вечер, стихи
Со временем они начали замечать за собой моменты, когда хотелось быть не просто саркастичными, а настоящими — делиться своими мыслями и страхами, поддерживать друг друга не только словом, но и делом.
Однажды, когда Феликс рассказал Хенджину о своих сомнениях и нерешительности, Хенджин, обычно суровый и прямолинейный, тихо сказал:
—ты не один. Я тоже боюсь. Но вместе мы сильнее, чем по отдельности.
Эти слова стали для Феликса настоящим открытием — он понял, что за сарказмом и колкостями скрывается человек, который готов быть рядом, несмотря ни на что.
И сирень под окном, как будто откликаясь на это новое чувство, расцветала всё ярче, наполняя их квартиру тихой надеждой и обещанием того, что их история только начинается.
Комната Хенджина была чуть захламлена — книги, тетради, гитара в углу и пара пустых кружек на столе. Вечер сгущался за окном, а мягкий свет настольной лампы делал атмосферу уютной и тёплой.
Феликс сидел на краю кровати с тетрадью в руках, голос его был спокойным, почти нежным, когда он начал читать стихи, которые написал недавно. Хенджин, лежа на спине, с прищуром слушал, подбрасывая в воздух сарказм, который для них был неотъемлемой частью общения.
—«И под ветром сирень вздыхает, словно тайну бережёт...»—начал Феликс—«Сквозь шум и суету в окне расцветает сирень, как напоминание о том, что даже в хаосе есть красота...»
—красиво—одобрил Хенджин—если только не считать, что это сирень, как и я, терпит твою боль, боль от того, что я не умею слушать стихи без сарказма.
Феликс улыбнулся:
—а ты бы лучше попробовал хоть раз слушать без подколок. Может, я тогда тоже перестану шутить.
—обещать не могу—усмехнулся Хенджин—но слушаю. Продолжай.
Феликс перевернул страницу и прочёл ещё несколько строк, уже тише, почти как будто боясь нарушить этот новый, более тонкий момент между ними.
Когда стихи закончились, воцарилась пауза. Хенджин сел, внимательно посмотрел на Феликса.
—знаешь—сказал он с лёгкой улыбкой—у тебя талант. Впрочем, как и у меня раз я умею вызывать у тебя такие эмоции.
Феликс слегка покраснел, но не отводил взгляда.
—может, это не только твой сарказм...—начал он—а то, что между нами что-то настоящее.
Хенджин медленно наклонился ближе, глаза его искрились.
—вот это уже меня пугает. Реальные чувства и всё такое.
И вдруг, не выдержав напряжения, они приблизились и их губы встретились — сначала неловко, почти сдержанно, но потом поцелуй стал глубже, теплее.
В этот момент весь сарказм и защита как будто растворились, оставив только искренность и удивление от того, насколько это было неожиданно и естественно одновременно.
Когда они отдалились друг от друга, Хенджин улыбнулся, хитро подмигнув:
—ну что, поэзия всё-таки работает?
Феликс рассмеялся, но глаза его блестели иначе — с надеждой и новой нежностью.
***
Утро в квартире Хенджина и Феликса началось с лёгкой тишины — не привычного шума, а именно такой тишины, которая говорит о том, что что-то изменилось. Феликс уже сидел за столом, тихо листая книгу, а Хенджин в растянутой футболке и с растрёпанными волосами, словно проверял, насколько он умеет выглядеть «потерянным и несчастным».
—ты вообще в курсе, что я теперь могу спокойно смотреть на тебя— сиздёвкой начал Хенджин—и не дёргаться?
Феликс, не поднимая глаз, ответил с едва заметной улыбкой:
—мне кажется, твоя суперспособность вечно дёргаться, даже если рядом самая спокойная сирень.
—ага, «спокойная сирень»—Хенджин сделал смешной вдох—ну, ты меня не разочаровал. Теперь у нас романтика в стиле «садовник и растение».
Феликс поднял взгляд и спокойно сказал:
—ну вообще то мы не встречаемся, это во первых, а во вторых ну, я хотя бы пытаюсь что-то выращивать, а не только плеваться сарказмом.
—да, да—Хенджин сделал «шахматный» жест рукой—а я король сарказма и король твоего сердца. Говорят, это сложно совмещать.
Феликс усмехнулся:
—а я слышал, у королей иногда бывают слуги. Тебе тоже не мешало бы кого-то иногда слушать.
Хенджин прищурился, потом откинулся назад:
—ну слушай, у меня и так уже достаточно подданных тебя вон как слушаю.
—сарказм это твой язык любви—сказал Феликс—правда, иногда хочется, чтобы ты говорил по-человечески.
—а я думал, ты и так неплохо меня понимаешь—с хитринкой ответил Хенджин—хоть и терпишь мою бесконечную язвительность.
—терплю, потому что...—Феликс замялся—потому что ты стал важен.
Хенджин молчал несколько секунд, что было почти невозможно, и наконец пробормотал:
—слушай, а может, ты меня просто заблуждаешь? Я же не такой.
—может—улыбнулся Феликс—а может, это и есть ты, просто с другой стороны, которую я наконец начинаю видеть.
Хенджин вдруг рассмеялся, громко и искренне, как это редко бывало.
—ну ладно—сказал он—но знай если начну слишком часто говорить по-человечески, ты будешь жаловаться.
—я готов—ответил Феликс и поднял чашку с кофе.
***
За завтраком, несмотря на шутки и сарказм, в воздухе стояло что-то новое — понимание и почти неуловимая нежность. Словно их старый, проверенный сарказм стал мостом, по которому они начали переходить в новую главу своей истории.
Феликс задумчиво посмотрел в окно, где под их кухонным окном расцветала та самая сирень — символ чего-то тёплого и живого, что начало расти между ними.
Хенджин взял последний кусок тоста и, глядя на Феликса, не сразу решился заговорить. Наконец, с легкой усмешкой, он пробормотал:
—ну, насчёт вчерашнего...Этот поцелуй был...неожиданно неплох.
Феликс, не отводя взгляда от чашки с кофе, ответил с легким насмешливым тоном:
—«Неплохо»? В твоём словаре это значит «почти невыносимо мило»?
—почти—хмыкнул Хенджин—но не стоит переусердствовать. Не хочу, чтобы ты привыкал к моей ласковой стороне. Это не мой стиль.
—да уж—усмехнулся Феликс—и всё же ты вчера был куда менее саркастичным. Мне даже показалось, что у тебя сердце где-то внутри бьётся, а не только язык.
Хенджин фыркнул:
—случайность, возможно. Или ты просто разглядел тот единственный момент слабости, который я намеренно оставил.
Феликс отложил чашку и внимательно посмотрел на Хенджина.
—но все же...— начал Феликс, слегка улыбаясь—что этот поцелуй значит для тебя? Если он значит хоть что-то.
Хенджин сделал вид, что задумался, словно решая сложную математическую задачу.
—ну, поцелуи это как сарказм чем больше их, тем меньше смысла—сказал он, пожав плечами—но...если честно, этот был...не совсем обычным.
—не совсем обычным?—переспросил Феликс, усмехаясь—значит, есть что-то, что ты не хочешь признавать?
Хенджин взглянул в сторону, избегая прямого взгляда.
—может быть. Или я просто не привык признавать свои слабости. Хотя, ты, кажется, с ними знаком.
—да уж—усмехнулся Феликс—ты всегда вроде бы колешься и дразнишься, а под этим сарказмом прячется какой-то другой Хенджин. Может, даже не такой уж и дурак.
Хенджин фыркнул, но глаза его немного смягчились.
—спасибо—саркастично ответил он—если бы не твой дар читать между строк, я бы никогда не узнал об этом «другом» себе.
—ну—Феликс покрутил ложкой в чашке—и что теперь? Мы после этого поцелуя что? Кто мы друг для друга?
Хенджин на мгновение задумался, потом ответил с ноткой гордого вызова:
—мы...ну, я тот, кто тебя бесит и никогда не даст спокойно жить. А ты тот, кто заставляет меня задумываться о всяких странных вещах. В общем, мы отличный антагонистический дуэт.
Феликс улыбнулся шире:
—антагонисты, да. Но ведь даже антагонисты иногда...нуждаются друг в друге.
—не начинай—хмыкнул Хенджин—у меня уже голова идёт кругом от этих твоих философских заморочек.
—просто скажи, что хочешь, чтобы мы были чем-то большим—осторожно продолжил Феликс.
—не скажу—ответил Хенджин с вызовом—но и не скажу, что не хочу.
Феликс наклонился чуть ближе и тихо сказал:
—тогда будем смотреть, куда нас приведёт этот чертов поцелуй.
Хенджин улыбнулся, самый искренний и редкий из всех его улыбок:
—вот и отлично. А теперь хватит сентиментальничать «антагонист».
—«главный раздражитель».
Они рассмеялись, и в этом смехе, несмотря на всю язвительность, была искра настоящего понимания.