молчание и страхи
Дилан не стал говорить больше. Он просто остался сидеть рядом, пока дыхание Лололошки не выровнялось, пока плечи перестали быть такими напряжёнными. Вода под мостом шуршала, как будто кто-то листал страницы — медленно, не торопясь.
— Пойдём, — наконец сказал Дилан. — Не домой. Просто… пройдёмся.
Лололошка кивнул. Встал не сразу, словно проверяя, выдержит ли его тело собственный вес. Выдержало.
Они шли молча. И это молчание было другим — не давящим, не пустым. В нём не требовалось быть смешным, умным, нужным. Можно было просто идти.
— Ты знаешь, — сказал Лололошка спустя несколько кварталов, — я правда стараюсь. Быть… хорошим. Для вас. Для всех.
— Я знаю, — ответил Дилан.
— Но иногда кажется, что чем больше стараюсь, тем меньше меня остаётся.
Дилан остановился. Повернулся к нему полностью.
— Тогда, может, дело не в том, чтобы стараться, — сказал он тихо. — А в том, чтобы позволить себе быть разным. Не только «удобным Ло».
Лололошка усмехнулся — криво.
— Джон бы сказал, что это инфантилизм.
— Джон боится хаоса, — спокойно ответил Дилан. — А ты — пустоты. Это разные страхи. Но ни один из них не делает вас плохими.
Им пришлось разойтись у перекрёстка. Дилан ушёл первым, несколько раз обернувшись. Лололошка стоял и смотрел ему вслед, пока силуэт не растворился в вечернем свете.
Впервые за долгое время он не чувствовал, что его бросили.
---
Ночь прошла беспокойно. Сны были рваными — обрывки разговоров, мост, вода, чьи-то голоса за спиной. Но проснулся он не с тяжестью, а с ясным, хоть и неприятным пониманием: откладывать разговор больше нельзя.
Джон написал сам.
Нам нужно поговорить. Сегодня. Без ухода посередине.
Лололошка долго смотрел на сообщение, прежде чем ответить.
Да. Давай.
Они встретились в маленьком кафе, где обычно было шумно и тесно, но сейчас — почти пусто. Джон сидел у окна, с чашкой давно остывшего кофе. Выглядел собранным. Слишком собранным.
— Я не хотел на тебя давить, — сказал он сразу, без приветствий. — Но меня бесит неопределённость.
— Я знаю, — ответил Лололошка. — И мне жаль, что я не сказал раньше.
— Сказал что?
Лололошка глубоко вдохнул.
— Что мне бывает тяжело. Что я не всегда могу быть вовремя, весело, нормально. И что когда вы ссоритесь из-за меня… я чувствую, будто меня слишком много.
Джон нахмурился.
— Мы ссорились не из-за тебя. Мы ссорились потому, что по-разному смотрим на вещи.
— Но спусковым крючком был я.
— Возможно, — признал Джон после паузы. — Но это не значит, что ты обязан исчезать, чтобы всем было проще.
Эти слова прозвучали неожиданно мягко.
— Я злюсь, — продолжил Джон, — когда не понимаю, что происходит. И да, я давлю. Это мой способ не развалиться. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя лишним.
Лололошка посмотрел на него — внимательно, впервые без привычного желания сгладить углы.
— Тогда… давай попробуем говорить раньше, — сказал он. — Даже если это неудобно. Даже если некрасиво.
Джон кивнул.
— Давай.
Они посидели ещё немного. Неловкость не исчезла полностью — и, пожалуй, это было честнее всего.
---
Вечером они снова встретились втроём. Без громких слов, без объятий на показ. Просто сидели на траве в парке, делили пачку чипсов и молчали, глядя на небо.
Лололошка чувствовал усталость. Но под ней — что-то новое. Не радость, не лёгкость. Скорее опору.
Он больше не был «тем, кто держит атмосферу».
Он был собой. Не всегда удобным. Не всегда понятным. Но живым.
Лето действительно перестало быть спокойным.
Зато оно наконец стало настоящим.