Patient Zero

Юнги смотрит на место, где меньше минуты назад стоял Чонгук, диктующий свои условия его парню, и чувствует себя немного опустошенным. Мири в переноске низко мяукает, пытаясь вызвать у хозяина жалость к своей несчастной судьбе. Но Мин остается непреклонным как по отношению к пушистому животному, так и растерянному Хосоку, который очевидно очень злится из-за клеветы в свой адрес. Повод для этого, безусловно, есть, но Юнги уверен в честности любимого человека и знает наверняка, что это испытание они стойко выдержат.

Почему же в его груди не растет ненависть к Чону? Не зарождается чувство несправедливости? Не сверкают гневные тирады, словно молнии? Да потому, что будь Мин на месте младшего, то сделал бы ровным счетом то же самое. Он нашел бы самый вероятный источник утечки информации и убрал бы его из отряда.

Но сейчас Юнги находится по другую сторону баррикад и прекрасно знает, что Чонгук ошибся в своем решении, хотя младшему стоит отдать должное за предоставленный им выбор. В этом аспекте Мин был бы куда более безжалостным, если бы на кону была жизнь близких.

Необязательно растрачивать силы на пустые эмоции, которые ничего по итогу не изменят. Поэтому остается только ждать, когда погоня их настигнет. Кажется, Хосок имеет другое мнение, меряя пространство широкими шагами и зыркая на пистолет. Взъерошенные волосы делают его похожим на воробья и вызывают у Мина широкую улыбку, которая очень не к месту.

— Ты сидел и просто молча наблюдал за этим, – с укором произносит Хосок, наконец-то остановившись напротив парня, и складывает руки в замок. Можно услышать, как безуспешно крутятся и скрипят шестеренки в его голове, но ни одна идея не рождается.

— Что я мог сделать? Подраться с ним? – легко и безмятежно отвечает Юнги, будто это не они остались в заброшенном доме в ожидании злобных преследователей.

— В этом весь ты – всегда остаешься в стороне и игнорируешь проблему, пока она не вырастет до вселенских масштабов, – неожиданный упрек болезненно колет Мина, и тот, поднявшись с кресла, уходит на кухню, чтобы скрыть перекошенное от задетой душевной раны выражение лица.

Конечно, парень прекрасно понимает, к чему эти заявления.

Он не лечил свое ментальное здоровье, игнорируя проблемы, не искал врачей, а наоборот, сбежал от близкого человека, вычеркнув его и все хорошее, связанное с ним, из своей жизни.

Но вспоминать вот так вскользь о подобном и использовать против Юнги – слишком жестоко. Когда-нибудь эту тему стоит обсудить начистоту и больше к ней не возвращаться, чтобы не осталось ни недомолвок, ни обид.

Выпив немного воды из бутылки, парень ждет, когда самая мощная волна боли утихнет, и разворачивается к Хосоку, все еще ждущему начала перепалки.

— Ты что-то путаешь. Я остался с тобой, не сомневаясь в тебе и не задавая вопросов, – голос звучит примирительно и ласково, так как Мин не хочет ругаться ни сейчас, ни потом. И спокойствие, исходящее от него, передается нервному Хосоку, который не может устоять на одном месте дольше нескольких секунд. Мужчина обреченно опускает беспокойные руки и тяжелую голову, в очередной раз останавливаясь взором на заряженном оружии.

— Он хочет, чтобы я убил Сонмина, – звучит как приговор, но для кого именно – это уже вопрос без ответа.

— Он этого не говорил. Можно найти другой выход, – уверяет Юнги, подойдя ближе, и обнимает еще напряженного и раздражительного парня, надеясь, что это тоже подействует целебным образом на его душу. — Что ты будешь делать?

— Не знаю. Выстрелю в него, – совершенно просто и без раздумий отвечает Хосок куда-то в чужое плечо, и от легкости, с которой брошены эти слова, у Мина волоски на затылке встают дыбом. В моменте кажется, что ему почудились эти короткие и мощные, как выстрелы, фразы.

— Но это не ты, Хосок, – он удивленно шепчет, отодвигаясь на достаточное расстояние, чтобы заглянуть в чужое лицо и найти там хотя бы тень неуместной шутки. Ее там нет и близко, лишь сосредоточенность, жестокость и расчетливость мелькают и тут же прячутся за теплыми огоньками зрачков. Но этого хватает, чтобы парень неосознанно отшатнулся от возлюбленного и проглотил все невысказанные слова.

В голове появляется неприятная мысль, над которой даже задумываться не хочется, она оставляет горькое послевкусие, как ядовитая сердцевина абрикосовой косточки. Перед Юнги будто на миг оказался не Хосок, а совершенно незнакомый ему человек. Ужасное видение исчезает. Хосок снова похож на себя — нервного, неуклюжего и обеспокоенного, но этой доли секунды хватает, чтобы в их связи проклюнулось семя подозрения, способное разрастись и задушить то, что раньше было близостью. Мин напрочь забывает этот бред так быстро, как только может, чтобы он не перерос в беспочвенную навязчивую мысль, преследующую его и днем, и ночью.

Хосок замечает небольшое замешательство и следует за возлюбленным, чтобы вернуться в его объятия и обнять в ответ еще сильнее, вжимая в свое тело. Юнги не сопротивляется этому и расслабляется, думая о том, что это тот же человек, что и два года назад, его взбалмошный и неординарный парень. Хосок не умеет пользоваться оружием и не станет стрелять, особенно в человека, который его вырастил и воспитал, каким бы Сонмин безумным ученым ни был.

— Это должен решить я, а не ты, – тверже говорит Хосок, приняв для себя окончательное решение, и бодро хлопает по спине Мина, будто выбивая ритм на барабане, чем вызывает приглушенный смешок.

— Все будет хорошо, – говорит Юнги и даже не знает, кого хочет убедить больше: себя, любимого или кошку.

Удивительно, но, когда Чонгук оглашал свое решение, энтузиазма в Мине было почему-то больше, чем сейчас. Причина такой странной смены полюсов пока что остается неизвестной. Хосок наконец-то отстраняется, хватает переноску, чужой рюкзак и вручает мужчине, смутно понимающему, к чему все это.

— Иди вперед, я догоню тебя. Не хочу, чтобы он знал, что ты здесь.

— Я тебя не оставлю, – Юнги хоть и берет свою поклажу, но все равно не сдвигается с места и отрицательно машет головой, готовясь сражаться до последнего за право быть рядом с любимым в трудную минуту.

— Ты – мое слабое место, – слова громкие, правдивые и колючие, как ржавые гвозди, вонзающиеся в душу, вылетают легко без заминки, будто знали дорогу. И вновь Хосок собран и решителен без всякой потерянности и нервозности, он знает наверняка, что нужно делать. — Бери кошку и уходи. Так будет лучше и легче для всех.

И Мин пугается, но совершенно не возможной надвигающейся угрозы, а стальной твердости в до боли знакомых глазах. Они все такие же родные, обволакивающие и влекущие к себе, но нечто нестерпимо резкое вновь выплывает на их поверхность, заставляя отступить назад и поставить под вопрос то, что никогда не поддавалось сомнениям.

— Ладно, – соглашается парень, пока его выпроваживают через задний двор догонять товарищей по несчастью, но уходить на самом деле Юнги не собирается. И в этот раз он непреклонен, сколько бы Хосок ни заламывал брови страдальчески и ни просил умоляюще.

Обязательно разгорелся бы жаркий спор на пониженных тонах, который перерос бы в очередную ссору довольно стремительно. Как вдруг со стороны дома слышится шум, будто кто-то собирается проникнуть в помещение, и это заставляет всех встрепенуться.

— Уходи, спрячься где-то неподалеку и подожди меня, договорились? – скороговоркой говорит Хосок, закрывая за собой калитку и запирая ее с внутренней стороны, оставив Мина с вещами посреди пустынной улицы.

Юнги слышит, как хлопает входная дверь и серьезно раздумывает над тем, где ему пересидеть лишние десять минут. Но так и остается стоять на том же месте, почему-то не решаясь сдвинуться. Что-то не дает ему ступить и шагу, и не хочется признавать, что едкое чувство недосказанности со стороны Хосока отчасти является тому виной.

Ничего подозрительного тот не делал, но все же какая-то тонкая нить в глубине интуиции задета, и теперь тревожный высокий звон разносится по подкорке сознания, из-за чего Мин еще больше напрягается. Он все еще всецело доверяет своему парню, который, несмотря на глупость и упрямство партнера, был предан ему все эти годы. Как птицы воздуху, вода земле, а листья ветру – бездумно, безвозвратно, беспечно и без права на ошибку. Тогда почему в груди ноет, будто от утраты? Никто ведь не умер...

Юнги не понимает, какие мотивы им движут, но он знает точно, что должен слышать этот разговор, даже если выдаст свое присутствие. Хосок не был в курсе, что эту калитку можно легко открыть снаружи, если знать давно проверенный способ, которым Мин пользовался еще в детстве, чтобы незаметно ускользать из дома и возвращаться поздним вечером. И сейчас парень проделывает то же самое, поддев первым подвернувшимся сучком ржавую щеколду через небольшую щель.

Калитка тихо скрипит и открывается перед своим обитателем незаметно для посторонних в доме. Голоса звучат приглушенно, и Юнги не рискует и оставляет вещи и кошку, готовую замяукать и выдать их местонахождение в любой момент, за ограждением. Медленным шагом он приближается к не защелкнутой двери, которая от легкого прикосновения поддалась бы вперед. Прикусив нижнюю губу, парень решается слегка приоткрыть дверь – достаточно, чтобы ветер завершил за него начатое. Щель расширяется, и до него отчетливее доносится только что начавшийся разговор.

— Ты добыл сведения? – очевидно, мужской недовольный голос принадлежит Сонмину. По громкости Мин предполагает, что он находится в гостиной вместе со своей молчаливой свитой, что, судя по шуму, переворачивает дом вверх дном на предмет чего-то ценного.

— Нет, – Хосок все такой же беспристрастный, и Юнги легко списывает это на нежелание выглядеть слабым в глазах приемного отца. Пока что тактика возлюбленного не совсем ясна. Он будет умолять, шантажировать или же сразу стрелять? Любой из вариантов никак не укладывается в голове и мало похож на то, как бы себя повел тот человек, которого знает Мин.

— Ты тратишь мое время. Информация где-то у тебя под носом, а ты в упор ее не видишь, – голос Сонмина становится все громче и злее, и можно легко представить, как мужчина напирает на Хосока, задавливая своей мрачной аурой. Так, по крайней мере, кажется Мину, который пока что теряет самую важную суть разговора и волнуется за своего возлюбленного. — Зачем вообще ты свалился на мою голову? Ты так уверял, что можешь быть полезен. Канджун был умным, но он не был гениальным!

Тяжелая тишина накрывает всех присутствующих, даже подслушивающего Юнги, который, затаив дыхание, ждет ответа на громкую тираду ученого. Если он услышит хоть каплю дрожи в голосе или толику неуверенности, то его сердце разобьется от волнения и несправедливости, которой подвергли несчастного Хосока. Но знакомый в каждом своем звучании голос удивляет, заставляя прижаться к холодной стенке и рукой закрыть рот, готовый издать пораженный вскрик.

— У них точно что-то есть. Я знаю, это что-то у Чонгука, он был близок с доктором Ли и сейчас, можно сказать, руководит всем, – решительно и непоколебимо заявляет парень без каких-либо признаков испуга или неуверенности. Он разговаривает с приемным отцом на равных и не уступает ему в концентрации ледяного равнодушия и беспристрастности тона.

Юнги прикрывает глаза, думая о том, что это превосходная актерская игра и успешная тактика сковывают его внутренности в тисках, а совсем не факт предательства и не ядовитая ложь. Хосок оберегает своих товарищей, делает все возможное, чтобы отвадить преследователей и сбить их со следа.

Он клялся, что ничего не знал, говорил, что одумался и никогда более не будет помогать Сонмину, а все, что он делал – было во благо. И Мин ему верил. Даже сейчас, продолжая слушать разговор, оцепенев внутри и снаружи, он ему верит.

— А Сокджин? – кажется, холодность и непробиваемость парня слегка остужают пыл Сонмина, который возвращает своему голосу стальную серость и еле уловимую безразличность.

— Думаю, он не знает, – а вот Хосок вдруг становится настолько незнакомым и неприветливым, что Юнги хочется сбежать от него и вычеркнуть из памяти, чтобы никогда не знать, что любимый может говорить вот так.

— Хорошо, я отправлю нескольких людей за вами, но если ты опять выкинешь что-то из ряда вон, то попадешь под раздачу вместе со всеми, – предупреждающе говорит Сонмин, кажется, выходя на кухню.

— Я просто испугался за Юнги и утратил контроль над ситуацией, – от упоминания собственной персоны твердым тоном, таким далеким и близким одновременно, Мин задерживает дыхание и зажмуривает веки до белых пятен. Вот бы ничего не слышать, особенно, разбивающееся вдребезги доверие.

— Еще этот психбольной, господи. Я надеялся, что ты одумался. И не надо было возвращаться за мной на военную базу. У меня есть, кому обо мне позаботиться, – Сонмин вновь злится и отбивает барабанную дробь пальцами по поверхности стола, словно принимая какое-то важное решение. — Никакой больше самодеятельности. Делай, что нужно: ройся в их сумках, подслушивай разговоры, замечай все необычное и странное и обязательно сообщай о каждом их шаге.

— Мы почти у цели. Все будет сделано, – беспрекословно соглашается Хосок, перечеркивая своим поведением данные ранее Мину обещания. Юнги хватается за голову из-за внезапного усиливающегося в висках давления, до конца еще не осознавая, что его мир начал постепенно и необратимо рушиться.

— Вот именно. Я знаю, как сильно ты любишь деньги и влияние, поэтому в очередной раз хорошенько подумай: ты хочешь до смерти скитаться с шайкой болванов по развалинам мира или занять место у власти?

— Ответ и так очевиден. Я же стою перед тобой, – уверенно и сдержанно, а еще до тошноты похоже на ученого. Хосок словно является его недоскональной копией, источающей безразличие и хладнокровность, что совершенно не присуще молодому художнику, вздрагивающему от шума бегающей кошки.

Мин думал, что знал его как свои пять пальцев, даже лучше, но как же он ошибался...

— А теперь перескажи мне дословно все, что сказал Чонгук, – командует Сонмин, вновь направляясь в гостиную, и парень тут же повинуется, монотонно вещая о событиях сегодняшнего утра. Юнги морально не в состоянии слышать что-либо из любимых уст, но заставляет себя стоять на месте до последнего слова.

Они с Хосоком жили вдвоем столько лет, делились самым сокровенным со школьных времен и находили утешение друг в друге. В какой момент их связь перестала быть истинной? Когда в ней появилась брешь для искусно созданной лжи? Неизвестно, как нечто чужое и отталкивающее просочилось в их теплоту, резко понижая температуру до минусовой и покрывая все вечной мерзлотой.

И все же крохотная и стойкая надежда греет сердце Юнги, уверяя в том, что такое поведение возлюбленного обосновано его желанием выиграть время и убедить приемного отца в своей преданности. Но и здесь рождаются новые вопросы, требующие внимания. Когда Хосок посещал школу актерского мастерства, чтобы так ловко овладеть своим голосом и эмоциями?

При любом исходе Хосок не является больше собой. Не тем вечно смеющимся дурашливым парнем, который делился своими страхами под одеялом, готовил сомнительные блюда и не мог скрыть даже прожженную скатерть от внимательных глаз Мина. За прошедшие два года он изменился намного сильнее, чем можно было представить, и это пугает своими неизведанными возможностями.

— Может ты отправишь людей вперед, чтобы они уже ждали возле университета? – Хосок заканчивает свой долгий рассказ, отчего Юнги выныривает из размышлений и открывает до сих пор закрытые глаза.

К сожалению, за плотно сжатыми веками нельзя спрятаться от угнетающей действительности.

— Это бессмысленно: территория огромна, но мы будем рядом. Не сомневайся, – чеканит довольный услышанным Сонмин, убедившись в том, что главной туз Канджуна находится в неопытных руках Чонгука. Как он и предполагал, доктор Ли не изменил себе и отдал своему приемнику все, что имел.

— Пора уходить. Я выстрелю в воздух, чтобы отвести от себя подозрения, – от слов Хосока еле живое из-за чрезмерного волнения и стресса сердце падает куда-то в пятки и не собирается возвращаться на место. Головная боль усиливается, вцепившись своими когтями в надбровные дуги, а Мин продолжает бежать от настырных мыслей и отказывается делать неутешительные выводы.

— Хоть когда-то ты включаешь свою голову, – голос ученого наконец обретает немного мягкости, но дальнейший диалог отца и сына останется загадкой и для нас, и для Юнги. Он больше не выдержит, ему нужно убраться подальше и сделать хоть что-нибудь, чтобы совладать с эмоциями.

Мужчина тайком выходит на улицу, прикрывая за собой калитку, и остается незамеченным. Он берет свои вещи и прижимает переноску покрепче к груди, решив остановиться в ближайшем переулке, чтобы хоть немного перевести дыхание. На полпути громкий выстрел заставляет его подпрыгнуть, хоть он и был к нему готов. Еще пять минут, и Мин видит, как Хосок закрывает калитку, оглядываясь в поиске парня, и выходит из-за угла чужого дома. Вот он идет к нему навстречу с перепуганным взглядом и дрожащими руками, сжимающими только что выстреливший пистолет.

Как поступить дальше? Стоит ли себя выдать и высказать негодование прямо в лицо? Или же лучше остаться в стороне и принять позицию наблюдателя?

— Что ты сделал? – как только подходит Хосок, спрашивает Юнги, слыша в своем голосе нарастающую тревогу.

До сих пор оправдывать те или иные слова парня удавалось когда легко, а когда с трудом, но Мин обелял любимого, надеясь на лучшее.

Но теперь от собственных подозрений, напирающих на сознание, больше не убежать. Все зависит от Хосока, его реакции, мимики, слов... От его ответа зависит все.

И он поступает привычно, как родной, казалось, исчезнувший под новой личиной Хосок: он весь дрожит то ли от холода, то ли от страха, его руки неловко обнимают тело, не выпуская оружия, его нижняя губа нервно закушена, а глаза бегают по сторонам, словно ожидая нашествия зараженных. Парень ждет, когда его обнимут и начнут утешать, и, заикаясь и проглатывая окончания слов, вдруг срывается на торопливую, сбивчивую речь:

— Я пытался с ним поговорить, но все без толку. А потом все как в тумане: он поднял пистолет, и я даже не понял, как выстрелил первым. Какой ужас. Что я натворил.

Внутри все стынет от пронизывающего холода. Мин готов поклясться, что у него отморожены пальцы, онемевшие, гудящие болью, и душа тоже застыла, с теми же симптомами. Вот он Хосок – знакомый, родной и притягательный, но вместе с тем он больше никогда не сможет стать тем, к кому Юнги тянулся и кого грел в сердце годами. Просто потому, что это все наглая, искусная и тонкая ложь, скрывающаяся за полуправдой.

Парень не может отказаться от возлюбленного за секунду, да и недели или месяца не хватит, чтобы выдворить его из каждой клеточки организма. И от этого нестерпимее, больнее, печальнее. Хочется попросить у судьбы: «Пусть все остальное будет правдой», и Мин с удовольствием бы согласился на самообман, падая во власть Хосока. Но доверие – слишком хрупкий инструмент, один раз сломаешь и починка займет годы. И сейчас, стоя, скованный по рукам и ногам Юнги не перестает чувствовать любовь, привязанность, не испытывает презрения и не желает убежать от возлюбленного. Он слушает треск доверия, улавливает растерянность и наблюдает за тем, как все их совместные воспоминания окрашиваются в серые тона сомнений.

— Ты попал с первого раза? – осторожно спрашивает он, отбирая из чужих рук пистолет и пытаясь заглушить хоровод мыслей. Еще один шанс повернуть назад для любимого.

— Да, там столько крови, Юнги, – с ужасом лепечет Хосок, закрывая руками лицо и прижимаясь к парню еще сильнее. Мин, не думая, обнимает, чтобы утешить и заглушить собственную боль. Даже если бы к нему вернулись силы, оставшиеся возле входной двери на кухню, он не уверен, что смог бы стать инициатором сложного разговора. У него нет сил разоблачить правду. Слишком тяжело, невыносимо трудно, смертельно опасно для влюбленного сердца. Пусть это будет трусость, называйте как хотите.

— Может, мне сходить проверить, жив ли он, – отстраненно говорит парень, бросая взгляд в сторону своего старого дома с четким ощущением, что видит его в последний раз. Хосок, встрепенувшись от услышанного, крепко хватает Мина за плечи, глядя испуганно, так натурально.

— Не надо. Его помощники могут поймать нас. Нам нужно бежать, – парень начинает суетиться, хватает сумки и пытается забрать у Юнги переноску, но тот внезапно сопротивляется и изъявляет желание самому нести кошку. Поторапливая медлительного и еще не совсем пришедшего в себя Мина, Хосок торопливо бежит по дороге в направлении, в котором скрылся их отряд, — веди нас туда, куда ушли парни. Мы должны нагнать их.

Ничего не остается, кроме как кивнуть и ускорить шаг, оглядываясь по сторонам. Зараженные очень скоро окажутся на соседних улицах и смогут следить за двумя путниками, как за долгожданной добычей. Рядом нет кровожадного и бесцеремонного Чимина, очищающего территорию от тварей, решительного и принципиального Чонгука, готового на все, чтобы спасти жизни людей, или же Намджуна с его острыми арбалетными стрелами. На стороне Юнги и Хосока лишь пистолет с несколькими зарядами и горстка удачи.

Мин ощущает себя совершенно беззащитным, потерянным и одиноким и спешит нагнать товарищей еще и потому, что не может пока что оставаться наедине с Хосоком. Ему нужно время, тишина и пространство, чтобы привести все мысли в порядок и принять решение. Что для него важнее: раскрыть правду или жить во лжи? Сможет ли он закрыть глаза на предательство? Важны ли ему друзья больше, чем многолетние отношения? И сколько еще фальши нашло себе место в словах и поведении Хосока?

Столько вопросов и ни одного ответа, лишь нестерпимая головная боль и все. Поэтому Юнги не будет искать решение сейчас. Сейчас он сосредоточен на сложной дороге и безопасности, а уже потом разберется с остальным. Все по очереди. В противном случае он свихнется окончательно.

***

Чонгук трусцой бежал, не решаясь заводить разговор даже шепотом, и вслушивался в хруст гравия под ботинками, подавляя тревожность. Его окружали здания, плотно прижатые друг к другу на довольно узких улочках, с многочисленными яркими вывесками. Кое-где остатки жизни все еще тянулись к свету: витрины магазинов разбиты, машины с покореженными корпусами перегораживают дорогу, бесчисленное количество разнообразного мусора украшает тротуар. А пять минут назад, парень может поклясться, он видел, как толстая крыса перебегала дорогу. Город стал своей унылой версией, и ни клонившееся к горизонту солнце, ни свежесть весеннего ветра никак не сглаживают ситуацию. Тем не менее, парень продолжал двигаться вперед, не обращая внимания на разрушения, оставшиеся за их спинами.

За проведенное в пути время Чимин и Инсу успешно устраняли нашедших их зараженных, которые пусть и были уровня «А», но все еще представляли большую опасность для выживших. Эти двое военных действовали бесшумно, молниеносно и точно, как единый хорошо слаженный механизм. От довольного выражения лица полковника Чо, который откровенно наслаждался возвращением напарника и совместной с ним работой, Чона мутило, и нечто мерзкое подбивало ударить заносчивого мужчину по морде.

Чимин находился далеко впереди рядом с равным ему солдатом и расчищал путь остальным товарищам. Младший находился в конце группы, надеющейся добраться до железной дороги, и с тоской в сердце смотрел на родную спину. Перед ним шел Намджун, уверенно сжимающий арбалет и готовый выстрелить в первую выскочившую тварь. Ким старший был натянут как струна и вздрагивал от любого шороха, не выпуская из виду Минсока. Сокджин держался ближе к военным, чувствуя себя в безопасности рядом с ними. И такой небольшой процессией они двигались по верному маршруту, если судить по карте.

Иногда Чонгук оглядывался, чтобы то ли снизить риски нападения, то ли проверить, не догоняют ли их Юнги с Хосоком.

Стоит признать, что в глубине души Чон очень сильно хотел верить в невиновность друга, хотя разум твердил ему обратное.

Ему оставалось только наблюдать за Чимином и не выпускать из-под контроля необоснованную ревность. Минута раздумий значит слишком много в накаленной до бела ситуации, когда угроза может выскочить из любого окна. И в этот раз в буквальном смысле. Звук разбитого стекла застал врасплох парня, а стеклянная крошка посыпалась прямо ему в лицо, заставляя притормозить и отрезая от остального отряда. Чонгук, неосознанно закрыв рукой глаза, повернулся к источнику звука и еле сдержал возглас от увиденного.

Из магазина, возле которого как раз проходил мгновением ранее Чон, показались зараженные, разбив витрину весом собственных тел. Некоторые из них вылетели прямо на дорогу перед парнем, сразу бросаясь на Намджуна, который уже успел всадить несколько стрел в надвигающихся монстров. Остальные же твари, вспарывая себе брюхо об осколки стекла и корчась в попытке освободиться, не отводили взгляда от самой желанной добычи прямо у них перед носом.

Им требовалось еще несколько секунд, чтобы выбраться, и тогда положение выживших выдалось бы куда затруднительнее. Чонгук не разрешил себе думать, когда поднял пистолет и прицелился. Выстрел, потом еще один, все пули попали точно по самым ближайшим зараженным и создали немало шума. Когда Чонгук поворачивается в сторону, где недавно было несколько тварей, то видит их уже бездыханно лежащими на асфальте. А рядом Намджуна, молча вынимающего из их тел стрелы. Чимин, разогнавшись до скорости света, оказывается рядом с Чоном, оглядывая дом и отмечая в его глубине наличие какого-то движения.

— Уходим, быстрее, – громче говорит он, хватая холодную ладонь младшего и крепко сжимая. Этот признак заботы вмиг сдувает все крупицы страха, которые успели осесть внутри.

Чонгук срывается с места и бежит за остальными, в этот раз больше не оборачиваясь. Солдат не возвращается к своему напарнику, позволяя ему возглавлять их группу, а остается рядом с Чоном. И пусть цена за это – пара седых волос и пуль, младший все равно заплатил бы ее снова, лишь бы не отпускать руку напряженного и сосредоточенного Чимина.

— Испугался? – так, чтобы слышал только Пак, спросил младший, тут же замечая самодовольную улыбку и озорные огоньки в его глазах.

— Ты выглядел чертовски решительным и сексуальным, – поделился с ним старший, но на вопрос так и не ответил. Он достал сложенную вдвое карту и заглянул в нее, чтобы свериться с маршрутом, начерченным Юнги. Железная дорога должна показаться совсем скоро, и Чонгук уже предполагал, с какой преградой им придется столкнуться. Подобные мысли тревожили всех, но пока что никто не произносил их вслух.

Очередной перекресток хранил много опасностей для одинокого путника, но для отряда с солдатами их преодолеть куда проще. Чимин даже не вздрогнул, когда из переулка на него побежал очередной зараженный, пытаясь смертельной хваткой утащить парня за собой и игнорируя остальных людей. Пак одним движением вытащил нож из ножен и рассек противнику шею. Кровь забрызгала рукав его куртки, но солдат даже не посмотрел на упавшего мертвеца, продолжая идти.

Чон не впервые заметил, что Пак является первостепенной целью для всех тварей, встречающихся на их пути, которые будто не замечают остальных людей. Не отставая от группы, младший вспомнил те случаи, когда Чимин впадал в истерики, физически ощущая, что за ним идут зараженные и его столкновения с ними.

Чон не понимает пока, каким образом подобное происходит, есть ли у тварей общий интеллект, как они ощущают Чимина, можно ли это обратить в свою пользу или как избавиться от этого, но ему уже не терпится поделиться своими наблюдениями с Сокджином, шедшим впереди.

Стоит учесть, что ядовитый трупный смрад стал постоянным атрибутом города, он то сгущался, то растворялся, выжигая слизистую, заставляя моргать и прикрывать одеждой нос. Чонгук подавлял тошноту и головокружение, заталкивая слабость поглубже и твердо следуя за Чимином. Тот ни каким образом не показывал недовольство ситуацией и даже ни разу не прикрыл рот, будучи сконцентрированным на защите их группы.

Внезапно, оказавшись на очередной разрушенной дорожной развилке, парни услышали отчетливое шипение и резко замерли, настороженно оглядываясь в ожидании нападения. Но враг не появлялся, только продолжал рычать, клацать зубами и скрываться в тени. Поэтому отряд, не теряя бдительности, медленно двинулся вперед, заглядывая в каждый дверной проем. И только, когда они обошли один из перегораживающих дорогу поврежденных автомобилей, то увидели ее. Это девочка, чуть младше Минсока, и она, скорее всего, только перевелась в среднюю школу. Ее нижняя часть тела исчезла под перевернутой машиной, а школьная белая рубашка была испачкана засохшей кровью. По внешним признакам можно понять, что она, к сожалению, заражена, при чем недавно. Прическа еще не успела растрепаться, кожа – бледная и чистая, а ногти, хоть и обычные, человеческие, содраны в кровь. Но глаза... Их алые белки, налитые кровью от лопнувших сосудов, выдавали в ней нечто иное. Завидев приближающихся людей, она задергалась и зашипела яростнее, будто готовилась к нападению.

У Чонгука не поднялась бы рука, чтобы добить ее, Инсу тоже не спешил подходить к ней, решив продолжить путь и оставить все как есть. И тут младший был с ним согласен, он научился убивать ради безопасности близких, используя это как способ защиты, но вот так... Перед ним предстала невинная душа, которая еще толком не пожила и не распробовала вкус этой самой жизни. Он не мог даже смотреть без боли и сострадания на эту девочку, которая медленно погибала от полученных ран под тяжестью автомобиля.

— Заражение никого не щадит, – прошептал младший еле слышно, пытаясь хоть как-то заглушить ноющее сердце.

Но Чимин ничего не сказал и не пошел следом за остальными. Он достал один из своих любимых ножей, поцеловал его еле касаясь рукоятки губами и сел на корточки рядом с зараженной.

— Что ты собираешься делать? Неужели ты убьешь ее?

Старший не отреагировал ни на одну из реплик и лишь продолжил задуманное. Его рука разрезала воздух без дрожи, лицо осталось каменным, а глаза стеклянными, когда он вонзил кинжал ребенку прямо в сердце, придерживая ее руки подальше от себя. Девочка сразу затихла. После этого солдат медленно закрыл двумя пальцами ее веки.

Если не смотреть ниже, то можно представить, что она спит глубоким и спокойным сном без кошмаров и ужасов настоящего. Такая умиротворенная, расслабленная и не знающая боли. Чонгуку уж очень захотелось, чтобы это было правдой, но увы...

— Это не убийство. Это милосердие, – только в осипшем голосе Чимина слышалась тяжесть невообразимой ноши, которую он волочил за собой, шагая вслед за товарищами. Чонгук не знал, что ответить – в нем не было бы столько сил, чтобы совершить нечто подобное. Но он точно знал, что произошедшее оставило еще один небольшой, но заметный шрам на сердце старшего. Уверенность в движениях, хладнокровие и отстраненность роли особой не играют.

Никто не должен переживать и совершать подобное.

Парню захотелось, забыв о колеблющейся безопасности, крепко обнять солдата, чтобы тот смог хоть немного расслабить каменные плечи и спрятать уставшее лицо в его груди, но у них нет в данный момент таких привилегий.

Впереди наконец-то показалось металлическое ограждение высотой до трех метров, которое не обогнешь и не перепрыгнешь. Для преодоления такой преграды нужны время и смекалка. Первое обычно в дефиците, зато второе очень может и помочь. Параллельно колее шла обычная трасса, которую парни, дождавшись отстающих членов команды, дружно вместе перешли, смотря по очереди то в одну сторону, то в другую. Прямо как в старые добрые времена, когда правила дорожного движения что-то да значили. Но сейчас это действие изменило свою суть, ведь укус зараженного куда опаснее поломанных конечностей из-за дорожно-транспортного происшествия.

К огромному облегчению, по близости тварей не оказалось, только где-то вдалеке на углу улицы было замечено какое-то движение. И расстояние вселяло неугасаемую надежду на то, что удастся остаться незамеченными.

Подойдя вплотную к высокому забору, состоящему из листов оцинкованной стали, Чонгук положил ладонь на холодную поверхность и посмотрел вверх. Ограждение уходило, кажется, далеко в небо, было с виду прочным и непобедимым, не оставляя шансов простым смертным. Никакие акробатические трюки не помогут перебраться по ту сторону. Парень обреченно взглянул на товарищей, которые разбрелись вдоль преграды – они выглядели явно обеспокоенными. Все-таки нужно спросить у Юнги, как преодолеть такую затруднительную проблему, прежде чем безрассудно убегать за Чимином. Чон обратил свое внимание на Сокджина, задумчиво смотрящего вдаль и достающего из кармана брюк пачку сигарет, и подошел к ученому, зная наперед, что тот уже нашел ответ на загадку.

— Здесь обязательно должны быть проходы для работников железной дороги, чтобы они могли следить за путями, обслуживать оборудование или проводить соответствующий ремонт, – отстраненно сказал мужчина младшему, даже не дожидаясь нужного вопроса, и беспечно поджег сигарету.

— Мы же не будем идти через станцию? Это небезопасно, – Чонгук мигом нашел взглядом занятого Чимина, который не забывал контролировать территорию вокруг и прислушиваться к каждому шороху.

Пусть Чимин и был профессионалом в своем деле, но Чонгук уже давно видел в нем не того, кого видели остальные. Перед ним стоял парень, нуждающийся в поддержке, защите и понимании. Забавный, ласковый, требовательный и открытый. Пусть он хоть тысячу раз окажется убийцей и миллион раз сумасшедшим, Чонгук без колебаний бросится его спасать. И он не мог не беспокоиться.

— Посмотрим, посмотрим. Сложно предугадать, – театрально сказал Сокджин, повернувшись к Паку, и с неподдельным интересом посмотрел на него, через мгновение довольно хмыкнув и подмигнув этим двоим. Будто всепоглощающий взгляд младшего и предупреждающий солдата подтвердили все его догадки.

— Ладно, – Чонгук спешно закончил разговор, чтобы избежать неловких вопросов и ехидных ухмылок, как только понял, что его вмиг рассекретили.

К сказанному ученым Чон отнесся с недоверием, но отодвинул эти мысли подальше, не желая расстраиваться раньше времени и лелея надежду на безопасный вариант обхода станции. Мужчины молча двинулись вдоль ограды, не теряя ни бдительности, ни времени.

Намджун не отходил от Минсока ни на шаг и следил, как зоркий ястреб, только за ним, будто напрочь забыв о наличии союзников за спиной. Он оставался молчаливым и подозрительно спокойным с того момента, как пришел в относительно нормальное состояние.

Чонгук следовал как раз за ним, ведя пальцами по холодному металлу и ловя себя на мысли, что когда-то сам переживал острую фазу потери и может в полной мере понять мужчину. В сердце парня уже давно не было горьких обид на Кима старшего или огромного разочарования из-за его поступка, ведь, скорее всего, он поступил бы так же, если бы сидел за рулем, а Чимин находился рядом. И теперь Чон беспрекословно был готов предоставить Намджуну поддержку, если таковая потребуется.

Минут через десять впереди идущий Инсу остановился, указав на едва заметную дверь в заборе, надежно скрытую от посторонних глаз и запертую на массивный замок. Решение одной задачи неизменно влекло за собой появление новой, требующей полной сосредоточенности. Чонгук переводил взгляд с тяжелой цепи на полковника Чо, который энергично рылся в своем рюкзаке, пока Чимин был начеку, охраняя товарищей.

— Инсу всегда в нашем спецотряде отвечал за вскрытие всего, что можно и нельзя, будь то замки или же трупы, – с охотой поделился старший, и от наличия теплой улыбки и искр смеха в его голосе Чон недовольно поджал подбородок.

Его до сих пор не устраивал тот факт, что человек, с которым он не так давно дрался на полу его кабинета, теперь шел с ними бок о бок. Кулаки так и чесались пересчитать чужие ребра и стереть мягкую улыбку, которую незваный попутчик время от времени бросал на Чимина, пока тот не видит.

Какими странными ни были бы их отношения и как давно они бы ни закончились, Чонгук все равно пребывал в бешенстве от того, что он видел. А именно от той связи между напарниками, с которой тягаться очень сложно. И в чем она заключалась, Чон еще не разобрался. Только в физической близости или каких-то душевных сплетениях прошлого? Чимин не вдавался в подробности своей личной жизни, когда рассказывал о себе, четко обозначив допустимые границы. И Чонгук доверял старшему больше, чем себе, но вот в полковнике, достающем отмычку из сумки, он был уверен меньше, чем в пакете молока с истекшим сроком годности.

Пока Инсу сосредоточенно рассматривал замок со знанием дела, Пак уже привычно охранял его спину. От одного этого факта Чонгук чувствовал, как внутренне начинает закипать и бурлить, словно тот самый взбешенный чайник, готовый выплюнуть свистящий клапан в первого встречного. Не найдя в себе больше выдержки наблюдать за слаженной работой бывших напарников, Чонгук отвернулся и сосредоточился на открывшейся перед ним улице со всеми ее прелестями. А то, что полковник Чо отрицает, будто их связь с Чимином осталась в прошлом, Чонгуку было абсолютно безразлично. Не волнует ни капельки.

Помимо гор мусора, металлолома, гниющих на солнце останков и скулящих животных, выживающих в этом апокалипсисе, он все еще видел тот город, который, казалось, канул в небытие. Тротуары, в которых, если приглядеться, можно было увидеть россыпь ярких звезд, светофоры на углу улицы, людей, бездумно спешащих по своим делам, сигналящие машины и пешеходов, что обязательно кричали на очередного невнимательного водителя. А еще Чон слышал запах кофе в одноразовом стаканчике и уличной еды, щедро политой острым соусом. Это все были ожившие в уме одного паренька призраки, которые прятались где-то в тенях домов и закоулках улиц. И, конечно же, сохранились в памяти тех, кто когда-то гулял по городу, не познавшему разрухи.

— Готово, – довольный успехом оповестил всех Инсу, поднимаясь и разминая затекшие ноги. Чимин, приняв боевую стойку, медленно открыл дверь, которая тут же протяжно и громко заскрипела, и первым исчез в проеме. Чон не стал ждать, когда старший выглянет и сообщит остальным о безопасности, а двинулся за ним следом, держа пистолет возле бедра.

Над колеей повисла угрюмая тишина. Рельсы, покрытые тонким налетом ржавчины, простирались вдаль, словно бесконечные змеи, теряясь в двух противоположных направлениях. Шпалы неравномерно вгрызались в плотную землю, а пространство вокруг было усыпано гравийным камнем. Ограждение с этой стороны выглядело, как две суровые стены, что перекрыли собой почти весь обзор, милосердо оставляя лишь тонкую полоску неба.

Чонгук ощущал себя загнанным, словно лошадь в шорах, лишенная свободы. Весь его мир сужался до одной дороги, с которой нельзя сойти, другого не дано. В мгновение ока стало некомфортно из-за мрачной и серой атмосферы, но Чон подавил это чувство на корню, понимая, что выбора у него нет.

Забор и с этой стороны казался непреступным, будто отгораживающим все прошлое от настоящего. Внезапно показалось, что события, произошедшие в монастыре, на военной базе, ферме и даже в доме Юнги были неприлично давно. В позапрошлой жизни, не раньше. А теперь перед глазами и в голове была только дорога с рельсами и шпалами и стойкое желание выбраться из этой передряги живыми.

Невзирая на унылость и угнетающую обстановку, место выглядело на первый взгляд безопасным. Зараженных не было видно ни на тех путях, что уходили далеко за пределы города, ни на тех, что стремились в его глубину, куда и направлялся небольшой отряд отчаянных.

Задача предстояла нелегкая: пересечь Тэгу, каким-то неведомым образом покинуть железную дорогу, добраться до университета и пройти по улицам, охваченным заражением, к пункту назначения. Время для детальной подготовки и продумывания всех аспектов нагло украл Сонмин, и теперь придется придумывать все на ходу. Весело, однако...

Пока Чонгука одолевала сотня и одна мысль, его товарищи следом забрались на колею. Запирать дверь в ограждении они не стали в надежде, что, может быть, их догонит одна парочка товарищей, а не зараженных, хотя энтузиазм большинства младший не разделял. Пусть некая надежда на хороший для всех исход еще жила в нем, но с каждым шагом она все стремительнее угасала.

Мужчины двинулись по единственному возможному варианту пути в полной тишине, немного разбавленной тяжелыми вздохами и уставшим шипением. Они были обессилены из-за долгой дороги, пережитого стресса и навалившейся ответственности, отчаявшиеся из-за отсутствия качественного отдыха и даже намека на него, слабые, медленные и раздраженные.

Каждому человеку хочется почувствовать себя в безопасности, даже одна минута в таком состоянии способна привести в относительный порядок и сознание, и подсознание. А если перманентно испытывать давление на грани с невозможным, то в итоге струны такого тонкого и искусного инструмента, как нервная система, неумолимо порвутся. Одна за другой. Без права на восстановление и поиск мастера. Именно это называют «расшатанными нервами». И любая мелочь может вызвать психоэмоциональный взрыв, который перерастет в довольно ощутимую бурю, неконтролируемую и разрушительную. Она не унесет тебя в страну Оз, не пройдет мимо, не зацепив, и не пощадит твои кости. Любая мелочь способна стать триггером, например, камешек, попавший под ботинок.

В тот момент, они несносно медленно шли уже примерно минут двадцать, преодолевая усилием воли сопротивляющееся тело и душу. Чонгук смотрел под ноги, мысленно заставляя себя идти дальше, и избегал смотреть вперед, зная, что ничего нового он там не увидит. Но внезапно путь ему преградило нечто, неожиданно рухнувшее, словно из ниоткуда, прямо на него.

Чужое тело внезапно падает на Чона, который теряет точку опоры и беспомощно размахивает руками, наконец-то зацепившись за ограждение.

— Твою мать, ты можешь быть аккуратнее?! – довольно громко выплевывает Чонгук, опираясь на забор, и он может поклясться, что в тот момент слышит рычание бродивших по ту сторону зараженных. Перед ним стоит Инсу, который уже восстановил утерянное равновесие, но далеко не душевное.

— А что, в очередной раз зарядишь мне по яйцам, как баба?! – выливает полковник ушат чистой неразведенной ярости на голову не менее злого Чона, пока остальные в замешательстве уставились на них.

— Если понадобится, – цедит сквозь зубы парень, отряхивая одежду так, будто его коснулся настоящий зараженный.

Излишняя пренебрежительность в его действиях и язвительность в тоне только подбросили сухих дров в огонь как Чонгука, так и Инсу, отчего костер в их глазах воспылал до небес. Полковник Чо никогда не был человеком, решающим конфликты словами, он был человеком твердых кулаков и болезненных приемов. И Чон хотел того же: набить морду напыщенному придурку и высвободить на волю все скопившееся недовольство.

Чимин находится слишком далеко, чтобы вовремя подлететь и разнять двух мужчин до того, как те вцепятся друг в друга, желая разорвать на куски. Всплеск адреналина, вылившегося в кровь, напоминает яркий салют и вызывает жажду лицезрения чужой крови. Все подавленные эмоции, которые Чонгук испытывал каждый раз, когда видел Инсу рядом с Паком, выбираются наружу, заправляя сознанием.

И полковник с радостью и улыбкой встречает чужой кулак быстро поставленным блоком из рук. Кажется, он испытывает нечто похожее в тот момент, когда отпускает вожжи и налетает своим телом на Чона. Они падают на твердый, впивающийся в тело гравий, не обращают внимания на холодные рельсы и боль в конечностях, и сцепляются в мертвой хватке, перехватывая инициативу раз за разом.

Драться с натренированным солдатом – это задачка с тремя и больше звездочками, но Чонгуком руководит чистая ярость, а если точнее – ревность. Мир перед глазами искажается, и перед Чонгуком возникают чужие, но пугающе реальные образы из прошлого... Чужие пальцы на обнаженном теле Чимина, полковник, нависающий над Паком, улыбка старшего, адресованная не Чону, и долгие часы, проведенные вместе в близости во всех самых интимных проявлениях. И это все сплетается с тем, что успел заметить младший: мягкость тона Инсу, его до скрежета зубов сладкая улыбка, забота и внимание со стороны солдата к внезапному гостю.

Удар за ударом Чонгук пытается выбить не только дух из противника, но и собственную разыгравшуюся фантазию, которая продолжает подкидывать все более интимные и жаркие сцены, где нет места третьим лицам. Парень понимает, что такое поведение мало похоже на него, уравновешенного, спокойного и вдумчивого, но ничего не может поделать с обуявшей им злостью. Потому что у Чимина еще есть эта связь – натянутый трос из прошлого, который не отпускает.

Мужчина, который когда-то был близок с твоим возлюбленным, теперь находится рядом с ним и не скрывает своей привязанности. И это невероятно бесит. Полковник Чо также не в восторге от Чона и напрямую заявляет о своих правах невербальными жестами и еле уловимыми интонациями, только подводя младшего к краю. Вопрос в том, когда и кто из них сорвется первым?

Пак не собирался стоять и наблюдать, как за него дерутся, а точнее, валяют дурака посреди железной дороги в камнях двое взрослых мужчин, похожих больше на взъерошенных петухов. Он собирался вклинится между ними, с легкостью разнять их и отшвырнуть в разные стороны, а потом уже стоять и с угрюмым видом, сложив руки на поясе, смотреть на них. Что он и сделал в принципе.

Злость еще клубилась темной дымкой на поверхности сознания, разгоняя кровь и подталкивая вперед. Чонгук видел перед собой только такого же разозленного и мрачного Чимина, готового начать читать нотации. Но он не стал и объяснений не потребовал. Смерил сначала Чона, а потом Инсу осуждающим взглядом, а после вынес свой приговор.

— Все устали, поэтому мы остановимся здесь на ночь. Уже темнеет, а нам надо много что сделать, – принял решение солдат, и никто с ним спорить не стал. Сокджин снял свой полупустой рюкзак и небрежно бросил его возле забора, наблюдая за интереснейшим представлением, а Намджун с Минсоком уже доставали свои спальные мешки, будто наперед зная об исходе потасовки.

Когда жар ревности спал, Чонгук почувствовал вкус соленой крови, бегущей тонкой струйкой из разбитого носа, и еще стыд за такое нецелесообразное и безответственное поведение. Тот накрыл его с головой, желая закопать в самобичевании, но, когда парень кинул взгляд на полковника, то удовлетворение сполна перекрыло все зачатки неловкости. Инсу выглядел потрепанным – со счесанной красной скулой, в порванной куртке и грязных штанах. А вот как выглядел он сам, Чону было откровенно плевать, зато вид полковника, выведенного из привычного равновесия и лишившегося своей вечной самодовольной ухмылки, по-настоящему согрел душу парня. Главное, чтобы подобные стычки не превратились в привычку.

За короткое время, не разбирая вещей (ведь никто не знал, когда придется срываться с места и мчаться, отбивая пятки), они перекусили сухим пайком и устроились у ограждения. Они спрятали уставшие тела, укутавшись в сохраняющие тепло спальники, и оперлись спиной о тот самый злосчастный забор. Сокджин долго ворочался и громко жаловался на то, как неудобно сидеть на твердой гальке, и даже сумка не спасала отвратительное положение. Но выбора не было. И когда ученый в очередной раз начал свою тираду об ужасных условиях, Чонгук повернул голову, которая еще пульсировала от всплеска эмоций и драки, и увидел вдалеке две фигуры, направляющиеся к ним. Напрягшись всем телом, парень тут же выбрался из спального мешка и подскочил на ноги.

— Смотрите, – довольно строго и с опаской произнес он. Из-за вопящей настороженности в его голосе все вмиг заткнулись и уставились в ту сторону, откуда они только что пришли, на приближающуюся компанию.

— Это зараженные? – Сокджин наконец-то забывает о впившихся в задницу камнях, и его голос обретает серьезность.

— Кажется, это наши отставшие друзья, – Чимин первым разбирает в опускающейся на город ночи, кому принадлежат тени, и поворачивается к младшему с довольным выражением лица, кричащим о своей правоте. — Кто бы мог подумать, что они вернутся, да, Чонгук?

— Надеюсь, они не в прямом смысле отставшие, – бурчит под нос Чон, чувствуя нечто противное и мерзкое в груди. Оно наполняет его сердце сожалением и чувством вины за то, что парень так просто и беспощадно отвернулся от этих людей. Кажется, подобное называется признанием собственных ошибок, но это не точно.

Кем бы ни были Юнги и Хосок, они на их стороне и доказали свою преданность уже не раз. Если они здесь, значит им можно беспрекословно доверять, так ведь?

Тогда почему, помимо осознания промаха, Чонгука охватывает какое-то дурное предчувствие? Как безжизненное, морозное затишье перед бурей, когда нет ни пения птиц, ни шелеста листвы, ни суматошных мыслей. Наблюдая, как к ним приближаются двое товарищей, один из которых связан с ним личными счетами, а второй является приемным сыном главного злодея, мечтающего запереть их всех в клетках, как подопытных, Чон чувствует приближение конца. Конца всего.

***

Юнги всегда хорошо разбирался в картах, и поэтому быстро нашел нужный путь, идя по следам товарищей. Он старался поддерживать какой-то разговор с Хосоком, но в итоге все сводилось на нет, и они больше молчали, оправдывая это возможной опасностью.

И вот наконец-то после часов дороги, сомнений и страха быть съеденными внезапными и кровожадными противниками Мин увидел своих товарищей. И валун, о котором мужчина не имел ни малейшего понятия, размером с целый состав, свалился с его души.

Только потеряв, понимаешь настоящую ценность. И сейчас Юнги ощущает каждой клеточкой неотъемлемую важность улыбающихся ему людей, собравшихся вокруг них и заваливших горой вопросов. Даже Намджун приобнимает старого друга, тихо сказав, что рад его возвращению.

— Идти за вами было в удовольствие. Одни трупы и тишина, – провозглашает довольным и радостным тоном Хосок, сбрасывая со спины рюкзак и идя за Сокджином, который решил поделиться начатой пачкой высушенной свинины. А Юнги остается неловко стоять рядом с Чонгуком, чувствуя исходящее от младшего непрерывное напряжение, будто тот с усилием терпит компанию Мина.

Их общение так и не вернулось в нормальное состояние, но это волновало меньше всего. Пока они догоняли отряд, Юнги пытался продумать линию поведения. Как ему стоит поступить? Он не был до конца уверен в том, что видел и слышал, хоть все имело достаточно прямолинейное значение. Часть его сердца продолжала оправдывать Хосока, однако рассудком мужчина понимал, что молчанием подвергнет под угрозу всех. Но, с другой стороны, он не мог знать, как отреагирует Чонгук и будет ли он милосерден, что уже говорить о сумасшедшем солдате, который в свободное время метал ножи в диванную подушку. Тем более, время было неподходящее – Сонмин был в курсе об университете, и с этим поделать уже ничего нельзя. А, исходя из того, что известно Мину, пункт назначения они не изменят ни при каких обстоятельствах.

— Он стрелял? – коротко и тихо, чтобы услышал только Юнги, спрашивает сухим тоном Чонгук, сложив руки в замок, наблюдая за шумным Хосоком, вокруг которого все собрались.

Мин задерживает дыхание. Он не врет никогда и сейчас тоже не соврет, но отложит важный разговор до того момента, как они дойдут до входных ворот учебного заведения. Выход из сложившейся ситуации он видит только один, и в этом уравнении нет Чимина, Чонгука или даже Сонмина. Нет никого постороннего.

— Да, стрелял, – отвечает он и замечает сдержанный кивок, после чего Чон укладывается обратно в свой спальный мешок, не желая ничего больше знать и завершая диалог. Пусть Чон понял все по-своему и невольно обманулся, но разубеждать его Мин не станет.

Потому что сейчас его душу медленно потрошат, оставляя обливаться кровью, его сердце поддают пыткам, выворачивая наизнанку, начиная с того момента, как Юнги услышал беседу возлюбленного с его приемным отцом. Судьба решила отобрать у него единственного родного человека. Хотя, зачем спихивать все на несчастную судьбу, если это был полностью выбор парня, сейчас жующего сухое мясо.

Мы знаем, что Хосок был для Юнги лучиком света из прошлого в настоящее, верой в лучшее, надеждой на будущее, крепким канатом, связывающим его раздробленную душу. Но оказывается, это отчасти была иллюзия. Канат не мог соединить осколки, луч не был в состоянии прогнать тьму, веры и надежды оказалось слишком мало, чтобы изменить естественный ход событий. Мин все это время так сильно хотел положиться на свою первую любовь, что не видел дальше собственного носа и воспринимал все за истину. Хосок не стал чужим человеком и не потерял свою ценность в одночасье, он стал неузнаваемым, и от этого еще больнее.

Юнги ни в коем случае не собирается предавать товарищей, сдавать их Сонмину или же закрывать глаза на происходящее, оставаясь в стороне. Его голова разрывается от мыслей и возможных последствий, а органы ноют от режущего ощущения предательства.

Сколько еще лжи ему сказали в лицо? Когда славный милый парень успел измениться до неузнаваемости? Или он всегда был двуликим? Существуют ли вообще оправдания, способные обелить подобные выходки? И даже если это все делали ради него, то почему продолжают до сих пор?

Расставить все по полочкам может только тот, кто является причиной замешательства. Мин не будет впутывать в рвущие на куски нити обмана никого, потому что сам должен разобраться с Хосоком.

Мужчина раскрывает свой спальник и садится рядом с Минсоком, делая вид, что внимательно слушает увлекательный рассказ подростка об убитых зараженных и отменных способностях полковника к взламыванию замков. Лежать на холодной земле и пытаться заглушить назойливые и болезненные мысли под натиском оголенной и тяжелой правды – не самое приятное занятие.

Не так давно он, будучи обманутым, но счастливым, лежал в теплой палате и самонадеянно уверял любимого в том, что всегда будет на его стороне и никогда не бросит. Горькая правда лучше сладкой лжи, так же? Забавно, что ответ меняется в зависимости от того, при каких обстоятельствах нас спрашивают: когда мозг затуманен враньем или ослеплен белизной истины.

Юнги знает, что не изменится ни при каких обстоятельствах: он несет ответственность за того, кто подарил ему хотя бы кратковременный, но настоящий свет в конце туннеля, и собирается выполнить свой долг.

***

Чонгук не понимает до конца, какие чувства преобладают в нем из-за того, что Юнги и Хосок вернулись: стыд, облегчение или разочарование? Ощущение надвигающейся грозы никуда не делось, оно усиливается, мешая парню уснуть, отражаясь эхом грома в голове. Хорошо, что рядом под боком лежит Чимин, которого можно обнять. Задача номер один – украсть у старшего немного воздуха, чтобы развеять собственную тревогу, а не сон, как могло бы показаться.

Хотя сейчас не следует терять ни минуты. Первым на дежурство заступает Намджун, а через три часа он разбудит Пака. Очередь расписана справедливо, чтобы каждый смог отдохнуть перед завтрашним днем.

— Я удивлен, что ты разрешил им пойти с нами, – шепчет солдат, прижимаясь еще ближе к младшему, игнорируя существование ткани спальных мешков и щекоча своим дыханием чужую кожу.

— А куда им деваться? Я дал выбор остаться с Сонмином, но они здесь, – не задумываясь отвечает Чон, поражаясь тому, насколько фразы горчат на языке. Неужели он больше склоняется к тому, чтобы бросить двух парней на произвол судьбы? В мгновение становится противно от самого себя, совесть вгрызается в сердце и упрямо не разжимает зубы.

— Ты слишком добрый, – Чимин не слышит разочарования и трется холодным кончиком носа о висок младшего, не скрывая нотки восхищения, — логичнее было бы давно избавится от всех, в ком сомневаешься.

— Ты же отстаивал права Хосока. Что изменилось? – недоумевая, спрашивает Чонгук и вытаскивает руку из теплого кокона, чтобы поправить чужие смоляные прядки. Чимин картинно хмурится, складывая брови домиком, а губы бантиком, а потом мягко улыбается, добившись появления румянца у младшего на щеках. Все его отточенное актерское мастерство – чистого рода манипуляция, и это известно Чону, но он все равно ведется как глупый мальчишка.

— Наверное, приоритеты. В жестоком варианте больше логики. Ты для меня главный герой, поэтому второстепенные могут остаться позади, – с небольшой заминкой делится парень, пряча глаза под опущенными веками с бахромой ресниц. Чонгук чувствует, как его сердце увеличивается в размерах после каждого слова. Еще немного, и оно проглотит Чимина, пряча в одной из своих четырех камер.

Чон также отмечает, что после откровенного разговора старший намного легче делится переживаниями и говорит о чувствах, а еще, что ему это нравится. Для стороннего наблюдателя ничего не изменилось, но для двоих непосредственных участников отношений – это огромный шаг.

И все было бы так невинно, чисто и ясно, как весеннее утреннее небо без единого облачка, если бы не горстка тайн, спрятанных в далеком ящике, и одна маленькая ложь, отравляющая каплей яда микстуру от душевных расстройств. Узелок на языке развязывается, а рот сам по себе открывается, и слова вырываются наружу, словно живые. Чонгук тут ни при чем.

— А во мне ты сомневаешься? – такой вопрос на первый взгляд кажется простым, романтичным и игривым, но на самом деле он донельзя коварен и нежелателен.

— Нет, теперь нет, – потому что ответ на него смертелен. Сердце больно пронзает, когда Чонгук осознает собственную вину и прижимает старшего, спрятанного в спальнике, свободной рукой к себе ближе. Лишь бы не слышать звон разбивающейся души, лишь бы попытаться остановить ее разрушение и склеить Чимином, придавленным к его груди. Чон не достоин ни доверия, ни любви.

Солдат не видит в этом жесте ничего, кроме долгожданной близости, и слушает ускоренное сердцебиение младшего.

— Помнишь, ты говорил, что мы найдем безопасное место, – Пак мысленно подсчитывает удары любимого сердца, находящегося прямо под ухом, и видит в этом нечто донельзя интимное.

Чон же проглатывает язык, ощущая миллион взаимоисключающих эмоций от влюбленности и заботы до ненависти к самому себе, поэтому только кивает, ожидая продолжения мысли.

— Кажется, я свое уже нашел. Это ты, – голос Чимина дрожит то ли от страха, то ли от переизбытка чувств, отчего Чон зарывается в его волосы носом и закрывает глаза до взрывающихся звезд. Пока медовый голос будет добивать его своей открытостью и любовью, которой младший не заслуживает. — Без тебя мне нигде не будет так легко и спокойно, как с тобой.

— Я чувствую то же самое, – та самая дрожь, только уже из-за отвращения к самому себе. Чонгук жалеет в очередной раз, что ему пришлось соврать и скрыть правду от Пака, но он продолжает это делать. Ведь таким образом он оберегает его от трудностей, защищает и пытается обезопасить его моральное состояние. Время вытащить на свет правду обязательно наступит, но не сейчас, когда Чимин так счастлив.

Старший удобно лег и, похоже, не собирался больше никуда уходить, решив наконец-то погрузиться в мир снов. Разговор его полностью расслабил, только подталкивая к темной пропасти сновидений.

Чонгук поднимает голову, упираясь о забор, чтобы вдохнуть немного холодного воздуха и забыться. Его глаза находят небо, заволокшее тучами, которое так восхитительно отображает его внутреннее состояние. Никакой чистоты, ясности и доверия. Только массивные грозные облака, уносящиеся быстрым ветром.

Вдруг он чувствует постороннее внимание к своей задумчивой и страдающей персоне и интуитивно находит взглядом непрошеного наблюдателя, что даже кровь с подбородка не вытер. Инсу сверлит жгучим и злым взором младшего так, будто в любой момент готов возобновить драку и в этот раз не до первой крови, а до первой смерти. Полковник прожигает Чона насквозь, а потом переводит глаза на Пака, такого умиротворенного и тихого, и младший готов поклясться, что в его злобном выражении лица находится место нежности.

Конечно, Чонгук полагал, что командир привязался за столько лет к своему напарнику, с которым они разделяли постель. Но он не думал, что этот мужчина влюблен какой-то больной, жестокой, исковерканной, но сильной любовью. И тогда Чонгук на миг представил себя на его месте. Если бы его избранник предпочел другого и не скрывал своих чувств, как бы тогда повел себя Чон? Да он бы взорвался от овладевшего его бешенства и прирезал бы паршивца при первой же возможности. Поэтому, учитывая опыт и умения военного, Инсу проявлял милосердие и сдержанность по отношению к парню, бессовестно сжимающему Чимина в объятиях. Парню, который откровенно не заслуживает этого очаровательного солдата и который лжет ему прямо в глаза, не мешкая.

Возможно, как раз третий лишний здесь именно Чонгук, а его поступок только сократил их с Паком и без того кратковременное счастье.

Ведь к кому первому пришел старший, когда у него случился нервный срыв? Правильно, к Инсу. И ни к кому другому.