Одержимость: Любовь разрушительна 18+ | РЕДАКТИРУЕТСЯ!

Когда ты теряешь кого-то, это чувство всегда остаётся с тобой, постоянно напоминая тебе, как легко можно пораниться.

День смерти Моники 
1998 год (Фабиано 11 лет, Том 6 лет)

-Мне жаль, Фабио, - притянув меня к своей груди, виновато проговорил мужчина, пытаясь унять мою истерику.

Услышав утвердительный ответ из уст Отелло на яростно брошенные ранее моим отцом непристойные слова в адрес мамы, я ощутил резкую слабость во всем теле и пробирающую боль утраты в примеси со страхом, злостью и беспомощностью. В голове разом смешались все события. Растерянность и яркое ощущения того, что это неправда. Нет, моя мама не могла умереть. Она ведь только утром обещала наверстать пропущенное занятие по французскому. Нет, это невозможно. Ее запах духов до сих пор стоит во всем доме. Я уверен, что она скоро вернется домой. Так ведь? Или нет?

Слезы из моих глаз самостоятельно лились беспощадными ручейками, стекая по солоноватым щекам, пока мой опустошённый померкший взгляд был направлен на горизонт, из-за которого виднелось несмелое, тусклое восходное солнце, окрашивающее небо в красно-оранжевые тона, разбавлявшая интенсивный тусклый оттенок мрачного синего цвета тьмы. Внутри все разрывалось на кусочки от боли и злости. Хотелось громко закричать, чтобы высвободиться от столь тяжелого груза, высказаться, но вместо это я сдерживал всю злость, обиду, обреченность, страх и недосказанность в глубинах своей растоптанной души, чтобы не напугать шестилетнего брата, который сладко спал в теплой кроватки, поэтому я крепче прижался ртом к массивному плечу солдата, который обеспокоенно на меня поглядывал, успокаивающе поглаживая по голове.

При одной мысли о маленьком Томе, чья ранимая душа разобьются на миллион осколков от этой ужасающей новости, сердце глухо застучало в замершей от шока груди, дыхание резко перехватило, а пальцы сильно впились в трясущиеся от страха, ощущения беспомощности и одиночества, ладонях. Поток слез усилился и лишь крепкие объятия Отелло удерживали меня от падения на эти холодные камни, которые сильно, до крови впились в мои коленки, однако даже столь нестерпимая физическая боль не могла сравнить по силе с душевной. Дыхание стало прерывистым, практически рванным, а затуманенные горькими слезами глаза несмела поднялись наверх, будто пытаясь разглядеть ее там, сквозь первые лучи нового дня.

Новый день. Новая, лишенная смысла, красок, чувств, эмоции и любви жизнь, где нет ее. Моего якоря, яркого, теплого солнца с лучезарной улыбкой, звонким смехом, мягкими темного-каштановыми прямыми волосами, рассыпающиеся по тонким плечам, и искренни добрыми серыми глазами, которые смотрели на меня с братом с особой любовью и трепетом. Исчезла моя единственная опора, светлый путеводитель среди этого затемненного злом, соблазном и кровью гнилом мире.

Больше никто не будет нам читать книжки перед сном, будить нежными поцелуями по утрам, терпеливо обучать французскому, успокаивать поток горьких слез, дуть на ушибленные колени, а ее неповторимый аромат селективных французских духов больше никогда не будет разноситься по дому маленькими сладкими облачками, когда шатенка наносила их на свою светлую кожу. Теперь мы одни. Я один, ведь Тому сейчас нужен не только брат и отце, но еще и мама.

Первый рассвет взрослого, но столь напуганного ответственностью, смертью самого близкого, родного человека, Фабиано, который понятье не имеет, как заботиться о младшем брате. Но стоя здесь, по середине пустого двор, среди дорогих машин, крепко зажатым в объятиях Отелло, стоящего со мной на коленях на этих твердых камнях, впивающихся в плоти, я, смотря на небо, обещаю тебе, мам. Нет, не так. Я тебе клянусь заботиться о брате. Он ни в чем, никогда не будет нуждаться, даже если мне придется чем-то пожертвовать ради его счастья.

Я клянусь тебе, мама, что у Тома будет нормальное девство, что никогда его не брошу, всегда буду помогать, выслушивать его проблемы, как ты этого делала, давать советы, оберегать от отца и быть ему самым лучшим братом и другом на свете. Клянусь, мама, кладя руку на сильно ноющее от боли сердце и смотря на это мрачное рассветное небо, рассеченное первыми лучами солнца. Хоть я и очень напуган, обессилен, опустошён эмоционально, подавлен и разочарован, я сделаю все, чтобы мой брат пережил твою потерю легче. Он всегда будет тебя помнить такой прекрасной, замечательной, заботливой, любящей мамой, какой ты на самом деле и была, мам.

- Фабиано, поделись со мной своей болью. Своими мыслями. Скажи что-нибудь, - мягко отстранившись от моего трясущегося от слез, страха, эмоции и бурлящей внутри недосказанности и криков, желающих выйти наружу, тела, обеспокоенно проговорил Отелло, убирая с побледневшей кожи очередную порцию прозрачных слезинок, беспощадно скатывающихся с моего измученного лица, на что я отстранённо опустил глаза вниз, сильно сжимая губы, - Фабио, поговори со мной. Я тебя прошу, как твой друг, - приподняв одной рукой мой подбородок, взволнованно попросил мужчина с мольбой в глазах, что заставило меня всхлипнуть, задыхаясь от новой боли, возродившаяся в зажатой грудной клетке.

- Как... как... это случилось? – захлебываясь собственными слезами, еле слышимо произнес я свой вопрос, сосредотачиваясь на обеспокоенных глазах мужчины напротив, который лишь разочарованно взглянул на меня, опуская глаза вниз, - что я Тому скажу? – продолжил сыпать я его вопросами, ощущая как буря эмоции берет надо мной вверх, позволяя мне быть горюющим одиннадцатилетним ребенком, который тридцать минут назад узнал о смерти матери, - мы теперь одни..., - я не смог договорить фразу, потому как осознание всего кошмара ситуации, будто ударило меня кувалдой по голове, заставляя рухнуть от боли на камни, упираясь в них руками, слыша, как слезы, подобно дождю, омывали блестящую поверхность дорожки.

- Фабиано, вы с Томмазо никогда не будете одни. Я вам обещаю, - схватив меня за руки, мужчина притянул мое податливое тело к себе в заботливые отцовские объятия, успокаивающе поглаживая по голове, - мы с Лионелой всегда будем рядом. Мы вас очень любим, как и все остальные члены семьи. Я тебе обещаю, чтобы вы с Томом никогда не ощутите себя в одиночестве. Я этого не допущу, - плотнее прижимая меня к своей груди, твердо заверил меня мужчина, будто давая клятву, однако его слова не могли исцелить мое изнывающее от горя утраты сердце.

- Отелло, - недалеко от нас послышался грубый мужской голос, уверенно окликнувший солдата, который слега напрягся, поглядывая в сторону, откуда исходил звук.

- Фабиано, давай мы с тобой зайдем в дом. Ты пойдешь умоешься и попытаешься уснуть, а я через пару часов приду к тебе, - поднимая меня на ноги, спокойно проговорил мужчина, убирая с моего лица слезы, которые не прекращаясь лились, без каких-либо усилий, будто плакала душа.

- Нет, - твердо ответил я отказом на его предложение, - я не могу сейчас видеть Тома. Нет, не могу, - нервно покачивая головой из стороны в сторону, с опаской и сожалением посмотрел я на окна своей комнаты, которые выходили на эту часть двора, как и окна брата, - нужно понять, как ему сообщить, ведь он еще маленький и..., - запнувшись, я увел взгляд в сторону от окна брата, собираясь с мыслями, - как ему сказать, что мама умерла? – трясясь, несмело повернул голову в сторону Отелло, который придерживал меня одной рукой за плечи, обеспокоенно поглядывая на меня, желая ответить, однако нетерпеливый солдат на пороге дома вновь требовательно его окликнул, кивая в сторону двери.

- Я сообщу ему об этом, а ты зайди в дом и постарайся поспать, потому что последующие несколько дней будут для вас с братом тяжелыми, а тебе нужны силы. Хорошо? - попытался вновь меня убедить друг.

- Я посижу еще на свежем воздухе, а ты иди, - нежно убрав его руку в сторону, оповестил я мужчину, замечая легкое недовольство и беспокойство на его лице, после чего тот кивнул в знак согласия, направляясь в сторону распахнутой входной двери дома, куда тот испарился бесследно, оставляя меня наедине с тишиной.

Вновь окинув затуманенным от слез взглядом окна брата, куда несмело пробиралось утреннее солнце, я быстро смахнул мешающуюся прозрачную жидкость, убегая со всех ног прочь, в сторону того место, где я буду ближе к ней. Перед взором все стало прозрачно-белым, будто я был в тумане, от чего глаза могли смутно разглядеть лишь очертания местности, однако несмотря на это, мои ватные ноги привели меня в нужное место – в маленькую оранжерею. Заходя внутрь, я обошел все клумбы с цветами добираясь до тех самых лилии, которые окутали своим ароматом все остекленное помещение. Встав спиной к этой клубке, я медленно сполз вниз, глубоко вдыхая знакомый аромат, плотно прикрывая усталые от слез и недосыпа расстроенные глаза.

Несколькими неделями ранее
1998 год

-Угадай кто это? – энергично забегая в оранжерею, счастливый Том быстро закрыл своими маленькими ладошками мамины глаза, которая снимая с рук перчатки, мило улыбнулась от неожиданности, пока брат жизнерадостно ожидал ее ответа, топчась на месте.

-Фабиано, - неуверенно ответила шатенка, втягиваясь в эту игру, нежно накрывая своими ладошками ручки брата, который расстроенно надул губы.

-Нет, мам. Ты что меня не узнаешь? – разочарованным тоном поинтересовался тот, после чего на лице вновь появилась хитрая, детская, беззаботная улыбка, - у тебя есть еще один шанс. Угадай кто это? - с прежнем восторгом спросил ребенок. 

- Разве я могу не узнать с первого раза своего маленького птенчика Томмазо? – убрав прикрывающие ее серые, расстроенные глаза маленькие ручки сына, с лучезарной улыбкой проговорила мама, с любовью поглядывая на меня с братом, - иди сюда, amore, - притянув за ручку мальчика, женщина хотела его приобнять, но тот слега вдумчиво отстранился, встревоженно поглядывая в точку перед собой.

- Мам, что с твоей рукой? – подняв ее забинтованную руку на уровень глаз, будучи в замешательстве поинтересовался брат, округляя от сочувствия и беспокойства свои тепло-карие глаза, заставляя маму виновато посмотреть на нас с братом, после чего та робко опустить голову вниз, молчаливо рассуждая над ответом, который и так был нам с ней известен.

Последнее время маме часто приходилось скрывать побои и следы жестоко обращения отца с ней, не только за счастливой улыбкой, идеального образа образцовой жены, но и за тоннами косметики, пластырями, длинными рукавами, и закрытыми фасонами одежды, а теперь и за бинтами.

- М.... Мама.... Мама укололась шипами от роз, когда вчера за кустами ухаживала, - подняв глаза на меня, неуверенно замолвила там, запинаясь в начале, ощущая неловкость за столь горькую ложь, однако под конец фразы ее голос стал более твердым, но из ее серых глаз не исчезало гложущее чувство вины.

- Зачем тогда тебе эти дурацкие розы, раз уж от них столько боли? – заботливо накрыв перебинтованную ладонь мамы, которую брат все это время бережно придерживал в своей теплой ручки, второй ладошкой, злобно глянув на невиновные цветы, тот задал волнующий меня уже долгие два года, за которые я успел услышать и увидеть столько ссор, скандалов и побоев со стороны отца к матери, вопрос, которые заставил шатенку замяться.

-Том, милый, розы - это прекрасные цветы, а шипы - это всего лишь защита, чтобы их не срывали, - коротко ответила та, поглядывая с любовью на нас с братом, давая один ответ на два разных вопроса.

- То есть они не плохие, а просто так пытаюсь себя защитить от нас? – резюмировал тот сказанное, переспрашивая, чтобы убедиться, что верно понял смысл маминых слов.

- Да, милый, все верно, - тепло улыбнулась шатенка, приобнимая брата за плечи, - подойди и понюхай этот чудесный аромат чайной розы, - кивнула та в сторону разных оттенков кустов растений, после чего виновато поглядела на меня, молчаливо транслируя доступную только нам информацию, в которой чувствовалось столько боли и секретов, за которые я надеюсь однажды обидчик заплатит.

Я прекрасно понимал, что беседа мамы и Тома была вовсе не о розах, цветах и кустах. Мам этим словами пыталась убедить себя в том, что отец не такой уж и ужасный человек, что все его поступки всего лишь оборона, защита, как это было у красивого растения с шипами, однако она была слишком ослеплена любовью к нему, а он, видимо, слишком боялся её потерять, поэтому не контролировал себя.

День смерти Моники
1998 год 

В оранжерее я просидел весь день, наслаждаясь тишиной, ароматом лилии, ее звонким голосом, который эхом отдавался в моей голове, пока руки крепко прижимали к изнывающие от боли груди трясущиеся коленки, куда я уткнулся лицом, громко плача. Весь день напролет я пытался подобрать слова, чтобы мягче сообщить брату о маме и ее смерти, но каждый раз, проговаривая этот немногословный монолог про себя в голове, я ощущал поток горячих слез, которые сползали по уставшему лицу.

Я не знал, как это правильно сделать. Я сам был разбит, рассеян, расстроен, обижен, зол на себя за то, что не остановил ее, опустошён и напуган. Весь день я пытался совладать со своими эмоциями, чтобы позволить брату ощутить себя в безопасности, что тот не один и может положиться на меня, как на старшего брата. Однако главная проблема в том, что несмотря на все эти смешенные чувства, я не мог осознать, поверить до сих пор, что ее нет. Мне казалось, что это очередная проверка от моего отца. В это хотела верить моя детская разбитая душа, пока мозг кричал об обратном, приводя мне словесные доказательства отца и Отелло, который подтвердил его грубые фразы.

Как я мог быть опорой для брата, когда сам нуждался в сильном, в моральном плане, плече, чтобы излить израненную душу, которая громко кричала внутри от боли, молила, обливалась кровью, не верила в происходящее, бунтовала, пока снаружи я был практически спокоен, лишь заплаканные глаза, откуда беспрерывно стекала солоноватая, прозрачная жидкость выдавали мое подавленное состояние. Внутри все вопило от переизбытка эмоции, желающих выйти наружу, а открывая рот я еле слышимо мог что-то произнести, мой голос больше походил на робкий шёпот.

Пока я размышлял, солнце потихоньку начало садиться и, когда тьма давно пришла на смену яркому свету, решил наконец выползти из своего безопасного убежища, надеясь, что брат еще ни о чем не знает и смог прожить этот день как обычный ребенок своего возраста, которого не тяготила столь устрашающее известие, в будущем лишающее его беззаботного детства. Неуверенными шагами, я стал приближаться к дому, во доре которого было совсем тихо. Свет в окнах не горел, все машины были припаркованы в гараже, а на улице ни души. Меня это вполне устраивало. Доходя до крыльца, я устало уселся на первых ступеньках, где на том же месте  вчера в это же время дожидался ее. Сегодняшний день не стал исключением. Я по-прежнему с надеждой разглядывал дорогу вдалеке, с трепетом в душе, надеясь, что сегодня ночью она приедет наконец домой и мои догадки окажутся лишь страшным сном, играми разбушевавшиеся фантазии.

- Фабиано, - из-за спины неожиданно раздался напуганный детский голосок, который услышав я замер на месте, тяжело сглатывая застрявший в горле комок страха, боясь поворачиваться бесчестным лицом к этому ангелу, перед которым я могу расплакаться прям сейчас, поэтому задержав дыхание, я прикрыл слезящиеся глаза тяжелыми, опухшими веками, - мне опять приснился страшный сон, - его голос становился ближе, пока брат не сравнялся со мной, подсаживаясь ко мне на ступеньку, подтирая свои измученные от слез и страха крупные карие глаза, - а мамы нигде нет. Я искал ее в спальне, библиотеке, даже у горничной спросил, а она сказала, что мамы дома нет. Вчера вечером она не пришла читать нам сказку, на завтрак не спустилась и весь день не навещала меня, и ты тоже исчез. Я вас чем-то обидел? – услышав эти нелепые утверждения, от которых мое сердце сильно сжалось, я обернулся к брату лицом, разглядывая его покрасневшие от слез глаза, которые с мольбой поглядывали на меня, - Фабио, что я не так сделал? Почему вы меня бросили? – разочарованно спросил брат, захлебываясь накрывшими эмоциями и собственными слезами, пока по моему лицу пробежала одиночная слезинка, которую я не смог удержать внутри, за что возненавидел себя.

- Нет, ты что, Том? Разве ты можешь нас с мамой чем-то обидеть? – мой голос дрожал от слез, боли и неуверенности, поэтому сделав небольшую паузу, я приобнял плачущего брата, пытаясь унять его неоправданные страхи, успокаивая нежными касаниями, - ты навсегда запомни, чтобы мы тебя очень сильно любим. Особенно мама, - сделав акцент на последних словах, я ощутил прибирающую волну горьких слез, поэтому задержав дыхание, сильнее уткнулся носом в взъерошенные волосы брата, прижавшемуся к моему трясущемуся телу, крепко цепляя детские ручки в замок за моей спиной, будто боясь вновь потерять.

- А где тогда мама? Почему со вчерашнего дня ее нет доме? – еле слышно поинтересовался брат, мягко отстраняясь от меня, - без нее я не смогу уснуть. Я больше не хочу его видеть в своем сне. Он меня пугает. Мне страшно, - всхлипнув, объяснил мальчик, убирая с мокрого лица остатки слез, требовательно поглядывая на меня покрасневшими крупными детскими глазами, на что я виновато опустил голову, отмалчиваясь, - Фабио, где мама? – вновь спросил брат, а я будто онемел.

Губы плотно сомкнулись, а язык будто парализовало. Я не мог и слово вымолвить, лишь горькие слезы обтекали мое побледневшее лицо, а пальцы сильно сжимались в кулаках от чувства собственной немощи. Я был жалок, хотя обещал маме поддерживать, быть опорой для брата, а сейчас сидел рядом с ним и слово вымолвить не мог.

- Фабио, мама на нас обиделась и ушла? Она нас бросила? – задыхаясь от слез, охрипшим, еле слышимым обеспокоенным детским голосом поинтересовался брат, поглядывая напуганными, разочарованными, округлившимися от паники глазами, заливаясь слезами.

- Том, нет, мама не обиделась на нас и тем более на тебя, - уложив руку на плечо брата, из последних сил заверил я его в обратном, пытаясь противостоять бури эмоции и слез внутри.

- А где она тогда? Почему ее дом нет? – продолжил сыпать вопросами мальчик, а я не знал, как ему ответить, чтобы не ранить детское сердечко, поэтому молча поднял глаза на звездное небо, - она умерла? – спустя несколько минут молчания и пролитых мною горьких слез, неожиданно выдал брат свои рассуждения, заставляя меня резко выпрямиться, шокировано поглядывая на него, - Фабио, наша мама умерла? – переходя на крик, вновь задал свой вопрос Том, прикрывая маленькими ладошками разочарованное лицо, на котором отразилась гримаса боли, - наша мама умерла и мы ее никогда больше не увидим, - детский голос расстроенного шестилетнего брата раздался эхом в моем подсознание, будто пробуждая ту самую сильную личность, спрятанную глубоко в недрах моего разума.

- Нет, Том, мама не...., - хотел я опровергнуть его слова, однако резко замолчал, пытаясь сформулировать жестокую правду для шестилетнего, разбитого, напуганного ребенка, который сидя передо со мной обливаясь горькими слезами из-за утраты мамы, - Том, физически мамы с нами больше нет, но она всегда будем рядом, - взяв брата за плечи, заверил я его, - и ты ее каждый день будешь видеть. Не так как обычно, немного иначе, но ты всегда будешь ощущать ее присутствие. Посмотри мне в глаза, видишь? – приподняв опущенный подбородок, поинтересовался я, на что брат сузил свои заплаканные глаза, разглядывая мое лицо, - мои глаза такого же бездонно серого цвета, как и её, поэтому каждый раз когда ты захочешь увидеть её, просто смотри на них, - положив свою руку на его груди, продолжил я: - а тебе досталось от неё доброе сердце, - новая волна слез меня вновь накрывала, и чтобы избежать этого, я поднял глаза наверх, замечая темное звездное небо, - помнишь Мелисса рассказывала нам о звёздной пыли и ночных светилах? Так вот, наша мама теперь там, - указал я пальце на звездное небо, замечая, как брат проследил за ним, приходясь глазами по затемненному пространству, - она смотрит на нас сверху, она в наших сердца, она всегда рядом с нами.

- А как же ты? – вдруг неожиданно последовал еще один вопрос, разрушая полную тишину, - мне от мамы ничего не досталось, что тебе могло напомнить о ней, когда ты смотришь на меня, - разочарованно проговорил брат, прижимаясь к мой груди.

-Том, тебе досталось от мамы самое ценное-её доброе сердце. Вы с ней очень похоже внутренне и внешне, поэтому мне очень повезло с тобой. Мне просто повезло с тобой, потому что ты у меня есть, - произнеся эти слова, я вспомнил, как невзлюбил брата первые часы его прибытия в нашем доме, а сейчас же понимаю, что это самый дорогой подарок, оставшиеся от моей мамы – он ее частичка, бесподобное отражение, поэтому я буду его оберегать, как самое ценное сокровище.

- Я буду скучать по маме, - сильнее прижимаясь ко мне, в слезах проговорил брат, поглядывая в мои серые глаза.

- Я тоже, Том, - поглаживая мальчика по растрепанным волосам тихо признался я, стирая с лица остатки слез, ощущая как маленько тело, прижатое ко мне, сильно вздрагивает от нахлынувшей волны боли и осознания.

Настоящее время

- Та ночь для нас с братом была морально, эмоционально и физически самой тяжелой. Никому из нас так и не удалось поспать, потому что слезы и воспоминания заставляли вынужденно бодрствовать, хотя тело изнывало от недостатка отдыха, - поглядывая на звездное небо, продолжил я рассказывать эту никем неизведанную страницу моей жизни, после чего опустил глаза на свою птичку, которая негромко хныкала, вытирала намокшие от слез глаза тонкими пальчиками, - Кэти, давай мы закончим, – потянувшись к жене, я уложил свои крупные ладони на ее намокшее лицо, бережно проходясь большими пальцами по нежной коже щек, заботливо убирая остатки солоноватых слез.

Она смотрела своими покрасневшими каре-зелеными расстроенными, западающими мне прямо в душу глазами, где откровенно читалось беспокойство, сожаление, жалость и сочувствие. Поглядывая на нее сейчас, я вновь будто окунулся в тот кошмарный день. Двадцать четыре года тому назад. Видя в ней сейчас отражение самого себя и своего маленького брата. Двух потерянных, напуганных маленьких детей, лишившиеся не только мамы, но и отца. Поэтому глядя на жену, мое сердце еще больше разрывалось от боли, потому что она сейчас переживала то, что мы пережили с Томом.

Не прерывая зрительного с моей птичкой еще пару минут, я обхватил руками ее напряженное тело, закутанное в плед, которое тряслось от плача, крепче, будто Тома в детстве, прижимая к груди, ощущая прежнюю злость и ненависть к себе за эти драгоценные пролитые ею слезы.

- Не думай останавливаться, - дрожащим голосом приказала птичка, шмыгая носом.

- Кэти, те подробности тебе не нужны, - продолжил я ее отговаривать, не желая увидеть на ее лице слез.

- Нет, я хочу знать, почему умерла Моника и, что с вами стало после ее смерти, - твердо заверила та, мягко отстраняясь, сурово поглядывая на меня, на что я на удержался и продолжил свой рассказ, укладывая свою тяжелую голову на ее коленки, на что девушка подняла руки вверх от неожиданности, а затем скрестила их на груди.

День похорон Моники
1998 год 

Мы с Томом послушно надевали свои идеально отглаженные черные костюмы, которые нам принесла заботливая Лионела, пытающаяся нас отвлечь от всей суеты, проносящаяся с молниеносной скоростью мимо нас в этом огромном, заполненным чужими людьми, но в тоже время пустом доме, окутанный гулом из-за усердных подготовок. Женщина, дочитывала нам последние страницы французской поэзии, которую мы начали с мамой читать, но нам так и не удалось завершить. Мы с братом неспеша готовились к этому нежеланному событию, проливая порой слезы, которые женщина по-матерински, заботливо вытирала платочками, продолжая нас отвлекать чтением в голос, пока в нашу спальню бесцеремонно не ворвался отец, которого мы не видели несколько дней.

- Вышла, - гневно скомандовал он женщине, сидевшая на стуле, которая быстро повиновалась, пока отец устремил свои суровый взгляд карих глаз на нас с братом, от чего тот попятился назад от страха, убирая с лица непроизвольно скатившиеся слезы, - сегодня похороны вашей матери и, если вы хотите там присутствовать, то усвойте парочку правил, - усевшись на стул, грозно проговорил тот, когда мы наконец оказались наедине, - никаких слез! - резко выдал разгневанный мужчина, поглядывая на напуганного Тома, которого я прижал ближе к себе, пытаясь дать отпор отцу своим разъяренным взглядом, - если я увижу хоть одну слезу на ваших лица, то вас ждет суровое наказание. Не вздумайте позорить меня и нашу семью перед подчиненными и другими мафиозными семьями, понятно?! – крикнул отец с особо неприязнью, свысока поглядывая на нас, - стоять с высоко поднятыми головами и к гробу не подходить без моего приказа. Вы лишь стоите, держите букеты в руках и слушайте молитвы. Понятно? – вновь спросил мужчина, более ожесточенно обращаясь к нам, на что мы с братом послушно кивнули, - а теперь на выход, - приоткрыв перед нами дверь комнаты, отец кивнул в сторону нее, на что мы послушно поволоклись за ним, стираясь с лиц новую порцию слез, надевая по приказу суровые маски безразличия.

Спускаясь в холл дома, я увидел кучу наших родственников, среди которых виднелись мои дядя и тети со стороны отца вместе со своими детьми, которые были нашими с Томом ровесниками. Каждый член мафиозной семьи держал в руках букет из белоснежных эдельвейсов, которые еще были прикреплены к груди слева на угольно-черной одежде. Данный цветок сопровождал нас всю жизнь. Когда мы рождались, когда вступали в ряды мафии, когда женились и когда умирали.

Среди всех безэмоционально стоящих подчиненных мафиозной системы ндрангеты людей, виднелись поистине опечаленные светлые лица наших бабушки с дедушкой с стороны мамы, которые держали в трясущихся от слез руках огромный букет белоснежных лилии, плотно завернутый в прозрачной упаковке, а рядом с ними стояла опечаленная младшая мамина сестра с букетом сиренево-синих незабудок. Мы хотели с Томом к ним направиться, когда наши взгляды столкнулись, но отец резко вытянул руку вперед, преграждая нам путь. Несмело подняв взгляд наверх, я заметил, как его тонкие губы сжались в одну линию, а карие глаза сузились от недовольства, пока на всем лице ни один мускул не дернул. Он был единственным человек, на чьем лице не читалось горе и боль от утраты.

Проходя мимо родственников мамы, которые увидев нас с Томом тихо всхлипнули, мы молча, как запрограммированные роботы, без всяких эмоции, подошли к тонированной машине напротив входа, усаживаясь на заднее сидение которой незамедлительно поехали в церковь. Зайдя внутрь, мы увидели на первых рядах этого огромного старинного помещения, обставленного позолоченными тяжелыми люстрами и канделябрами со свечами, иконами на расписанных темного цвета станах загадочным подчерком, сидели близкие родственники. Мы хотели туда подсесть, однако отец повелел нам присоединиться к одному из его солдат на последнем ряду, откуда ничего не было видно, кроме приоткрытого белоснежного гроба.

Последующие несколько часов, мы молча слушали молитвы, добрые слова, сказанные в речах в памяти о нашей маме, которые выходя из уст расстроенных этой трагедией, оплакивающих близких, хорошо знающих ее людей, сильно ранили нас с Томом, от чего нам все труднее удавалось сдерживать бурю эмоции и слез, просящихся наружу, поэтому я взял брата за руку, успокаивая и себя и его этим жестом. Несмотря на всю красноречивость тех слов, ни одна речь не могла сравниться с той, которую мы с Томом подготовили для нее. Однако этот пропитанный любовью, горем утраты монолог, дух изливших разбитую душу детей никто никогда не услышит, потому как отец четко отдал приказ слушать лишь его.

Закончив эту долгую церемонию прощания, мы направились всей толпой к могиле, где нам лучше удалось разглядеть ее лицо. Мама лежала в белоснежном гробу около глубоко вырытой ямы. Ее пышные прямые волосы цвета темного каштана аккуратно лежали по двум сторонам от ее побелевшего лица. Глаза были плотно закрыты, а на губах будто проглядывалась легкая улыбка. Я смотрел на нее и не мог поверить, что она мертва. Мне казалось, будто она крепко спить и если окликнуть ее, то она наверняка проснется и вновь посмотрит на нас с Томом своими крупными серыми глазами. Наблюдая пристально за мамой, будто пытаясь запечатлеть в своей памяти каждую ее морщинку, сантиметр ее белоснежной кожи, я вдруг услышал негромкое хныканье около себя, от чего быстро опустил глаза на брата, чьи плечи вздрагивали от накопившихся слез.

- Том, пожалуйста, не плачь. Я тебя очень прошу, - незаметно для всех коснувшись внутренней стороной ладони вздрагивающей спины брата, стал я того умолять, не желая мальчику получить суровое наказание от отца, который краем глаза наблюдал за нами все это время.

- Фабио, я не могу. Я хочу попрощаться с мамой, ведь я больше никогда ее так близко не увижу, - еле слышимо произнес тот, давясь наступающими слезами, от чего я интенсивнее стал его поглаживать по спине, успокаивая, - это наш последний шанс с ней попрощаться. Отец нам не позволит больше посещать ее могилу, - в панике стал заверять тот.

Я не мог понять, почему брат сделал такие выводы, однако в чем-то он был прав. Вот таким способом, как сегодня мы больше никогда не сможем увидеть ее и попрощаться. Эта наша единственная возможность, от которой нас отграничили.

- Том, я тебе обещаю, что мы сегодня ночью приедем сюда и обязательно попрощаемся с мамой, но для этого тебе нужно постараться сейчас не плакать, хорошо? – быстро что-то сообразив в своей тяжелой, затуманенной горем и бурей эмоции голове, выдал я какое-то невыполнимое обещание, лишь бы брат не попал под горячую руку отца, на что тот послушно кивнул, продолжая неотрывно глядеть на маму, незаметно убирая с детской щеки единственную слезинку.

Крышку гроба закрыли, а маму потихоньку стали опускать под землю, от чего вокруг усилился женский плачь, крики и мольба, которая любому живому человеку могла разбить душу или вызвать хоть одну эмоцию на лице. Любой что-то чувствующий человек расплакался лишь от одного видя этой суровой картины, однако не мой отец. Его лицо осталось неизменным, как и наши, от чего тот сильно поднял заостренный подбородок наверх, гордясь своими достижениями. Однако мы с братом вынужденно держались из последних сил, боясь последствий.

Когда все завершилось, каждый присутствующий стал подходить к белоснежной мраморной могильной плите, оставляя там букет из эдельвейсов, который и мы с Томом уложили. После чего нас быстро увели, пока Джакоппо Калабрезе принимал соболезнования, купаясь в лучах славы. Мы же с братом дошли до машины в сопровождении нескольких охранников и Отелло, который помог нам усесться на заднее сидение автомобиля, с сожалением и печалью поглядывая на нас с Томом. Сидя в закрытом пространстве вдвоем, я вдруг услышал негромкие всхлипы, которые без догадки знал, кому принадлежат, поэтому прильнув ближе к брату, крепко приобнял его, будто пытаясь забрать его боль себе, хотя у самого сердце разрывалось на части.

- Как вы? – усевшись за рули машины, обескураженно поинтересовался Отелло, оглядываясь назад, после чего заметив наши с братом сгруппированные тела резко замолчал, заводя двигатель, - мне очень жали, что вам не дали возможности с ней попрощаться, -услышав последнюю фразу по среди полной тишины, Том сильнее завыл, будто его сердце пронзило тысячу кинжалов, а мое в три раза больше от боли брата.

- Отелло, мы можем с Томом приехать попозже на кладбище, когда все разъедутся, чтобы попрощаться с мамой? - еле слышимы поинтересовался я, замечая, как мужчина переменился в лице, а затем тот задумался, размышляя над ответом, которого долго не было от чего я потерял всякой надежды.

- Ближе к ночи я вас заберу, только ненадолго. Никому не говорите и будьте аккуратны, - требовательно проговорил солдат, паркуясь напротив особняка, где в длинную шеренгу выстроились дорогущие автомобили всех люксовых марок, откуда выходили такие же подобно моему отцу лицемеры, которые собрались здесь под предлогом почитать память нашей умершей мамы, однако это их далеко не интересовало.

Им больше по вкусу приходились свежие сплетни, дорогие коллекционные вина, изысканные закуски и обсуждение каждого здесь присутствующего. В них не было ничего человечного, хотя набивали они себе цену больше положенного, считая себя достойными членами общества, у которых в головах была лишь одна пыль и больше ничего. Единственные, кто по-настоящему горевал – моя бабушка с дедушкой и тетя, которые весь день навзрыд плакали, как мы с Томом, ярко ощущая утрату и нехватку мамы. Я вновь хотел к ним подойти, но меня приостановил один из солдат отца, который попросил нас с братом подняться наверх и дождаться приказа отца, что мы и сделали.

Однако приказа никакого не последовало. Уже был вечер, и все гости стали расходиться, усаживая свои гламурные задницы в дорогие машинки, укатывая на них в свои позолоченные безвкусные особняки, чтобы продолжить разность сплетни, а мы с Томом по-прежнему сидели запертыми в своей комнате, а в голове лишь играла одна мысль – поездка на кладбище. Сердце требовало этой встречи, что могла нам позволить попрощаться с ней.

Время близилось к полуночи, а Отелло так и не появлялся. Я терпеливо сидел на подоконнике у окна, наблюдая за звездным небом, вдумчиво прокручивая спрятанный ранее на голени нож от друга, пока Том лежал в обнимку с фотографией мамы, прикрывая одной рукой рот, чтобы никому не было слышно его приглушенных криков, которые порой становились столь сильным, что тот выпускал их в подушки. Я больше не мог. Я устал физически, потому что не спал двое суток и морально, потому что сам сильно горевал по маме, но не мог этого показать, лишь изредка от перенапряжения в груди, по щеками скатывали парочку слез, которые быстро старался унять.

Из глубин тьмы, которой я был окутан, вдруг раздались негромкие стуки, звук которых усиливался. Быстро распахнув сонные глаза, я оглянулся по сторонам, замечая крепко уснувшего, скрутившегося в позе эмбриона на моей кровати Тома, спящего в обнимку с фотографией мамы, пока я видимо закимарил на подоконнике, разглядывая звездное небо. Спрыгнув с него, я спрятал нож на прежнее место, направился к двери, откуда раздавались требовательные, но тихие стуки, открыв которую заметил стоящего там Отелло, который кивнул мне в сторону лестнице, прикладывая палец ко рту. Кивнув ему в ответ, я прикрыл слегка дверь, подходя к кровати сладко спящего брата, борясь с ярым желанием не будить того, ведь это первые часы за последние несколько дней, когда ребенок смог поспать, отдыхая от гложущих слез, но понимал, что если не сделаю этого тот сильно обидеться. Да и все это поездка на кладбище была ради него. Поэтому находя в себе смелость и мужество, заботливо прошелся ладошкой по его растрепанным волосам, поглаживая, замечая, как тот потихоньку просыпается.

- Фабио, - приоткрыв сонные глаза, брат тихо захныкал, крепче прижимая фотографию мамы к груди, на что я поспешно приставил к своим губы указательный палец, прося его вести себя потише.

Брат послушно кивнул головой, прикрывая рот рукой, после чего с моей помощи спустился с кровати, направляясь со мной за руку к двери, где нас терпеливо ожидал оглядывающиеся по сторонам Отелло, крепко держа в руке письмо для мамы с нашей прощальной речью. Выходя в сопровождение мужчины на улицу, мы направились пешком к служебным воротам на заднем дворе особняка, откуда сели в автомобиль, направляясь в сторону кладбища. Смотря в окно, я крепко держал за руку напряженного брата, который вновь плакал, уложив свою голову на мое плечо, пока я нервно поглядывал в на пролетающие мимо, быстро меняющееся пейзажи, замечая очередной рассвет. Красивые, яркие звезды практически испарились с неба, померкнув на белом фоне, а им на замену пришли несмелые лучики солнца.

- Приехали, - оповестил нас солдат, вылезая из машины, что и мы сделали, следуя молча за ним по небольшой тропинки на кладбище в сторону белоснежной мраморной плите, у которой высокой горкой возвышалась глыба земли.

Все это время мы с братом следовали молча за солдатом, крепко держась за руки, давая накопившимся эмоциям волю. И как только наши глаза увидели ее имя на надгробной плите, наши ладони разобщились, а ноги молниеносно промчались к прикрытому цветами и венками возвещению, на которое мы улеглись.

Отчаянный громкий крик брата раздался эхом по всей пустующей местности, а горькие слезы скатывались с побледневшего лица, покоящегося на белоснежных цветах на угольно-черную землю под ними.

- Мамочка!! – задыхаясь кричал мальчик, цепляясь пальцами в землю, громко всхлипывая, - почему ты нас оставила? Мамочка! – лежа на могиле, задавал Том накопившиеся вопросы, даваясь слезами и криками, поглаживая одной рукой могильную плиту.

Я же в это время уселся напротив брата на коленях около ее могилы, опустошённо поглядывая на мраморную плиту, с выгравированными словами, слушая разочарованные крики брата, которого пытался унять Отелло. А я не мог и слово произнести, будто был парализован, хотя сгорал от недосказанности. Лишь горькие слезы беспощадно лились по моему лицу, затуманивая взор. Неуверенно положив трясущуюся ручку на возвышающуюся землю над ее гробом, я прикрыл на пару минут глаза, мысленно передавая ей все, что хотел сказать вслух, но не мог.

Через пару часов Том сильно подустал от душераздирающих криков и рыданий, поэтому лишь молча лежал на прежнем месте, опечаленно глядя на могильную плиту, пока я успокаивающе поглаживал его по голове. Мы оба были расстроенных, опустошены и обессилены, поэтому решили, что конверт с нашей прощальной речью закопаем неглубоко над ее могилой.

Когда мы закончили, на улице уже стояло утро. Было светло, а легкий ветерок обдувал наши намокшие от слез лица. Усевшись в машину, мы молча отправились домой, утопая в раздумьях. Оказавшись у служебных ворот особняка, мы выскочили из машины, и тем же путем вернулись обратно домой, заходя с Отелло в холл, где на нас напали несколько мужчин, некоторые из которых направили на нас свои заряженные пушки, а дальше все как в тумане. Перед глазами резко потемнело, воздуха будто не хватало и лишь крики Тома были отчётливо слышны. Ноги и руки связали крепко верёвками, а мое тело стали волочить по полу. Я пытался вырваться, чтобы спасти брата, однако за оказание сопротивления, меня пару раз ударили кулаком в живот. 

- Том, я тебя вытащу, - слыша приглушенные вопли брата, крикнул я в ответ, пытаясь успокоить его, - только не плачь, пожалуйста, Том. Я всех убью ради тебя. Не бойся, - продолжил я вещать, слыша его громкий плачь и крики о помощи.