Недосягаемая любовь

— Твою мать.

Я даже не замечаю, что выдохнул это вслух, пока Ноа не бросает на меня странный взгляд. Ноа, как всегда, пытается быть вежливым, притворяться, что у нас есть хоть малейший интерес к этим шумным сборищам. Он думает, что я пришёл ради общения. Ради нормальности.

На деле — только ради него. Ну, и потому что я слишком устал спорить.

Музыка бьёт по ушам, люди двигаются в ритме оглушительных басов, кто-то уже выливает алкоголь прямо на паркет, а где-то сбоку кто-то смеётся так фальшиво, что у меня начинают чесаться кулаки.

И тогда я её вижу.

Она входит так, будто владеет этим местом. Длинные ноги, идеальная осанка, светлая кожа, обрамлённая мягкими локонами светлых волос. И глаза — яркие, голубые, цепкие, как у хищника, который точно знает, чего хочет. Девушка из рекламного ролика или глянцевой обложки. Девушка, которую я никогда бы не впустил в свою жизнь.
Типичная. Всё в ней — этот взгляд, походка, смех — всё кричит: «я привыкла к вниманию». Та, кто получает всё просто потому, что существует.

— Ты норм? — спрашивает Ноа, когда я слишком долго смотрю.

— Ага, — отрываю взгляд, опуская глаза в стакан с водой. Потому что я не пью. Потому что у меня нет права терять контроль.

Но слишком поздно. Через пару минут она уже идёт в мою сторону. Прямо ко мне. К чёртовой стене, у которой я стою, стараясь выглядеть максимально неприметно.

Что за хрень?

Она останавливается напротив, чуть приподнимает подбородок. Да, она знает, как подать себя. Каждое её движение — выверенное, как у актрисы. И вблизи она ещё хуже: её аромат — лёгкий, цветочный, с нотками чего-то тёплого и сладкого — пробивает мне грудную клетку быстрее, чем любой удар.

— Ты, кажется, не отсюда, — говорит она, голос с лёгкой хрипотцой, будто поёт. — Или ты просто умеешь прятаться?

Чёрт. Она кокетничает.

— Ни то, ни другое, — говорю спокойно. Не качаю головой. Не улыбаюсь.

— Я Аделина, — протягивает руку.

Я смотрю на неё. Потом — на её руку. Но не жму.

— Не даю незнакомкам свой номер, — отвечаю коротко, предвосхищая её вопрос.

Она замолкает. Глаза щурятся, и в этой секунде я вижу не просто удивление — уязвлённое эго. Привычка получать "да" столкнулась с "нет", и это её сбивает.

— Если ты не собираешься заводить интересные знакомства, — её голос уже острый, как нож, — какого хрена ты вообще здесь?

— Твой вопрос логичен, — отвечаю. — Но на него не будет ответа.

Она замирает. Я вижу, как её челюсть чуть напрягается, как сжимаются пальцы на бокале. Она злится. Отлично. Может, отстанет.

Но что-то во мне мешает просто отвернуться. Потому что... чёрт, она невероятно красива. Потому что даже её злость — как огонь в камине. Опасна, но чертовски завораживает.

— Ты странный, — бросает она, отступая. — И не в хорошем смысле.

— Знаю.

Зато я не трачу время на ложь. И на девушек, у которых на каблуках — больше уверенности, чем в голове.

Она разворачивается и уходит. Её волосы чуть колышутся, тело двигается так плавно, будто кадры замедлили. Я не смотрю ей вслед. Но вижу отражение в стекле напротив.

И всё, что думаю — твою мать.

Она разворачивается, её шаги чёткие и быстрые, как будто каблуки режут воздух. Волосы рассыпаются по обнажённым плечам. Я не смотрю — по крайней мере, стараюсь. Но всё равно вижу в отражении стеклянной двери, как она возвращается к своим друзьям, а Бриэль (я уже слышал её имя) хватает её за руку и что-то шепчет на ухо.

Улыбка Аделины больше похожа на оскал.

— Ну ты и псих, — выдыхает рядом Ноа. — Ты в курсе, кто это была?

— Да. Уверен, в кампусе только глухие не знают.

— Это Аделина. Блять. Кингстон. Ты только что отказал... ну... basically, самой популярной девушке на кампусе.

— И?

— И я горжусь тобой, брат. Но при этом очень боюсь за твою жизнь, — он делает глоток пива, — потому что если у неё хоть половина характера, как у её каблуков — мы в жопе.

Я криво усмехаюсь.

— Почему ты думаешь, что она вообще вспомнит меня через десять минут?

— Потому что ты был единственный, кто её отшил, — отвечает Ноа. — Она могла бы подойти к кому угодно, но выбрала тебя. И теперь ты в её списке врагов. Поздравляю.

— Отлично. Очередное достижение. Добавлю в резюме.

Он смеётся, но всё ещё смотрит туда, где стоит Аделина, теперь уже окружённая друзьями.

— Ты правда не впечатлён? — спрашивает он. — Я имею в виду... она же объективно...

— Красивая. Да. Очень. — Я говорю это спокойно. Без эмоций. — Но с виду таких много. А изнутри — я сомневаюсь.

— Ну... как бы... с виду у неё идеальная генетика. Идеальные ноги. Волосы. Фигура. Лицо как у голливудской актрисы.

— Всё это можно купить или подредактировать. А вот характер — это уже другое.

— Господи, ты звучишь, как профессор философии, который вот-вот бросит всё и уедет в лес. Неужели тебе вообще никто здесь не интересен?

Я молчу. Смотрю в сторону, где-то у колонны смеётся Джейс — один из её друзей. Парень из тех, кто родился с золотой ложкой и уже решил, в каком фонде будет работать «по фану» после выпускного.

— Нет, — говорю наконец. — Я не могу позволить себе интерес.

Ноа смотрит на меня пару секунд, потом просто хлопает по плечу:

— Если ты умрёшь в результате таинственной «кампусной случайности», я тебя предупреждал.

— Приму к сведению.

Сзади раздаётся громкий смех, кто-то уже затевает танцы, и вечеринка набирает обороты. Я снова прислоняюсь к стене, скрестив руки на груди.

И да, она всё ещё мелькает в периферии моего взгляда — блеск платья, вспышка волос, лёгкий аромат, который будто остался в воздухе.

Но нет. Мне не нужна она. Или кто-либо. Я здесь не ради этого.

Музыка становится громче. Слишком.
Толпа — плотнее. Чужие тела задевают плечи, кто-то проливает что-то липкое мне на куртку.

— Пора, — бросаю я Ноа.

Он даже не спорит — знает, что если я решаю уйти, меня не удержать.

Мы выходим через заднюю дверь. Свежий воздух бьёт в лицо.
Нью-Йорк ночью пахнет асфальтом, сигаретами и вечной спешкой.

— Ты окей? — спрашивает Ноа, шагая рядом.

Я киваю.

— Просто шумно. Не моё.

Он усмехается.

— А я думал, ты ушёл, потому что отказал самой Кингстон. Смертный приговор.

— Она не мой тип, — говорю коротко.
Слишком красивая. Слишком уверенная. Слишком опасная.

— Ладно. Доберёшься сам?

— Да. Спасибо, что затащил, — сухо кидаю я.

Он отмахивается:

— Всё равно не пожалел бы. Хочу посмотреть, как ты выживешь на светской тусовке.

**

Квартира в Бруклине — не самое уютное место.
Обычная двушка с облупленными стенами, старым диваном и пятнами на потолке, которые невозможно закрасить.

Дверь в детскую приоткрыта. Свет из-под неё полосой ложится на пол.

— Люк? — тихо.

— Ага, я не сплю, — отвечает он хрипловато. — Ты поздно.

Я вхожу. Он сидит в кровати с поднятым изголовьем, в пижаме с изображением ракеты, и держит планшет, экран выключен. Притворялся, что спит — стопроцентно.

— Всё нормально? — спрашиваю, подойдя.

Он кивает, но взгляд у него внимательный.

— Ты где был?

— На вечеринке, — коротко.

Он приподнимает бровь.

— Ты — на вечеринке?

— Не начинай, — криво усмехаюсь. — Мне друг предложил. Было... громко.

— И как? Тебя кто-нибудь вытащил танцевать?

Я фыркаю:

— Да, была одна. Странная. Красивая. Наглая.
Ничего не просила, кроме моего номера.

— Ты дал?

— Нет.

— Почему?

Я сажусь на край его кровати, прикрыв глаза.

— Потому что мы не из одного мира. Она — будто из рекламы. Я — из Бруклина. А ты знаешь, что мне сейчас важнее.

Люк качает головой, но не спорит. Он умный. Знает, что мамина клиника стоит денег. Что я работаю почти без выходных. Что стипендия — это не подарок, а ежедневная работа на износ.

— Она была красивая? — вдруг спрашивает он.

Я смотрю в потолок.

— Да. Очень. Типа... невозможно-не-заметить. Но всё это — пустое.

— Ага, — Люк зевает. — Типа, если человек красивый, это ещё не значит, что он нормальный.

— Именно, профессор, — я хлопаю его по плечу.

Он уже почти спит, когда я встаю. Слышу напоследок:

— Но всё равно, ты бы мог взять номер. Просто... ради эксперимента.

Я усмехаюсь, закрывая за собой дверь.

Эксперимент, да?
Нет, Люк. У нас здесь другой проект. Называется «выжить».

Вышел в кухню. Поставил воду на чайник — привычка. Не потому что хотелось чая. Просто шум кипящей воды давал ощущение контроля.

На столе — письмо. Я сразу понял, откуда оно.
Белый конверт с надписью: Счёт от клиники «Уэстсайд».

Я не стал его открывать. Знал: там очередные тысячи.
Очередные цифры, напоминающие, что Нью-Йорк не прощает бедность.

Я облокотился на стол и закрыл глаза.

Мне бы и одного себя хватило.
Я не ел бы лишний раз. Не покупал бы кофе по пути на кампус. Снимал бы комнату с тараканами — лишь бы было электричество и ноут.

Но я не один.
У меня Люк.
И мама. Даже в том состоянии, в каком она сейчас, — она всё ещё мама.

И нет, я не жалею. Ни секунды. Люк — единственное, что у меня есть по-настоящему светлого. Ради него я поднимусь хоть десять раз, если упаду.

Но, чёрт, бывает тяжело.

Только бы им было чуть легче, чем мне.

Чайник зашипел, и я резко выпрямился.
Вскрыл конверт.
Да, сумма опять больше, чем в прошлом месяце.
Я скользнул взглядом по цифрам и молча потянулся за телефоном — пора было брать ещё один заказ.