когда расцветет сирень

—вы когда-нибудь чувствовали, что вас тянет к тому, кто вас бесит?—спросил Феликс, не поднимая глаз от чашки, где таяло сердечко из молочной пенки.

Минхо и Джисон переглянулись. Они уже не удивлялись подобным вопросам. Каждый раз, когда Феликс звонил с просьбой «встретиться ненадолго», они знали — разговор затянется.

—Феликс—начал Минхо с лёгкой усмешкой—с тех пор как ты живёшь с Хенджином, твой эмоциональный диапазон стал как у драматического сериала. Мы, кажется, на четвёртом сезоне?
—или на спин-оффе, где главный герой отрицает свои чувства—добавил Джисон—кстати, мы уже почти начали брать деньги за психотерапевтические сессии.

Феликс фыркнул, но не улыбнулся. Он выглядел действительно растерянным.

—просто...он такой...невозможный—выдохнул он, глядя в окно—сарказм это его родной язык. Он издевается надо мной при каждом удобном случае. И я, честно, хочу его придушить. Но...
—но?—в унисон спросили Минхо и Джисон, с одинаково приподнятыми бровями.

Феликс замолчал. Пальцы сжались на чашке. Голос прозвучал тише:

—но я ловлю себя на том, что жду, когда он снова что-то скажет. Даже если это язвительно. Даже если это меня злит. Я...начинаю скучать по его раздражающим репликам. Это ненормально, да?
—абсолютно—спокойно сказал Минхо—добро пожаловать в клуб мазохистов.
—зато ты живой—подмигнул Джисон—никто не говорит, что это любовь. Но, брат, это уже не просто «я не люблю его сарказм». Это «его сарказм — часть моего утреннего кофе».

Феликс закатил глаза:

—я серьёзно.
—мы тоже—сказал Минхо, делая глоток—смотри. Ты бесишься, злишься, раздражаешься. Но он для тебя важен. Ты думаешь о нём чаще, чем о Доюне, хотя тот тебе явно симпатизирует. Так?

Феликс тихо кивнул.

—Хенджин  это как плохая привычка—пробормотал он—я знаю, что с ним сложно, но...возвращаюсь снова и снова.
—потому что он стал тебе **не чужим**—сказал Джисон уже без шуток—потому что он часть твоего пространства. Часто люди путают привязанность с чем-то большим. Но у тебя, кажется, всё гораздо глубже. Ты ведь не просто привязан. Ты волнуешься о нём. Ты хочешь, чтобы ему было хорошо, даже если он сам не знает, как быть с тобой.

Феликс молчал.
Минхо посмотрел на него более мягко:

—ты не должен всё понять за один день. Но, может тебе тоже, стоит признать, что тебе **не всё равно**. А там уже решай хочешь ли ты продолжать бороться с ним или...попробовать бороться за него.

Феликс на секунду задержал взгляд на их лицах, потом тихо вздохнул:

—Спасибо...вам реально стоит брать деньги. Вы задолбались со мной?

—честно?—Минхо сделал паузу—да.
—но мы всё равно здесь—добавил Джисон с ухмылкой—потому что смотреть, как ты медленно тонешь в чувствах к Хенджину это лучше любого сериала.

Феликс улыбнулся впервые за вечер.

—ладно. Тогда следующий эпизод уже скоро.
—надеюсь, он будет с драмой, но без трагедии,—пробормотал Минхо.
—или хотя бы с поцелуем—добавил Джисон, подмигивая.

Феликс лишь покачал головой, но внутри уже чувствовал, что, возможно, готов.

***

На кухне было тихо. Слишком тихо для этой квартиры. Только гул холодильника и приглушённый стук капель по подоконнику. За окном медленно расцветала сирень — первая в этом году. Она всё ещё робко тянулась к свету, будто не была уверена, что пора.

Феликс стоял у плиты, готовя лапшу, не столько от голода, сколько чтобы занять руки. Он знал Хенджин в комнате. И знал, что тот услышал, как он вошёл.

И вот — шаги. Неуверенные, ленивые. Хенджин появился в дверях, прислонился к косяку.

—о, живёшь—сухо бросил он—я уж думал, Доюн увёз тебя в свой сладкий мир мармеладок и добрых слов.

Феликс не обернулся. Только медленно помешал лапшу.

—а я думал, ты уже подал в суд на всех, кто случайно прошёл мимо тебя и не извинился за существование.

Пауза. Лёгкий смешок Хенджина.

—ясно. Настроение: яд с лимоном. Как всегда.

Феликс повернулся, поставил две тарелки на стол. Одну — напротив второй. Молча. Потом сел.

—ты странный, Хенджин.
—о, это сейчас комплимент или начало драмы?
—просто констатация факта—сказал Феликс, глядя прямо на него—ты орёшь, когда тебя не трогают. Ты молчишь, когда всё кричит, что нужно говорить. И бесишься из-за вещей, которые «тебя не волнуют».

Хенджин напрягся, но сел. Взял вилку, повертел её в пальцах.

—ты хочешь, чтобы я рассыпался в признаниях? В стиле: «Феликс, ты невыносим, но я не могу перестать думать о тебе»? Прости, не сегодня.

Феликс пожал плечами.

—не прошу. Мне и твоего постоянного бу-бу-бу хватит. Просто...иногда, знаешь, полезно перестать делать вид, что тебе всё равно.
—а иногда полезно перестать думать, что все к тебе привязываются—резко отрезал Хенджин—ты не центр вселенной.
—ну конечно—усмехнулся Феликс—потому что если бы я был центром, ты бы уже стоял на орбите и жаловался, что свет от меня слишком яркий.

Хенджин приподнял брови. Сарказм в его голосе зазвенел почти как металл:

—ты переоцениваешь своё сияние, звезда моя. Я скорее смотрю на тебя, как на уличный фонарь иногда нужен, но чаще бесит.
—тогда почему, когда я рядом с другим фонарём, ты начинаешь моргать, как будто тебя коротит?

Тишина.

Феликс смотрел в глаза Хенджину. Ни капли улыбки. Только откровенность, прячущаяся за словами, как за щитом.

—может, просто батарейка села—процедил Хенджин, опуская взгляд.

Феликс встал. Подошёл ближе. Остановился у стола, напротив него.

—если это ревность просто скажи. Не обязательно признаваться. Просто перестань вести себя, как будто я украл твою игрушку в детском саду.

Хенджин встал тоже. Их разделял только стол.

—это **не** ревность—холодно сказал он—Это раздражение. Он раздражает. Ты раздражаешь. Весь этот мир раздражает.
—тогда ты живёшь в идеальных условиях, — спокойно бросил Феликс—а я устал гадать: ты бесишься на меня, потому что я рядом, или потому что я не только с тобой.

Снова тишина. И тени на их лицах.
Феликс вздохнул, отступил.

—я просто хочу понять...мне стоит остаться, или ты всё равно будешь притворяться, что я никто?

Хенджин не ответил сразу. Он смотрел, как на окне оседают капли дождя. За стеклом, будто специально, расцвела ветка сирени. Первая. Густая, почти лиловая. Цвет жизни в этом бетонном дворе.

Он поднял взгляд.

—если ты уйдёшь, я, скорее всего, снова буду спать с открытым окном. Чтобы было холодно. Чтобы ничего не напоминало, что тебя нет. Доволен?

Феликс замер.

—ты...это серьёзно?
—нет, конечно—усмехнулся Хенджин—я же не способен на чувства, помнишь?

Феликс хмыкнул, но на губах была улыбка. Небольшая, но настоящая.

—хорошо. Тогда я останусь. Ради твоего отопления.
—щедро—пробормотал Хенджин, отвернувшись. Но уголок его губ тоже дрожал от чего-то неловкого, нового.

Феликс посмотрел на него, потом на сирень.

—кажется, она расцвела.

Хенджин тоже посмотрел в окно.

—сто, сирень?
—ага.

Пауза.

—всё-таки иногда ты говоришь по делу—сказал Хенджин тихо.

—а ты иногда чувствуешь—ответил Феликс.

И хотя между ними всё ещё был сарказм, отголоски ледяной стены начали таять. Как весной, когда даже самые крепкие морозы сдаются перед первым цветом.