Заложники любви

Яна.

Наверное, я делаю что-то неправильно. Это ощущение неправильности преследовало меня последние несколько дней, с тех пор как моя жизнь перевернулась с ног на голову. Сначала вышла замуж за Глеба, поддалась мимолетной слабости и позволила ему поцеловать меня вновь, а сейчас, словно послушная жена, еду с ним за Пашей. И все это произошло за считанные дни после того, как я стала Ждановой. Да, пришлось взять его фамилию. Глеб настоял, чтобы все было как положено, чтобы соблюсти видимость благопристойности перед органами опеки. А я, уставшая от борьбы, не сильно и противилась. В голове мелькнула мысль, что это будет довольно логично, практично.

Всего несколько дней, и мы разведемся, наивно надеялась я, представляя, как быстро разведусь с ним после усыновления. Но на самом деле нужно несколько месяцев, чтобы утихли все формальности, чтобы не вызывать подозрений. В груди поселилось неприятное чувство, словно я запуталась в паутине, которую сама же и сплела.

– Ты в порядке? – спрашивает Глеб, прерывая мои сумбурные мысли. Его взгляд, полный заботы, на мгновение заставляет меня почувствовать вину.

Перевожу взгляд на него, выдыхая:

– Да, просто немного не по себе.

Это честно. В горле застрял ком тревоги. Сейчас еще придется разговаривать с сотрудниками детского дома и опеки, убеждать их в нашей благонадежности. Да, все уже решено, и мальчика мы забираем домой, точнее, Глеб заберет к себе. Но страх перед этой встречей, перед этой новой жизнью все же гложет. Я чувствовала себя самозванкой, играющей роль в чужой пьесе.

– Все пройдет хорошо, – делает он паузу, и я замечаю легкое напряжение в его плечах. – Я рядом же. Быстро Пашку заберем и уедем.

Киваю, чувствуя его поддержку. Он кажется таким спокойным и уверенным, будто не ему предстоит воспитывать младшего брата, будто не ему нужно как-то сказать ребенку, что его папа умер, а мама в тюрьме. Эта мысль обрушивается на меня, словно холодный душ. Это страшно, невыносимо страшно.

А еще, знаете, я только сейчас осознала, что Глеб остался совсем один. У него больше нет никого, кроме Паши. Раньше хоть был отец, а теперь – пустота. Как он справляется с этим?

– А ты не волнуешься вообще? – спрашиваю я, смотря на него с тревогой. Стараюсь прочесть что-то в его взгляде.

Мне до сих пор непривычно видеть его в строгой рубашке и брюках. Раньше он всегда ходил в спортивной форме, излучая энергию и беззаботность. Сейчас же в нем проглядывает какая-то зрелость, ответственность.

– Нет, – честно отвечает он, не отводя взгляда от дороги.

– Ты ему говорил о том, что вообще случилось?

– Еще нет. Мне кажется, он не поймет, – объясняет Глеб, и в его голосе проскальзывает неуверенность. – Да я и сам не знаю, как с ним общаться. Сам остался сиротой, любви знал только до тринадцати лет, а потом сам себя воспитывал. Как с Пашкой общаться? Вдруг ему со мной будет хуже?

Я понимаю его чувства, его страх. Он боится не оправдать надежд, боится причинить боль.

– Он никогда не будет чувствовать себя одиноким, ведь у него всегда будет такой старший брат, как ты, – произношу я, вкладывая в эти слова всю свою искренность. – Ты будешь рядом, и все получится.

Он улыбается, глядя на дорогу, и в его улыбке я вижу надежду. Надежду на то, что они справятся, что смогут стать настоящей семьей. И мне вдруг захотелось помочь им в этом, быть рядом, поддержать.

В голове всплывает вопрос, а что я делаю? Зачем я это все делаю?

Уже в здании детского дома я инстинктивно беру Глеба за руку. Не знаю, то ли ищу в нем опору, то ли пытаюсь ощутить хоть какую-то связь с этим новым, пугающим миром. Стены этого места давили на меня, не вселяя ничего, кроме тоски и безысходности. Повсюду дети, их глаза – маленькие зеркала, отражающие надежду и отчаяние. Они смотрели на нас с такой мольбой, словно просили забрать их отсюда, подарить им семью. Сердце сжимается от этой картины, и я крепче стискиваю ладонь Глеба, на секунду тыкаясь щекой в его руку, ища хоть какое-то утешение.

– Что такое? – волнуется он, останавливаясь и внимательно смотрит на меня.

Смотрю на него, пытаясь унять дрожь в голосе. В этом месте мне нечем дышать, оно словно высасывает из меня все силы. Моя впечатлительность, обычно помогающая мне в работе, здесь превращается в проклятие.

– Они такие… Мне жалко их. Они же не виноваты, – шепчу я, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Глеб обнимает меня, нежно касаясь спины. Его тепло хоть немного помогает мне прийти в себя. Я утыкаюсь ему в плечо, прерывисто дыша, словно после долгого бега.

– Пойдем, – тихо говорит Глеб, чувствуя мое состояние.

Когда мы заходим в кабинет директора, нас уже ждет женщина. Милая с виду, с располагающей улыбкой, но в ее глазах читается опыт и проницательность.

– Здравствуйте, – произносит Глеб, его голос звучит ровно и уверенно.

– Здравствуйте, Глеб Александрович, – радостно отвечает она, внимательно рассматривая нас.

Она оценивает нас, прикидывая что-то в уме. Возможно, думает, что я слишком молода для жены, или наоборот, что Глеб слишком молод для того, чтобы усыновить ребенка. Мне становится не по себе от этого взгляда.

– Глеб Александрович, вы можете пройти с моей помощницей в детскую комнату и там уже забрать Павла. А я пока поговорю с Яной, – улыбается она, и в этой улыбке я чувствую скрытый подтекст.

Жданов смотрит на меня с вопросом, и я, собравшись с духом, качаю головой в знак согласия. Когда мы остаемся с женщиной одни, она, словно хищник, начинает свой допрос:

– Яна, вы давно замужем за Глебом?

– Эээ, пару дней, у нас свадьба была назначена на октябрь, но тут такое горе, и Пашу нужно было забрать быстрее, – придумываю я на ходу, чувствуя, как краснею. Ложь всегда давалась мне с трудом.

– Хорошо, – делает она паузу, будто обдумывая мои слова. – Вы такая молодая… Сколько вам лет?

Господи, при чем тут мой возраст? Неужели я выгляжу такой инфантильной?

– Девятнадцать, через два месяца двадцать будет.

Кивает она, словно ставя галочку в невидимом списке.

– Вы не подумайте, я не осуждаю, сама вышла замуж молодой, – спокойно бормочет она, и в ее голосе появляется сочувствие. – Просто переживаю за мальчика.

– Не переживайте, Глеб очень тепло относится к брату, а я буду всегда его поддерживать, буду учиться, – вру я, понимая, что говорю не то, что должна была бы. Слова звучат фальшиво, как заученный текст из дешевой мелодрамы.

Но это действует. Женщина отступает, смягчается, дает еще несколько советов, которые я пропускаю мимо ушей.

Глеб и Паша приходят через десять минут. Мальчик выглядит растерянным и испуганным, но в его глазах я вижу искорку надежды.

– Здравствуй, Паша, – приветствую я, протягивая ему руку. Стараюсь улыбнуться, но получается как-то натянуто.

Мальчик смущается, но отвечает:

– Здравствуй, Яна.

Значит, Жданов уже рассказал ему обо мне.

Мы уходим втроем, поспешно покидая это место, словно бежим от тяжелых воспоминаний. В машине Паша молчит, смотрит в окно, в его взгляде – смесь любопытства и грусти. Глеб косится на него и то и дело хмурится, не зная, как наладить контакт. И я решаю помочь ему, предложить что-то, что могло бы развеять напряженную атмосферу:

– Паш, а хочешь в парк аттракционов? Там как раз много новых машин появилось.

Он сразу же вовлекается, в его глазах появляется интерес.

– А можно? – с надеждой спрашивает он.

Смотрю на Глеба, который отвечает:

– Конечно, можно.

В его голосе я слышу облегчение. Кажется, мы сделали первый шаг на пути к созданию семьи. То есть к созданию их семьи.

***

Часа три мы провели в парке аттракционов. Паша, словно наверстывая упущенное, катался на всём, на чём только хватало смелости. Его глаза, еще недавно полные грусти, теперь искрились радостью. Он повеселел, немного осмелел и начал меня расспрашивать.

– Ты теперь моя новая мама? А что с моей мамой?

Вопрос, словно удар под дых. Сердце сжимается от боли, и я судорожно ищу слова, чтобы не ранить его еще больше.

– Нет, конечно, Паша, – выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос звучал мягко и успокаивающе. – Твоя мама уехала, а я жена Глеба, поэтому и рядом с вами. Тебе это не нравится?

Он смотрит на меня своими большими, доверчивыми глазами, и я чувствую, как внутри все переворачивается.

– Нравится, ты добрая, – улыбается он, и эта улыбка заставляет меня забыть обо всем на свете.

Я глажу его по тёмным, мягким волосам, чувствуя, как он льнет ко мне, желая обняться. Опускаюсь перед ним на колени, стараясь быть на одном уровне, и прижимаю его к себе. Его маленькие ручки обхватывают мою шею, и он шепчет мне на ухо:

– Папа умер, я знаю…

Молчу, просто глажу его по спине и волосам, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Я не знаю, как говорить об этом, как найти нужные слова. Да и не должна я, ведь кто я ему? Всего лишь жена его брата. Глеб сам решит, как и когда рассказать ему правду, а я помогу, если нужно будет.

Потерять одного из родителей, который умер, а другого – который сидит в тюрьме, это невыносимо, жестоко. Как маленький мальчик может пережить такое?

– Глеб принес вату, – тихо говорю я, отпуская его из объятий.

Парень протягивает сладкую вату мальчику, и тот с аппетитом начинает кушать, словно пытаясь забыть о своих горестях. А Глеб, словно прочитав мои мысли, тянет мне пакетик с моим любимым мармеладом, выдавая с хитрой улыбкой:

– Не мог свою маленькую оставить без ее любимых сладостей.

Щеки вспыхивают румянцем. Чёртов Жданов, знает, как меня успокоить, как найти ключик к моему сердцу. Молча беру пакетик, стараясь скрыть смущение.

На колесе обозрения, когда мы медленно поднимаемся над городом, Паша узнает, что теперь он будет жить с Глебом в его квартире. Мое сердце замирает, но я просто молчу, боясь сказать что-то не то. Парень аккуратно обнимает меня за талию, словно ища поддержки, смотря на город с высоты птичьего полета. Его прикосновения обжигают кожу, вызывают странные, противоречивые чувства. Я чувствую себя неловко, словно вторглась в их маленький, хрупкий мир, но в то же время понимаю, что должна быть рядом, поддержать их в этот трудный момент.

По дороге домой я вдруг решаю разрядить обстановку, предложить что-то, что могло бы порадовать Пашу.

– Паш, хочешь завтра в цирк сходим?

– Хочу! – радостно восклицает он, и я чувствую, как на душе становится немного легче.

– Договорились, – улыбаюсь я, чувствуя, как между нами устанавливается какая-то невидимая связь.

Кажется, мы с ним действительно нашли общий язык.

– У меня работы много, – произносит Глеб на светофоре, словно извиняясь. В его голосе чувствуется усталость и беспокойство.

Окидываю его сочувственным взглядом.

– И что? Мы с Пашей вместе сходим. Или ты мне не доверяешь? – язвлю я, стараясь скрыть свою тревогу за него.

Он ухмыляется, но в его глазах я вижу благодарность.

– Доверяю. Я вас отвезу, – отвечает он.

Дальше по дороге Паша, осмелев, рассказывает нам, как ему жилось в детском доме, как он нашел друга Севу, как они вместе мечтали о настоящей семье.

И в этот момент, впервые за последние дни, я почувствовала себя как дома. То есть в чужой компании, в чужом месте. Будто бы мы одна семья, и так было всегда. Глупо, нелепо, но очень тепло.

– Яна, а ты не с нами будешь жить? – вдруг интересуется мальчик, когда мы останавливаемся возле моего дома.

Немного мечусь в ответе, не зная, что сказать.

– Сегодня я буду у подруги ночевать, а завтра – к вам приеду, – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно.

Мой ответ ему явно нравится. Он улыбается и машет мне рукой на прощание. Мы прощаемся, и я выхожу из машины, чувствуя странную пустоту внутри. Глеб выходит следом за мной, бормоча:

– Ян, постой.

– Что такое? – задаю вопрос, поворачиваясь к нему.

Парень подходит ко мне и берет мои руки в свои, его взгляд полон вины и благодарности.

– Спасибо большое, что помогаешь. Мне от этого стыдно, что я тебя в это втянул. Если ты не хочешь, то скажи, я не обижусь… Прости меня…

– Всё хорошо, я по своей воле это делаю, – успокаиваю его, поглаживая его руки. – Лучше посвяти все свои мысли тому, как объяснишь всё Паше. А я поговорю еще со своим психологом об этом.

Он целует меня, не давая договорить. Его руки уже по привычке обнимают за талию, притягивая к себе. А я, словно под гипнозом, обвиваю его шею руками, отвечая на поцелуй. Мы опять перешли черту, которую я так старательно провела. Но теперь мне кажется, что я ее собственноручно стерла, поддавшись мимолетной слабости.

Его губы такие теплые и родные, словно я всю жизнь только и делала, что ждала этого поцелуя.

– Я люблю тебя. Спасибо, что ты есть, – шепчет он, отстраняясь и смотря мне прямо в глаза.

Оставляю нежный поцелуй на его щеке и разворачиваюсь, чтобы уйти. Несколько раз оглядываюсь, чтобы увидеть, как он стоит на месте и наблюдает за мной, его силуэт теряется в полумраке.

Дурочка я. Знаю это.

Но я люблю его, поймите меня. И эта любовь, словно наркотик, ослепляет меня. Но это не значит, что я всё забыла, что я готова простить ему все. Я просто люблю его, несмотря ни на что.

Но ему пока не скажу.

Счастливая настолько, что, опьяненная любовью и надеждой на будущее, я не замечаю человека, который стоит прямо передо мной. Врезаюсь в него, словно в стену, и, покраснев от смущения, выпаливаю:

– Ой, простите!

Но он, вместо того чтобы отпустить меня, неожиданно хватает за руку мертвой хваткой. Сердце екает от тревоги. Он тащит меня к черной машине, припаркованной в тени деревьев, и я, почувствовав неладное, пытаюсь вырваться, но его хватка слишком сильна. На заднем сиденье, в полумраке салона, я вижу… Лёшу. Его лицо расплывается в зловещей ухмылке, от которой по коже бегут мурашки. Он, словно хищник, заманивший жертву в ловушку, смотрит на меня торжествующе. Мужчина грубо заталкивает меня внутрь.

– Здравствуй, любимая, – тянет он слащавым голосом, и от этого приторного приветствия меня тошнит.

От дикого страха, сковавшего меня, я невольно кричу, зовя на помощь:

– Глеб!..