Одержимость: Любовь разрушительна 18+ | РЕДАКТИРУЕТСЯ!

Глава посвящается демонам и монстрам, скрывающихся под кроватью или глубоко залегших в наших душах, которые годами подпитываются отрицательными эмоциями. Не поддавайтесь их влиянию!

Четыре дня спустя
От его лица

Всю свою сознанную жизнь мы боимся монстров. Сперва тех, что в завораживающей ночи, окрашенная таинственным лунным светом, кроются под кроватью, издавая будоражащие детскую фантазию устрашающие звуки. А становясь взрослее - тех, что неизведанными годами, ожидая своего заветного часа, лукаво скрывались в мрачных, потаенных закоулках нашей неисследованной, загадочной, окутанной грешными эмоциями, отчаянными слезами, душераздирающими криками и горьким опытом сломленной души, которые их подпитывали неконтролируемой злобой, горящей ярким пламенем ненавистью.

Однако сколько бы лет нам не было, мы одинаково отчаянно пытаемся их изгнать, сквозь собственные страхи, слезы и сомнения, не догадываясь, что монстр под кроватью или сокрытый в нашей душе не может и не желает причинить нам вреда, ведь он всего лишь безобидное отражения обессиленных, обиженных, разгневанных, забитых в угол страхом нас самих. Слабых или сильных, смелых или трусливых, добрых или озлобленных, одержимых или свободных. Они отражение той самой запертой глубоко внутри запутанного в потаенном от любопытных глаз, дальнем уголке грудной клетки клубка таинственной сущности, зрительно проецируемая, подобна зловещему миражу богатой фантазией, нестерпимой болью, горечью утраты, неконтролируемой злостью, всепоглощающим гневом, душащей завистью или безудержным счастьем, проявляющиеся в глубокой ночи, в минуты слабости или отчаяния.

Изгонять засевшего глубоко внутри монстра - это тоже самое, что бороться с собственным отражением в зеркале, которое нас не устраивает или до ужаса пугает. Итогов этой неравной борьбы всегда два: компромисс или кровожадная победа одной из сторон вашей души.

И вот она горькая правда жизни, о которой никто добровольно вам не расскажет, даже самый смелый или любящий человек из вашего окружения, ведь озвучив эту странную, слегка пугающую мысль, он признает существование этой устрашающей сущности, оккупирующую невинную, не тронутую грешной тьмой душу не только в вас самих, но и внутри себя. Мало, кто осмелиться сказать, что является озлобленным монстром, повесив на своем надутом эго зловещее клеймо грешника, и еще меньше людей захотят признать существование коварной, манящей запретным яблоком тьмы в глубинках своей кристально чистой, не согрешившей души.

Однако жизнь преподала мне один важный урок: монстрами не рождаются - ими становятся под натиском безжалостно ломающих твое нутро обстоятельств, под гнетом боли, нестерпимого горя, ожесточенных людей и калечащих разум преграды, которые оставляют на твоей изнывающей от боли ангельской душе глубокие раны, годами заживающие под грубые шрамы. Каждая из увековеченных отметен имеет свой потаенный, никому неизведанный смыл, несет в себе особую боль или злость, преподает очередной урок, который, подобна мантре запечатлеться навеки в памяти.

Правда, со временем ты привыкаешь к кровоточащим, ноющим ранам, заливающие алой краской непорочную душу, к уродующим, пугающим окружающих шрамам, к притупившееся со временем некогда нестерпимой, до скрежета зубов боли, даже сравнимые с сокрушительным ураганом или цунами эмоции стихают, становясь фоновыми помехами, изредка отдающиеся раздражающим звоном в ушах. Душа каменеет под гнетом поучительных, суровых жизненных обстоятельств. Наполненное тягой к жизни юное сердце из года в год все медленнее бьется, не видя смысла в собственном жалком существование и бесконечным скитаниям по миру. Голос совести стихает, на фоне криков озлобленного, холодного и острого, как лезвие ножа разума. Некогда яркие, незабываемые чувства заглушают непрерывные, тревожные мысли. Перед затуманенным взором все медленно прояснятся. И ты начинаешь видеть тот самый жестокий, когда-то беспощадно ранящий тебя своей грубостью и отсутствием сожаления, сострадания мир, на суровый образ которого с годами ты с точностью походишь.

Грешных монстров, которых мы так отчаянно боимся и сторонимся создает некогда скрывающиеся за обманчивой маской добродетеля безжалостный и лицемерный мир!

Каждый человек окружающий вас день за днем привносит свой индивидуальный вклад в пробуждение того самого мифического, кровожадного, беспощадного существа, демона, залегшего на глубине вашей нетронутой, чистой, животрепещущей души, каменеющая от очередного зловещего взмаха хлыста безжалостной публики, ликующая от ваших страдании. Брошенное в ярости слово, неконтролируемый порыв гнева, предательство, сломившая смерть и боль. Много боли, унижения и ощущения собственной никчёмности. Безысходность, сломленость и отчаяннее - вот, что пробуждает спящего монстра, возродившегося из грешного пепла сожжённых коварной тьмой годами отрицательных эмоции, который в минуты слабости приходит на помощь вашему обессиленному, жестоко растоптанному облику, подобно мистическому фениксу.

Люди и есть тот самый зловещий источник воссоздающих монстров, сами об этом не догадываясь. И я был в их числе, ведь долгие года не задумываясь о последствиях обвинял отца в его неправоте, кровожадности, считая неконтролируемым, жестоким, беспощадным монстром, калечащий наши с братом жизни, лишившего семьи, мамы и детства, не замечая в себе тех же повадок. А все потому что мои глаза застелила плотная пелена, заставляющая слепо верить еле доносящемуся зову потухающей с каждым днем под гнетом пуль, безжалостных поручении, горами трупов и лицемерной публики души и угасающему голосу мамы, направляющая на путь истины, который вскоре исчез во мгле, канул в безликую пустоту, окутавшая мое рвущееся на части от эмоции сердце.

Однако время, люди, горе, пытки и боль сделали свое и я стал тем, кого окружающие за сотню километров избегали в страхе. Я стал улучшенной версии коварного монстра, кровавыми отблесками ликующего в запавших, безжизненных, лишенных эмоции и сострадания карих глазах своего отца, за которым годами с ужасом наблюдал. Я превзошёл самого дона Калабрезе, став в разы кровожаднее, беспощаднее, безжалостнее, предусмотрительнее и хитрее.

В кругах мафии меня знали, как умелого манипулятора, кровожадного хищника, безжалостного предводителя, властного тирана и чудовища, у которого вместо души была огромная яма со змеями, чей смертоносный яд и окутавшая их тьма, сочился по артериям, достигая каменеющего сердца.

Всем мы грешные участники этой нелегальной, мафиозной жизни были в разной степени монстрами, но не она. Ее непорочная душа кристальна чиста, не тронута лукавой тьмой. Кэти стала лишь жертвой беспощадных игр за власть и деньги, очевидцем соревновании на жизнь между кровожадными демонами, жаждущих мести, в которые я ее слепо втянул, самонадеянно веря в себя и свое могущество.

Я привык быть монстром в глазах остальных, и даже получал удовольствие, считывая с их застывших, напуганных лиц неподдельный страх и ужас в наполненных слезами и мольбами о пощаде глазах, но не хотел, чтобы моя зловещая сущность навредила моей маленькой птичке. Искрений не желал, чтобы она видела во мне лишь чудовище, которое годами искореняло все добро, частички оставшегося непорочного света из глубин моей погрязшей во тьме, загубленной деньгами, фальшью и властью души. Монстра в отражение серебрёных зеркал, в чих коварных серых глаза и властном взгляде, яркими отблесками в языках пламене всепоглощающего огня агрессии и неуправляемой ярости на самом деле скрывался уязвимый, напуганный ответственностью, одномоментно свалившееся на хрупких детских плечах Фабиано, застрявший во возрасте одиннадцати лет. Жестоко растоптанного зловещим мафиозным миром, смешенного с грязью и кровью, напуганного до ужаса маленького мальчика с разбитым вдребезги сердцем, плачущего на могиле своей мамы.

Демон, мелькающий у всех перед глазами годами, умело скрывал мои слабости, о которых я в страхе быть убитым буквально подзабыл, когда стал частью мафии, когда наша мама умерла, а вместе с ней из моей жизни исчез и последний источник направляющего на путь истины света. Якорь, удерживающий меня подальше от приступного мира, крови, пыток, денег, жадности и коварной тьмы вмиг растворился, отправляя меня во взрослее плаванье, среди разрушительны волн и шторма, обрекая на горькую судьбу. Я не имел право и возможности показать себя настоящего, чтобы на общее обозрение не выставить свои страхи, позволившие недоброжелателям взять власть надо мной.

Это длилось долгие годы, слившиеся в одни, и лишь мой брат позволял моей загнанной в страхе человеческой сущность порой вылезть из глубин своей сырой, окутанной властвующей тьмой и недосказанными эмоциями темницы. Том напоминал мне, кем я являлся на самом деле, не замечая во мне изъян, позволяя сокрытым чувствам вырваться на волю, как делала Кэти. Она не видела во мне монстра. Моя жена будто глядела сквозь эту плотную, кирпичную стену омрачающей меня сущности, видя оголенное, растоптанное годами, нуждающиеся в любви, кровоточащее нутро, от чего окаменевшее сердце быстрее начинало биться в замершей груди, разгоняя охладевшую кровь по артериям. Рядом с ней я чувствовал себя живым, потому что она позволяла мне быть самим собой. Без осуждения, упреков или страха. Лишь она и я. Уязвимый Фабиано, до потери памяти влюбленный и одержимый ею. И вечно улыбающиеся, отважная, заботливая птичка, одаривающая меня своим многозначительным взглядом каре-зеленых глаз, под властью которых мое сердце таяло.

Она не заслуживала всего пережитого ужаса. Я ее не заслуживал. Такую чистую, невинную, непорочную, жизнерадостную, подобна глотку свежего воздуха в этой душной, кошмарной жизни, среди грешников с напыщенными эго, возомнивших из себя Богами, лицемерных, эгоистичных заявлении и поступков, пафосных лиц высшего общества, сорящих деньгами взамен на желанное правосудие и уничтожающего веру в людей предательства. Кэти была ярким светом среди пасмурного дня, якорем в туманном море, ослепительно-яркой, уникальной формы и свечения звездой на мрачном небосводе, ослепляющая своими неподдельными, живыми, столь насыщенными чувствами, тягой к свободе, своей индивидуальностью, на который я втайне любовался, восхищаясь ее неотразимостью и недосягаемостью.

Мы росли и жили в разных условиях. Мы были разными. И мне это и нравилось. Мне нравилось ощущать это недосягаемо с ее стороны отличие. Мне нравилось, что она своими красками окрасила и мой черно-белый мир, разогнала тяжелые тучи, позволяя яркому солнцу греть замершую душу, которая прямо сейчас пылает от нахлынувших эмоции, с которыми мне трудно справиться без нее.

Темные абзацы на желтоватых, застарелых страницах стали сумбурно расплываться, сливаясь воедино перед затуманенным тяжелыми, нависшими над головой грозовыми облаками пропитанные неконтролируемой яростью, злостью, неподдельным, давно забытым страхом и мерзким, скребущим чувством полного одиночества взором, ненавистно мечущие гневные искры в погрязшей в путающихся мыслях, бесконечном количестве рассуждении, планов, атакующих мою ноющую от недостатка сна голову. Руки, удерживающие книгу, крепче вцепились в ее похрустывающую от приложенной силы обложку, чье приглушенное звучание соревновалось с собственным прерывистым, глубоким, шумным дыханием.

Безжалостно пронзенная яростью, безысходностью, растерянностью, злостью и отчаянием грудная клетка неконтролируемо быстро вздымалась, а засохшие губы судорожно воспроизводили, будто под гипнозом последнее вычитанное в книге предложение, гаснущее на фоне разъяренного внутреннего голоса жаждущего крови монстра, жадно хватая недостающий кислород.

Окутанная мраком больничная палата казалась мне пустующей, лишенной жизни сырой темницей, где я отчаянно отбывал свое самое жесточайшее наказание за содеянное. Совести не нужна была бита, чтобы причинить тебе боль. Было достаточно гребенной тишины, сводящая своим раздражительным тиканьем с ума, отдающиеся мерзким звоном и скрежетом ломающихся под натиском безысходности костей в ушах. Ускользающего, словно песку сквозь пальцы безжалостного времени, угасающей надежды, которая по капли болезненно стекала вместе с кровью из израненной, распростертой души по моим грешным рукам. Но больше всего меня убивало собственное бездействие и отсутствие контроля над ситуации, что в страхе парализовало мое тело, заставляя в немом ужасе смотреть подзабытом страхам в лицо, что приходили ко мне во снах долгие годы.

Чертова судьба повторялась! Только в этот раз я сам себе напророчил ее, не справившись с взявшим вверх над разумом нечеловеческим азартом влиться в эту кровожадную игру, из которой не мог выйти проигравшим. Собственными окровавленными руками отправил свою жену на верную гибель. И не только ее...

От одной лишь обескураживающей мысли, внутри пробудилась неистовая ярость, подобна пожару, возникшего из маленькой искры, который беспощадно поглощает все вокруг себя, а затем и себя губит. Гневно уложив книгу на коленки, я откинул звенящую от неконтролируемо овладевшей моим затуманенным разумом шквалом эмоции голову, с которым мне было трудно справиться. Плотно прикрыв глаза, под веками, которыми фейерверками выстреливали искры ярости, я стал делать глубокие, но редкие вдохи под счет, концентрируясь на звуки и предметы, окружающие меня.

На фоне гудящей тишины, которую изредка нарушали мои громкие выдохи и вдохи, соревнующиеся с быстро колотящим по ребрам, бьющегося в замершей груди сердцем, с полномерной частотой доносились пикающие звуки окруживших со всех сторон аппаратов, заставляющие сгубленного обстоятельствами внутри сломленного меня монстра сорваться с тонких цепей. Ведь сломленному Фабиано нужна была защита сейчас, как никогда ранее.

Все тело напряглось лишь от одной отчаянной мысли, пронесшееся перед вяло открывающимися глазами, смотрящие в белый потолок, на которым в такт яркими вспышками проецировалось ее побледневшее, умиротворенное лицо, мой окровавленный свитер, бездыханное тело птички на мои руках и замершие, безжизненные каре-зеленые глаза. Пальцы сильно сжались в кулаки, а уставшее от недосыпов тело вздрогнуло на неудобном стуле, а желание калечить неистово поблескивало в разъяренных глазах. Однако безжалостно поглощающий яростный пожар внутри в одночасье потух, когда в палате окутанной тьмой, разбавленной неярким светом комнатных ламп, раздался глухой, одиночный стук, заставивший меня выпрямиться, заостряя полный надежды взор на ее плотно-закрытые глаза.

Напряженное, пылающее яростью, жаждой мести тело рефлекторно немеет лишь от одного растерянного взгляда на прикованное к кровати хрупкое, исхудалое, покрытое синяками тело, к которому прицепили огромное количество разноцветных проводов, ведущее к пикающим аппаратам. Каре-зеленые глаза по-прежнему были плотно прикрыты, а бледное, умиротворённое лицо птички, на фарфоровой коже которого виднелись синяки, ссадины и следы от аварии, заставили мое быстро бьющееся в угасающей надежде сердце сжаться от ненависти к самому себе.

Чем больше я смотрел на ее угасающий свет, тем больше росло во мне отчаяннее, чувства скребущего одиночества, безысходности и злости. Я был зол на себя и всеми остатками сердца ненавидел за эту глупость. Даже монстр внутри меня, который усмирялся каждый раз, когда я смотрел на нее или думал, люто ненавидел меня, испепеляя изнутри своей яростью.

Моя маленькая птичка, которую я так хотел прижать к своей изнывающей от пустоты груди, в которой зародилось знакомое до потемнения в глаза, горько-солоноватый привкуса во рту чувства утраты, чтобы заполнить эту кишащую прирученными ею змей и тьмой яму отчаяннее, утягивающее меня на дно неизведанного. Крепко сжатые, до побеления костяшек пальцы в кулаках рефлекторно разжались, неуверенно дотягиваясь до безжизненно лежащей вдоль исхудалого тела, облечённого в больничной одежде, холодной ручки моей жены, которую я накрыл своей крупной ладонью, скрестив наши пальцы. Затем аккуратно приподняв, поднес ее к лицу, вдыхая успокаивающий, практически выветрившиеся аромат ее свежих духов с нотками горького шоколада и игристых цитрусов, дурманящих мой засыпающий мозг. Прислонившись губами к холодной, мраморной коже, оставил на тыльной стороне ладони несколько заботливых поцелуев, прижимая руку к своему облачённому трехнедельной бородой лицу.

Четыре дня. Четыре проклятых дня в этой тесной, сводящей меня с ума своими белоснежными, идеальными стенами, кучей мониторов, проводов и аппаратов больничной палате. Четыре долгие, холодные ночи, проведенные у ее кровати не смыкая глаз, в надежде услышать ее тихий голос на рассвете, обеспечивая безопасность. Четыре сутки с той длительной, судьбоносной операции и сотню оправдании, сожалений, сомнении от прогнозирующих различные исходы врачей и ложных надежды, на то, что я вновь увижу ее каре-зеленые глаза, которые осуждающе смотрят на меня, которые молчаливо отчитывают за очередную глупую затею. Четыре сутки, проведенные в полной тишине, наедине с пожирающими мыслями. Без нее. Наедине с собственной, сгрызающей, подобно крысе мое сердце, желающей вырваться наружу, совести.

Призрачные надежды жаждущего сердце за мгновение в дребезги разбиваются на множество ранящих осколков, безжалостно вонзающихся в плоть. Даже падение этой чертовой книги, на страничке которой мой взгляд в растерянности застыл, дало мне шаткую надежду на завершение моего кошмара.

Потянувшаяся к полу рука в растерянности оцепенела, пока друга сильнее, будто нуждаясь в поддержке, сжала податливую ладонь Кэти в смертельные тески. К горлу подкатил комок эмоции, а массивную нижнюю челюсть сводило от сильного напряжения, нарастающего отчаяннее и сожаления. Зубы издавали раздражающий скрежет, крошась, а глаза застелила пелена ранее неизведанных чувств, о существование которых даже предположить не мог... до того самого судьбоносного мгновения, давшее мне неоспоримый стимул и рвение жить. Эта новость многое поменяло во мне, в восприятие мира. После нее я перестал быть азартным, ничего не страшащиеся игрок. На смену бесстрашия пришла осторожность, продуманность, но не за свою жизнь. Эта прекрасная новость, от которой я, как идиот часами улыбался, ощущая непередаваемую эйфорию, быстро улетучившиеся, превратило мое жалкое существование в полноценную жизнь, которую я пока не знал и не понимал, как прожить.

Неуверенно выхватив с пола книгу, на последней страницы которой был вложен снимок узи, я застыл, любуясь этим крошечным лучиком света на черно-белой фотографии. Прошло четыре дня, но я все равно не мог в это поверить. Не могу поверить своему счастью, озарившему мою омрачённую жизнь. Не мог довериться себе, и уж тем более позволить прикоснуться к светлячку, ведь стоило осознать и воспринять это чудо, как подарок судьбы, как его у меня отнимут. Если не враги, то врачи. А я этого больше всего боялся, ведь рядом с моим ребенком захоронят и остатки мое души и человечности. Тьма поглотит меня, если я позволю ему умереть, и тогда монстра, жаждущего смерти и крови внутри будет не остановить, пока тот замертво не падет на сырую, окровавленную грешную землю под своими ногами.

Четыре дня и черты ночи без сна. Рядом с ними. С моей семьей. На страже их спокойного сна. Я не мог оторваться от Кэти и ... Моя вздрагивающая рука в третий раз за четыре дня несмело потянулась к ее плоскому животу, желая дотронуться до нашего светлячка. До малыша, с которым все остальные так заботливо и любяще общались, воспринимая его, как полноценного члена семьи. Только я не мог себе этого позволить. Не мог дотронуться своими окровавленными, грязными, грешными руками до этого излучающего небесный, безгрешный яркий свет малыша. Не мог привязаться к нему, хотя так этого желал.

Совесть не позволяла или здравый смысл? Мне одолевали сомнения. Разве мог я быть хорошим отцом, после произошедшего? Я не знаю это наверняка, как и то, почему не могу себя остановить. Моя рука продолжала неуверенно тянуться к крошечному светлячку, на который я виновато поглядывал на снимке. Как вдруг рассеивающая тьму полоса приглушенного света из-за моей спины заставила рефлекторно отдернуть руку, надевая холодную маску безразличия, поворачиваясь к застывшему в дверном проеме несмелому гостю.

Обернувшись в полуоборот, я увидел растерянные, покрасневшие, наполненные страхом и ужасом голубоватого цвета прищуренные глаза, опечаленно сверкающие во тьме, подобна холодным витринам пустующих магазинов. Джемма неуверенно замерла в дверном проеме, тяжело сглатывая застрявший в горле комок, борясь с неистовом желанием зайти и убежать одновременно. Ее опустошённое, опечаленное, озадаченное лицо поблескивало от слез, а красные от рыданий глаза выдавали ее истинных чувств. Поджатые в тонкую полоску губы дрожали в унисон с выразительной нижней челюстью, а грудная клетка быстра вздымалась.

Опустив налившиеся горькими слезами глаза на сломанную руку в гипсе, девушка неуверенно заправила прядь светлых волос за уха, вдумчиво над чем-то размышляя, после чего бросив растерянный, полный испуга, недосказанности взгляд горящих от эмоции голубых глаз на Кэти, молча развернулась желая уйти. Однако ее тело говорило об обратном. Девушка пыталась перебороть острое желание остаться.

- Джемма! - негромко окликнул я блондинку, чье тело вздрагивая от нахлынувших, подобна разрушительному цунами эмоции, неспешно замерло на месте, - Оставайся, - прошу я девушку, которая, скептически поглядев на меня через плечо на мгновение забыла, как дышать.

Я не знаю, что заставило меня в тот момент ее остановить... Хотя нет! Знаю! Ее напуганный, растерянный, полный боли и ужаса взгляд напомнил мне маленького, беспомощного, сломленного Тома, который каждую ночь после смерти мамы, в страхе заикаясь в слезах приходил ко мне в спальню, рассказывая о своих будоражащих детский разум кошмарах. Брат в страхе душил меня в объятиях, прося поспать на моей кровати, которую я ему безоговорочно уступал, сам ложась на полу рядом, держа его до самого пробуждения за руку. Но и этого в первое время ему было недостаточно, чтобы ощутить себя в безопасности, поэтому в моей комнате до его и моего отъезда по ночам всегда горел ночник, который отпугивал тех самых монстров, а чтение позволяло погрузиться ему в комфортную атмосферу, напоминающую маму. Я всегда выбирал любимые книги мамы для прочтения перед сном, правда, мой ломанный французский сильно отличался от ее изысканного, аристократичного произношения, соответствующий ее светлому, сдержанному образу.

- Я... я позже..., - замявшись, путаясь в словах и желаниях, начала вещать блондинка, после чего резко замолчала, вдумчиво убирая с лица скатывающиеся слезы, которые нахлынули новой волной, когда та взглянула на мою жену, а затем перевела наполненный паникой глаза на меня, - надеюсь, ты не из жалости ко мне это делаешь? - неуверенно шагнув внутрь, девушка закрыла за собой дверь, на цыпочках, будто боясь потревожить, направлялась к больничной кровати, на которую мягко села, накрыв своей рукой загипсованную руку жены.

- Сильно сомневаюсь, что тебе нужна моя жалость, Джемма. Или чья-нибудь еще, - констатировал я факты, замечая, как ее плечи вздрагивали от беззвучного плача.

- Ты прав, - задыхаясь, согласилась блондинка, нервно кивая головой, одарив меня отчаянным взглядом, внимательно исследовав изменившееся выражение моего лица, - Привет, Кит! Это я! Знаю, что в сотый раз прихожу к тебе, повторяя одно и тоже, но, правда, мне так не хватает тебя! - буквально воя от боли, еле шепчет Джемма, уложив свою голову рядом с птичкой, - Я не знаю, с кем поделиться своими страхами. Я... я так скучаю по тебе! - запинаясь от накрывшей волной, неконтролируемой истерике, повторяла блондинка, нацелив свои мокрые голубые глаза в потолок, опечаленно его рассматривая, в то время как мое обледеневшее сердце сильно сжималось в замершей от тонкого чувства сострадания и сочувствия груди, - Всем нам ужасно тебя не хватает. Пожалуйста, возвращайся к нам скорее, ведь мне столько всего нужно тебе рассказать, - встретившись со мной глазами, девушка запнулась, торопливо, обеспокоенно стирая с лица слезы, боясь показать мне свою слабость, - нам всем не терпеться услышать твои дивный голос, жизнерадостный смех, да я была бы рада и твоим утренним ворчаниям в трубку или обиженных фырканий. Тебе есть ради чего и кого вернуться! Ради меня, Ника, Тома, Фабиано, - задержав свои опечаленный взгляд на меня, произнесла девушка, после чего опустив глаза, замерла, растерянного разглядывая узи-снимок, который я крепко сжимал в своей руке, - мы все за тебя переживаем и еще сильнее любим, но есть один человек, который сильнее нас всех нуждается в твоей заботе, внимания и любви, Кит. Так ведь? - уложив дрожащую руку на живот жены, Джемма нацелила наполненный болью и надеждой взор на Кэти, чья грудь медленно вздымалась с помощью аппаратов, - Привет, малыш! Это я... твоя любимая тетя Джемма, - на опечаленном, расстроенном лице девушки появилась легкая, непринужденная, полная обожания улыбка, когда та стала поглаживать живот, ближе прижимаясь к нему, - и твой..., - тотчас отсеклась Джемма переведя взгляд на меня.

Мой тяжелый, полный сожаления, растерянности, гложущей вины и сломившееся внутри души боли взгляд был нацелен на ее руку, уложенную на живот, пока пальцы собственной руки вздрагивая, поглаживали фотографию светлячка. Мое окаменевшее под шрамами сердце глухо билось, отдаваясь нервными стуками в пульсирующих от напряжения висках. В голове возникали будоражащие восприятие образы окровавленного тела Кэти, крепко зажатого к моей быстро вздымающиеся от мерзкого чувства одиночества и страха груди, а на застывающих руках стали виднеться пятна алой крови. В нос мгновенно вдарил сильный запах ее духов и металлический горький привкус обволок вкусовые рецепторы. Прижатая к снимку рука еле заметно отстранилась, когда по телу прошлась высоковольтная волна тока.

Я боялся навредить даже этой фотографии, что уже говорить о хрупкой, зародившееся жизни, которую я могу вмиг оборвать. Ведь, по правде, я был самым ужасным оцет, потому что подверг своего ребенка опасности, потому что из-за меня он может умереть. Так, чем я отличался в данный момент от Джакоппо Калабрезе? Ничем! Такой же безликий монстр!

- Ты еще..., - не дождавшись завершения фразы, грубо перебил я ее своим раздраженным голосом, разорившееся громом среди полной тишины.

- Нет! - гневно рявкнул я, на что девушка посмотрела на меня с такой непривычно исходящей от ее высокомерной натуры жалостью, после чего перевела разочарованный взгляд на свою руку, натягивая горькую улыбку.

- Я знаю, что ты мне не доверяешь и вообще я не нравлюсь тебе, как человек, Фабиано, как и ты мне. Но эта нелюбовь оправданно, и ты сам знаешь, какими поступками, однако сейчас речь вовсе не о нас с тобой или наших недомолвках и обидах. Сейчас речь о Кэти, ее жизни и о жизнь этого крохотного человечка, - ее потухший голос вдруг стал уверенных, твердым, с еле слышимой дрожью, практически деловым, как и многозначительный взгляд, которым та меня усмирила, - и в этой ситуации нас с тобой объединяет три вещи: общее горе, переживания и любовь к ней, - подняв голову, продолжила вещать Джемма, напугано разглядывая мои почерневшие от ненависти, ярости и призрению к самому себе глаза, где табун лошадей пробежался в панике, распространяя страх по венам, - Он очень маленький, Фабиано, правда, - дотянувшись до узи снимка зажатый в моей крупной ладони, девушка прошлась пальцами по лощенной бумаги, сквозь наворачивающиеся слезы улыбаясь.

- Около семи сантиметров, - добавила та, раздвинув мой указательный и большой палец, указывая размеры светлячка, от беззащитного вида которых в груди что-то екнуло, болезненно разбиваясь на миллион осколков, - он совсем крохотный, Фабиано, но несмотря на это, он ощущает исходящие от окружающих эмоции. Он буквально их впитывает, поэтому сейчас, как никогда, этот малыш нуждается в родительской любви. Я ведь вижу, как ты смотришь на нее, и хоть порой не понимаю или скорее не одобряю твоих методов решения проблем, против ваших чувств идти не могу. Лишь прошу тебя сделать все возможное, чтобы сохранить теперь двум моим... нашим любимым людям жизни! - горькие слезы девушки крупными каплями стекали по ее молящему лицу, на котором отражалась тень страха и отчаяннее.

Выразительный подбородок вздрагивал от плача, который Джемма пыталась подавить, задерживая прерывистое дыхание. Ее рука по-прежнему лежала поверх моей, и когда наши сломленные взгляды вновь встретились, она замерла в ужасе, будто считывая с горящих ярким пламене неконтролируемого, всепоглощающего огня эмоции в окутанной тьме глазах мои истинные чувства, весь спектр тихого ужаса, гложущие страхи, переживания. Замечая внутреннюю борьбу светлого разума и изнывающей от боли души, девушка, молча крепче вцепилась в мою руку, притягивая ее ближе к животу Кэти, замирая в нескольких сантиметрах, ощутив заметно нарастающее напряжение в моем теле.

Джемма пыталась помочь мне с принятием решения, но выбор дипломатично оставила за мной. Мне самому нужно было решиться на этот ответственный шаг, переборов сомнения, страхи и сожаления.

Хуже ответственности за совершенные ошибки, могут быть только запоздалые сожаления.

- Фабиано, у всех нас есть грехи, темное прошлое, но те, кто любит нас по-настоящему их не замечают, ведь лишь любящему видна наша истинная сущность: чистая, неомрачённая душа. Именно таким Кэти видит тебя и ваш малыш тоже, поэтому пока просто люби эту кроху, будь тем, в ком он так отчаянно нуждается, - одарив меня легкой, приободряющей улыбкой, девушка выпустила мою руку, прижимаясь ладонью, к животу Кэти, прощаясь с малышом.

- Доброе утро моя любимая семья: бэмби, бэмби-джуниор, Фабиано и... - громко, подобно раздражающего будильника, из-за моей спины послышался жизнерадостный голос моего брата, который с легкой улыбкой, части скрывающиеся за букетом ярких ирисов и изящных, белых калл вошел в палату, - и Джемма, - опустив букет, вдумчиво протянул брат, разглядывая заплаканное лицо Джеммы, при виде которого тот слегка растерялся.

- Я тоже рада тебя видеть, Томмазо, - вскочив с кровати, обижено рявкнула девушка, хлопнув меня в знак поддержки по плечу, направляясь к советнику, который стал сыпать вопросами, которые блондинка усмирила испепеляющим взглядом и одной просьбой, - проводишь меня?

- Буду ждать тебя в коридоре, брат, - положив букет на стол к остальным, вдогонку шепнул брат, покидая в компании настырной Джеммы, ведающая его к двери больничную палату, где вновь стало некомфортно тихо.

Каждый день навещая Кэти и светлячка, Том приносил по одному букету, собранных из разных цветов. Сегодня я попросил его купить каллы, а он разбавил эти стойкие, белые цветы жизнерадостными, хрупкими ирисами, чей сладковатый аромат распространился по окутанной первыми, несмелыми лучами зимнего солнца палате, знаменующие новый, очень важный день.

Опустив гудящую от нахлынувших разом терзающих сомнений, мыслей и исходов ожидающе встречи голову вниз, я взял в руках книгу, вдумчиво проходясь большим пальцем по узи снимку, отчаянно пытаясь собраться с мыслями или набраться смелости, убеждая себя в правильности исполнения своих желании. Однако голос разума и страхи взяли вверх, поэтому опустив глаза продолжил зачитывать заброшенный абзац из книги «Вокруг света за 80 дней». Я читала ее Кэти и нашему светлячку каждую ночь, потому что мне казалось это самый эффективный способ воссоздать комфортную обстановку.

- «А ведь вы, оказывается, человек с сердцем! - заметил генерал. - Иногда, - просто ответил Филеас Фогг. - Когда у меня есть время», - неожиданно прочитанные строки заставили меня замереть в раздумьях. Они будто дали ответ мне на все те многочисленные вопросы, которыми я себя терзал долгие дни.

Разве у такого беспощадного монстра, могли сохраниться зачатки души, сострадания или заботы? И был ли я на самом деле тем самым монстром, которых хотел казаться?

Опустив вдумчивый взгляд на свою руку, я вновь многозначительно посмотрел на узи-снимок, а затем перевёл его на умиротворенно спящую Кэти. Уложив книгу на кровать, я поддался ближе, укладывая свою ноющую голову нее бедра, поворачиваясь лицом к животу, который был в нескольких сантиметрах от меня.

- Здравствуй, светлячок. Это я... точнее голос твоего... папы, - накрыв своей широкой, тяжелой ладонью плоский животик Кэти, неуверенно заговорил я шёпотом, будто боясь навредить этому маленькому чуду, - надеюсь, ты меня не возненавидишь за мою ошибки. Я не хотел вас подвергать опасности, ведь твоя мама - это все что у меня есть. Вы с ней - смысл моей жизни, малыш, - к горлу подкатывает ком из подавленных эмоции, вмиг взрываясь, разливаясь причудливым теплом по всей замершей груди, которую заполнили порхающие своими красивыми крыльями разноцветные бабочки, щекоча. Дышать становиться все труднее от расцветших чувств в моей мрачной душе, - мы обязательно с тобой увидимся. Я обещаю тебе, светлячок! И я гордо буду держать тебя на ручках и удивляться тому, какой ты крошечный, но храбрый. Папа обещает, что тебе и маме больше не угрожает никакая опасность, только не сдавайся и не бросай нас сейчас. Помоги маме выкарабкаться и обещай мне выжить, потому что я сделаю все возможное для этого. Сделаю все, чтобы познакомиться с тобой, светлячок! Папа тебя любит. Мы с мамой очень тебя любим и ждем! - подавшись ближе, я крепко закрыл глаза, давая возможности скрытым эмоциям вылиться наружу, передаваясь прикосновениями моему светлячку.

Мой маленький светлячок, озаривший своим ярким светом мою мрачную жизнь. Храбрый солдатик, излечивающий шрамы, помогающий перебороть страхи. Мой лучик яркого света, среди не просветной тьмы, окутавшую меня. Его ослепляющий свет заставляет моей сердце быстрее биться, а надежду цвести в моей гиблой душе. Шаткую надежду на счастливое будущее, о котором я так грезил с детства. Семья - несбывшееся мечта, заточенного среди тьмы маленького Фабиано. Теперь у меня появилась возможность создать свою семью, в которое будет царить любовь и уважение. Семья, которая полюбит меня настоящего, излечит остатки ран и изгонит страхи. Семья, ради которой я буду готов пожертвовать собственной жизнью, лишь бы увидеть на их лицах улыбки.

- Фабио, нам пора, - из-за двери послышался негромкий стук брата, и его приглушенный стук, заставивший раздраженно покоситься на наручные часы, показывающие без трех минут семь.

Нехотя поднявшись с кровати, я поправил помятую одежду, приводя себя в респектабельный вид перед важной встречей. Нависая над кроватью Кэти, я не сводил с нее полного любви взгляда, после чего слегка наклонился над ее телом, накрыв руку своей ладонью

- Дай мне шанс. Один последний шанс побыть достойным мужем, любящим отцом! - нацелив опустошённый взгляд на стеснительно выглядывающее из-за омрачённого горизонта тусклое рассветное солнце, чьи острые лучи пронзали грозные облака, отчаянно вымаливал я свое самое заветное желание, поселившееся в глубинах моей пылающей от чувств души, крепко держа Кэти за руку, - Пожалуйста! - тихо прошептал я, переплетая наши пальцы, после чего поднес холодную ладонь своей птички к губам, оставляя на побледневшей кожи несколько заботливых поцелуев, - Один последний шанс. Позволь мне показывать вам свою безграничную любовь, - переведя растерянный взгляд на Кэти, ощутил, как к горлу мгновенно подкатил комок.

Мы привыкли, что монстры прячутся в лукавой, неизведанной тьме, но не догадываемся, что годами взращиваем их в потаенных уголках своей каменеющей под гнетом переполняющей ярости, охватившей ненависти, сдавливающей горло зависти, боли и обид души. Она умело и храбро сдерживала моих демонов, которые безоговорочно были готовы всегда ее защитить. Не раздумывая! Однако жажда мести сняла кандалы с меня, как только я вышел за дверь палаты, сжимая в руках книгу, в которой хранил свой маленький секрет от посторенних глаз.