, оно вскидывает голову, вдыхая во все легкие аромат Чимина, и утробно рычит. Пак не дрожит и не выглядит испуганным, его больничная рубашка разрезана между ног, чтобы не сковывать движения. Солдат вовремя уходит в сторону, отчего чудовище промахивается, и в свою очередь задевает лезвием его тело по касательной. Остается лишь царапина, ведь монстр даже глазом не ведет на провокацию, беспрерывно меняя траектории и вновь бросаясь на человека. Чимин тоже не делает пауз, его движения как никогда точные, мощные и хищные. Солдат напоминает того же зверя, только в человеческом обличии.
Монстр бездумно целится клыками в уязвимые места – шею, живот или конечности, но Пак перегруппировывается, выбирает другую тактику и заставляет существо отступать. Защита сменяется нападением, бой ведется на равных, но все же Чон видит незначительное отличие. В холодном расчетливом взгляде солдата находят место рассудок и стратегия. А еще увлечение сражением. Чимин напоминает маленького ребенка, которому наконец-то интересно играть с новой игрушкой.
Чонгук примерзает стопами к асфальту, широко открыв рот. Происходящее перед ним выше всякого понимания, да и не для него одного. Даже бывалый вояка, Инсу, чувствует первобытный ужас, понимая, что он в этой схватке давно был бы мертв.
Движения Чимина, его реакция, точность, сила, скорость – все на совершенно новом уровне. Определенно, Пак является сверхчеловеком, который находится наравне с уродливыми и гипертрофированными мутантами. Очередной неожиданный его выпад – чудовище отскакивает назад и вновь бросается в атаку, пытаясь достать до Пака когтями.
Чону кажется, что лезвие ножа звенит, рассекая воздух, когда солдат нагибается и уходит под монстра, чтобы добраться до своей цели. Одна из лап чудовища подгибается, а оно громко ревет, впадая в отчаяние и бросая все свои силы, чтобы убить противника, но бой для него уже проигран.
Чонгук и не заметил, как Чимин перерезал сначала одно Ахиллово сухожилие монстра, а затем второе. Лишь увидел, как конечности мутанта стали бесполезными, но Пак не останавливается на достигнутом, извиваясь, словно вьюн, и уходя от угроз.
Он не танцевал, нет, он был танцем, опасным, резким и смертельным. Один за другим удары ножами обрушиваются на корпус монстра, скользя между ребрами к нутру. Кровь хлещет из ран, а рев заполняет собой всю округу, заставляя Чона закрыть руками уши. Кажется, барабанные перепонки способны разорваться от такой громкости, не выдержав напора.
Чимин вновь уходит от тяжелого удара, оставив одно из орудий в теле мутанта, и перекатывается в другом направлении. А после поднимается как ни в чем не бывало, перехватив в руке оставшийся клинок. Чудовище стало медлительнее – это заметно даже для зрителя, но и Пак устал, его плечи поникли, а ноги подкашиваются. У Чона закрадывается мысль, что сказываются на организме старшего чрезмерная нагрузка и недавнее «лечение» Сонмина.
В любом случае солдату надоедает играть, и он делает очередной ложный выпад, на который существо тут же ведется. А дальше Чимин меняет траекторию своего тела и одним движением всаживает нож по самую рукоятку в череп мутанта. Чонгук давно перестал дышать, растворившись в происходящем.
«Слишком медленно», – читает он по губам старшего, ощущая как по собственному телу ползут мурашки. Нет, Чон не боится Чимина, он боится за него, а еще восхищается им. Младший до последнего не может отвести взгляд от Пака, рискнувшего и подставившегося под удар мутанта. Вместе с его лезвием острые когти пронзают бедро солдата, а из груди Чонгука вырывается испуганный крик. Чимин даже не оборачивается на него.
Мутант умер мгновенно, и его тяжелая и массивная туша тогда же рухнула прямо на Пака. Чон ничего не может сделать, кроме как сорваться с места, не отрывая глаз от ослабшего человека, распластавшегося на асфальте под весом противника.
Сердце останавливается от одной мысли, что Чимин не дышит. Подбежав, младший падает на асфальт, игнорируя боль в коленях, и берет в дрожащие ладони голову солдата. Он невероятно бледен, но все еще жив. Поверхностное дыхание и частое сердцебиение немного успокаивают Чона, пытающегося вытащить бессознательного Пака. Борясь с мертвым чудовищем за каждый сантиметр, парень все же побеждает, оттаскивая хена подальше с поля сражения. Мало ли, вдруг этот мутант решит возродиться вновь.
Смотреть на большое кровавое месиво на бедре Чимина физически больно, но Чонгук разберется со всем постепенно. Подняв на руки солдата и подхватив его под коленями, парень устремляется обратно к машине, где Инсу уже открыл дверь заднего сидения.
Аккуратно положив Пака, Чонгук тут же достает заканчивающийся бинт и начинает наскоро перевязывать рану, как тут же слышит рев зараженных. Те, видимо, осознав, что угроза миновала, спешат возвратиться, чтобы добраться зубами до желанной добычи, которая сейчас так удачно истекает кровью и не может защищаться. Когда бинт в руках заканчивается, Чон крепко его завязывает и закрывает двери, оставляя Чимина внутри машины.
Есть еще одна нерешенная задача – просьба, о которой невозможно забыть.
— Я пойду за Юнги, – младший ставит полковника перед фактом, доставая пистолет и проверяя обойму. В ответ слышится молчание, отчего возникает мысль, что Инсу тоже решил потерять сознание. Но тот смотрит на Чонгука, не моргая, и продолжает молчать. — Хочешь начать спорить?
— Нет, – мужчина, стараясь как можно меньше шевелиться, достает свое оружие и сжимает уцелевшей рукой. — Хочу сказать, что, кажется, у меня бред. Иначе победу Чимина я объяснить не могу.
Чонгук не может не согласиться, ведь увиденное ранее уже сейчас кажется немыслимым. Словно яркая галлюцинация, столь неуловимым, сильным и безжалостным был солдат.
— Охраняй его, – безапелляционно приказывает Чон, хоть и так знает, что полковник сделает все возможное.
Агрессия рвется из младшего наружу бурным потоком, потому что парень зол на мертвого ученого, его возможных последователей, тварей, бродивших вокруг, ранения напарника и даже на бессознательного Чимина, который потерял слишком много крови. Поэтому Чонгук пафосно наставляет заряженный пистолет на здоровое плечо Инсу и монотонно добавляет, чувствуя уверенность в том, что готов исполнить свою угрозу:
— Или я выстрелю в твою вторую руку.
— Давай вали уже, – мужчина откидывает голову на сидение, не восприняв всерьез такой выпад. Его нервы тоже сдают, рот кривится в ухмылке, а слова сочатся концентрированным сарказмом, — Если что, я буду ждать тебя здесь.
Разговор подстегивает Чонгука, и он чувствует прилив сил, отворачиваясь и возвращаясь в то самое здание. Правильно, лучше злость, чем беспомощность. Лучше взрыв эмоций, чем истощений. Лучше погрязнуть под тонной адреналина с дрожащими руками, сумасшедшей улыбкой и кайфом в глазах, чем опустить руки. Чон сможет вытащить всех, костьми ляжет, но вывезет их из чертового ада.
Правда, всех, кроме Хосока.
***
Юнги вытащили за шкирку из тревожного сна. Его рука потеряла чувствительность и теперь неприятно колола, желудок переворачивался вверх дном, как барабан стиральной машины, перекидывая остатки еды и желудочный сок. Мужчине казалось, что его сейчас вырвет, а голова расколется на части, как разбитая посуда, которую можно только выбросить.
Но что же способствовало резкому пробуждению? Очень скоро Мин сообразил, кто был тому причиной, увидев перед собой грязного с головы до ног, раскрасневшегося, с блестящими глазами и дышащего горячим паром Чонгука. Юнги тут же ощутил, как жжет щеку, и прикоснулся к ней – жар кожи передался ладони. После мужчина перевел взгляд на ладонь младшего.
Все ясно: ничего, кроме пощечины, чтобы быстро привести в чувства бессознательного товарища, парень не придумал. Но Мин даже не сердился, с трудом собирая, словно головоломку, последние события. До обрывков воспоминаний приходилось с усилием дотягиваться и сшивать невидимой нитью, чтобы восстановить хронологию.
Юнги схватился за голову обеими руками, как вдруг его начали жестко трясти за плечи. Только теперь он понял, что Чон пытается докричаться до него, но не слышал его голос. Голова туго соображала, словно перегруженная оперативная система, которой для запуска нужны десятки минут.
— Ты что оглох?! – наконец-то раздражительный и злобный тон младшего раздается прямо возле уха Юнги.
— Меня чем-то накачали, – слабо отвечает Мин и поднимается на ноги, разминая руку, которая все еще болезненно покалывает. Головная боль кружит мужчину на быстрых каруселях, поэтому он пытается зацепиться за диван, но промахивается, чуть было не падая. Чон успевает схватить Юнги крепкой ладонью и удержать в вертикальном положении.
— Пора уходить, срочно, – все так же строго произносит Чонгук, буквально силой выволакивая Юнги к входной двери, не давая ему ни минуты на то, чтобы восстановить контроль над телом и разумом.
Мин не сопротивлялся и плелся безвольной куклой за младшим, пальцами массируя виски. Заметив, что мужчина начал приходить в себя, Чонгук отпустил его и пошел впереди, внимательно заглядывая за каждый угол и держа наготове пистолет.
Юнги пребывал в плену головной боли, щурясь каждый раз, когда она била наотмашь в сочетании с калейдоскопом воспоминаний. Заметив взором чужую одежду на себе, Мин захотел что-то спросить, но сразу же нашел ответ в недалеком прошлом. Перед глазами пролетел их с Чоном маршрут до университета, понимание, что они расстались возле общежитий, а после встреча и весьма неприятный разговор с Хосоком. Через энное количество времени Мин был окружен наемниками и просто следовал их приказам. И в итоге он оказался в этом самом здании, в котором его безжалостно бросили.
Вместе с прошлым пришли и все те спутанные в клубок противоречивые эмоции, разрушительные чувства и разрывающее надвое решение отпустить возлюбленного. В груди больно сдавило – сердце закричало, стараясь выжить, но пуская по венам трупный яд от очередного предательства. Это именно Хосок всадил иглу со снотворным в шею Юнги, но вот к чему такие сложные манипуляции, Мин понять не мог.
Ступеньки лестницы стали двоиться, усиливая тошноту и головокружение, и мужчина уже сам схватился за Чонгука, наваливаясь на него. В брошенном вскользь взгляде младшего можно было бы заметить тень сочувствия, но Юнги закрыл глаза, глубоко вдыхая затхлый воздух.
Чон отвернулся и продолжил путь, концентрируясь на всевозможных угрозах. Он никогда не признается даже самому себе, что в тот момент почувствовал волнение за этого человека.
— Вы разобрались с Сонмином? – послышался тихий вопрос, заставивший младшего замедлиться и прислушаться к посторонним звукам существ, которые могли откликнуться на человеческий голос. Но тишина огласила то, что никто их не услышал. Пока что.
— Он мертв, – коротко и ясно сказал Чон, не вдаваясь в подробности. Мышцы его лица напряглись: рот сжался в тонкую линию, брови встретились на переносице, а глаза сощурились, вглядываясь в темноту нижнего этажа. Но напряжение в теле возникло не из-за страха, а из-за плохого предчувствия, которое оправдалось следующей фразой.
— А где Хосок? – с явной тревогой спросил Юнги, оставшись где-то позади и вцепившись пальцами в грязные перила. И тут Чонгук нашел ответ не так быстро, ему понадобилось немного времени.
Он остановился посредине лестницы, стирая со лба липкий холодный пот и пытаясь хоть немного отдышаться. Его кадык резко дернулся вниз, а сердце пропустило удар, так как парень осознал, какая кровавая картина ждала их на улице. Он четко понимал, что не мог долго молчать, ведь каждое мгновение тишины весило тонну для Мина. Поэтому он принял решение. Он не вспоминал тот период, когда их судьбы переплелись несколько лет назад по ужасной случайности, не размышлял о жажде мести и уж тем более не злорадствовал. Только выбрал правильную фразу для этого человека и этого момента в их жизни.
— Он ушел с людьми Сонмина, – вышло так же сухо и монотонно, как и прошлое предложение, что не могло не порадовать.
Иногда для лжи все-таки есть подходящее место, и в этот раз Чонгуку не стыдно. Он продолжил спускаться, не оборачиваясь, потому что любое его действие могло разрушить слабую иллюзию, созданную им.
— Хорошо, это его выбор, – мрачно ответил Юнги, догоняя младшего и смотря себе под ноги, чтобы не зацепиться и не полететь кубарем вниз. И Чон предельно ясно понял, что ему безоговорочно поверили.
Но о чем же подумал Чонгук перед тем, как соврать Мину? Младший почувствовал тот ужас, поглотивший его, когда перед глазами предстал мертвецки-бледный Чимин, распростертый на кушетке. Чон отлично знал этот спектр эмоций, потому что уже ощущал его после гибели родных и всеми силами старался забыть ту пучину, разрушающую изнутри. Она рвала живое нутро, вгрызалась в него зубами, пускала кровь и испепеляла, заставляя забыть каково это – быть человеком и чувствовать. Пропасть разрасталась, а Чон падал в нее и даже не пытался выбраться. Смотря на безмолвного Пака, она лишь успела открыть свою пасть и царапнуть клыками по коже, но, когда пульс старшего задрожал под пальцами Чонгука, она отступила, оставив лишь первобытный страх.
Еще два года назад парень уяснил для себя, что близкий и дорогой человек – это слабое место с мишенью по центру и автоматическим наведением прицела со стопроцентным попаданием. Но все же решил рискнуть, пусть и знал, что во второй раз не выживет.
И после вопроса Юнги, Чон затылком ощутил дыхание пропасти, зовущей его обратно вниз, и не колебался с ответом. Потому что, если Мин узнает правду, это его изуродует, сломает, уничтожит окончательно и бесповоротно.
В очередной раз перебрав в голове эти мысли и убедившись в правильности своего решения, Чонгук на полусогнутых напряженных ногах спустился по ступенькам на первый этаж. Впереди их с Мином ждал забаррикадированный холл.
— Это вы их всех убили? – чтобы подтвердить свои догадки, поинтересовался Юнги, переступая через очередной тело наемника в луже крови.
— Да, – Чон, напротив, старался не задерживать взгляд на телах под ногами, чтобы удержать концентрацию и не дать мыслям уйти в опасное русло. Просторный холл выглядел точно таким же, каким его оставили они с Инсу, и младший даже не взглянул на входную дверь, не думая открывать ее. Это было бы шумно, медленно и нецелесообразно.
Поэтому младший пошел в противоположном направлении в темноту за лестницей, где обычно всегда есть аварийный выход.
— Ты думал, я предам вас, раз это сделал Хосок? – Юнги никак не мог угомониться с вопросами, ступая в густую тень за Чоном.
— Как-то не было времени думать, – раздражение начало брать верх над остальными эмоциями, и Чонгук даже прикусил язык.
Тревога за товарищей в груди возрастала до вселенских масштабов. Организм уже был истощен и работал на пределе возможностей, а что имеет Чонгук: двух раненых и одного в полуобморочном состоянии. Мысль о том, что он оставил бессознательного Чимина на беспомощного Инсу без защиты, казалась Чону абсурдной и дикой. Хотелось сорваться и побежать вперед, забыв о безопасности, но надо было держать голову холодной, даже если тело горит. Только так они выберутся живыми.
Чонгук толкнул дверь, и она без колебаний поддалась, пропуская дневной свет внутрь помещения. Рефлекторно вдохнув побольше свежего воздуха, парень прошмыгнул наружу, оглядываясь по сторонам. В конце улицы возле спортивной площадки и с противоположной стороны уже было видно зараженных, которые возвращались в поисках пищи.
Трупы тварей, попавших под раздачу, лежали на полу то тут, то там; подсыхающая на солнце кровь и разлагающиеся останки истощали тошнотворный запах, щиплющий глаза и закладывающий нос. Чон немедля бросился к машине, где находились полковник и солдат, пока Юнги старался не отставать от него.
— Что это там? – шепотом спросил Мин, указывая в сторону, где виднелась гора мутированных мышц, похоронивших в своей толще человека. Чону и смотреть не нужно было, чтобы понять, о чем Юнги, но все же он повернул голову. Монстр, несмотря на угнетающую атмосферу вокруг, все равно выделялся и выглядел особо устрашающе, даже после смерти.
— Один из экспериментов Сонмина, – безэмоционально произнес Чонгук, не останавливаясь. Его тревожили живые, а волноваться о мертвых он не мог. У него не было такой привилегии.
При взгляде на одиноко стоящую машину появилось плохое предчувствие. С небольшого расстояния парень различил затылок Инсу, пересевшего на переднее пассажирское сиденье, но тот оставался неподвижным. Чон помчался вперед, забывая обо всех окружающих факторах, а Юнги пришлось бороться с остаточными головокружением и тошнотой на ходу, поспевая за младшим.
Открыв заднюю дверцу, Чонгук первым делом проверил Чимина – тот все еще был без сознания, но, к счастью, новых следов крови на бинтах не появилось. Затем он взглянул на Инсу и выругался себе под нос, разозлившись и на себя, и на полковника, который отключился. Его кожа была бледной, пульс тревожно учащенным, а бинты давно пропитались алым.
— Твою мать! – Чонгук не сдержался и ударил ладонью по капоту автомобиля, вскипая от собственной беспомощности. Все было против него: зараженные, пули и даже эта чрезмерно солнечная погода, ослепляющая и приносящая мигрень. Казалось, что от внутреннего маленького ядерного взрыва отделяет лишь тонкий волосок, за который парень судорожно цеплялся изо всех сил.
— Чонгук, ты не один, – спокойным и размеренным голосом произнес Юнги, положив руку на плечо младшего, и вся агрессия мигом обнулилась. Тревога и отчаяние стерлись, крики умерли в зачатке, а прилив надежды поднял опустившуюся голову Чона. Собрав в кулак остатки сил, он должен был сделать последний рывок.
— Ты сможешь завести тачку?
— Раз плюнуть, – уверенность Мина постепенно передалась и младшему, достающему шипящую рацию и бросающему рюкзак в багажник. В груди все еще гулко отдавался ритм бешеной погони, а время неумолимо поджимало.
Юнги сел на водительское сиденье, пахнущее пылью и бензином, и наклонился к рулю. Он с силой дернул пластиковую крышку так, что та треснула. Перед тем, как отвернуться и отойти от машины, Чонгук заметил, как пучок проводов обнажился, разноцветный, как вены умирающего зверя. Схватив ближайшие провода, Юнги зажал их между пальцев и сорвал изоляцию зубами, не замечая ничего вокруг. Глядя на манипуляции Мина, младший понимал, что от их успеха зависит, выберется ли отряд из западни. Со всех сторон к ним уже торопились зараженные, а сражаться с ними – гиблое дело.
— Прием, – сказал младший во включенную рацию, отойдя на достаточное расстояние, чтобы разговор остался приватным, и не сводя взгляда с медленно приближающихся тварей, которые еще не заметили живых людей.
— Чонгук, это Сокджин, прием, – голос ученого незамедлительно послышался среди помех, вызывая слабую улыбку на устах Чона. Переживания о товарищах, ушедших на другое задание, все это время тяготили душу.
— Чимин у нас, прием, – доложил Чонгук, поглядывая на скрученную спину Юнги, который все пытался завести машину.
— Чонгук, остерегайся Хосока, прием, – Сокджин явно был встревоженным, дыша прерывисто, словно очень долго бежал. Видимо, ученый что-то нашел в спрятанных документах Канджуна, но это Чон выяснит позже, в более комфортной обстановке.
— Да, он мертв. Юнги не должен знать, прием, – максимально тихо и четко сказал младший, следя за тем, чтобы Мин ничего не услышал. Миссия успешно выполнена – мужчина и головы не поднял, не отвлекаясь от скручивания двух проводов.
— Понял, как ситуация? Прием, – ученый тяжело вздохнул, но быстро согласился, бросив очередную реплику в адрес младшего. Похоже и у него, и у братьев Ким дела обстояли не намного лучше.
— Инсу и Чимин без сознания. Выходить на улицу нельзя, прием.
— А ты где? Прием.
— На улице, прием, – выдержав драматичную паузу, выдавил парень, пытаясь пальцами содрать грязь и кровь с открытых участков тела.
— Я в тебе не сомневался, Чонгук, – насмешливые нотки вышли на передний план, немного разряжая обстановку, за что младший был очень благодарен.
— Мы вас заберем, прием, – безапелляционно заявил Чон, оценивая габариты автомобиля и понимая, что придется потесниться. В любом случае, далеко они уехать не смогут, потому что как минимум двоим нужна срочная медицинская помощь.
— Хорошо, мы будем возле библиотеки, прием, – Сокджин и не собирался перечить, кажется, устав от апокалипсиса и вечно пытающихся его сожрать зараженных. Чон, не прощаясь, выключил рацию и поспешил обратно к средству передвижения, так как твари ускорились.
Когда Чон оказался за спиной Мина, гулкий рык стартера пробежал по металлу кузова, но двигатель не завелся.
— Давай... давай же... – шептал мольбу Юнги, задыхаясь и пытаясь унять дрожь в руках, мешающую работать. Искры вспыхнули у него под пальцами, запах паленой обмотки заполнил автомобильный салон, но мужчина все равно делал попытку за попыткой... И вдруг – короткий стон двигателя и резкий, лязгающий рывок. Машина вздрогнула, проснувшись, и ожила, как тяжелораненый зверь, которого разбудили слишком грубо.
Чонгук наконец-то выдохнул и почувствовал желание упасть на асфальт и не двигаться. Но он мигом влетел на заднее сидение, положил голову Чимина себе на колени, и дерзким тоном, более присущим Инсу, скомандовал:
— Дави на газ!
У Юнги не осталось вариантов, кроме как повиноваться, выворачивая руль и выезжая на более-менее свободную дорогу. Чонгук, выглянув в окно, видел, как зараженные несутся вперед, но гнались они не за уезжающей машиной. Они, добежав до запечатанного здания, начали скрестись и вдавливаться телами в защитные решетки, учуяв такую желанную кровь, разлитую на полу верхнего этажа. Она манила, заставляя игнорировать убегающих людей, и твари не могли ей противостоять.
Машину мотало из стороны в сторону, но никто не произнес ни слова об этом. Лежащие на дороге тела давно умерших людей невозможно было объехать, как бы Мин ни старался, поэтому некоторые попадали под колеса. Юнги неотрывно следил за дорогой, не обращая внимания на подобные «мелочи», лишь изредка посматривая в зеркала заднего вида, чтобы убедиться, что их никто не преследует.
Чонгук, уткнувшись лбом в стекло, наблюдал, как улицы перед ним размываются и словно исчезают. Наконец можно было расслабиться, хоть немного успокоиться... Но он не в состоянии этого сделать. Кровь гудела в ушах набатом, а в горле глухо отдавался стук собственного сердца, язык все еще ощущал привкус крови товарища, а мышцы содрогались в мелких судорогах, обещая нестерпимую боль на следующий день. Все его тело оказалось охвачено всепоглощающим напряжением.
Запачканная ладонь нашла дорогу в спутанных волосах Пака. Пальцы машинально начали массировать кожу головы старшего, и, только увидев темную, безвольную макушку, Чонгук осознал, что делает. И тогда забыл обо всем: о бесчисленных убийствах, озерах крови, оружии в руках, смертях, таких уродливых и несправедливых. Он не помнил, как его зовут, кем он был до того, как нашел Чимина, и даже кем стал после этого. И он не нуждался в этих знаниях, потому что Пак находился рядом. Бесконечно просто и нестерпимо перманентно.
Чонгук вернул взгляд к пейзажу за окном, продолжая рисовать витиеватые успокаивающие узоры на голове старшего. А Юнги сжал руль до побелевших костяшек, пытаясь напрочь стереть из памяти родного человека, но даже после этого чистым лист не станет, сохраняя расплывчатый силуэт.
И все, что им остается – это мчаться вперед, пока ад не захлопнул зловонную пасть перед ними.