Заложники любви

Как же хочется стереть прошлое, будто мел с доски, и просто вдохнуть полной грудью настоящее. Наверное, каждый хоть раз проваливался в зыбучие пески воспоминаний, цепляясь за обрывки прошлого, словно за спасательный круг.

Вчерашняя терапия у Валентины Григорьевны снова подняла эту тему. Целый год я пыталась построить стену между собой и тем, что было, научиться жить, не оборачиваясь назад. Но каждый раз что-то рушило мою хрупкую крепость, и я снова оказывалась в эпицентре старых ран. Вы ведь понимаете, как это?

Валентина Григорьевна уверена, что мне необходимо вернуться домой, встретиться с мамой лицом к лицу. По ее словам, только так я смогу понять, действительно ли пережила все то, что произошло, или лишь похоронила это глубоко внутри. Только так смогу залечить кровоточащие раны, которые теперь ноют с новой силой.

И я, словно слепой котенок, иду за ней.

Стоя на перроне в ожидании электрички в родной город, я чувствовала, как сердце колотится в груди, словно пойманная птица. Страх, надежда, боль – все смешалось в один тугой клубок. В предвкушении встречи с мамой, Егором и тем местом, откуда я бежала, как от огня, в животе поселилась ледяная воронка.
 
– Ян, – позвала меня Мира, – ты в порядке?

Я лишь безмолвно качнула головой. Как объяснить этот комок в горле, эту бурю внутри? Как ответить на вопрос, на который сама не знаю ответа?

– Ты не обязана ехать, тебя никто не заставляет, – тихо произносит Ника, обнимая меня за плечи, словно пытаясь удержать от пропасти.

– Нет, нет, я должна… Мне нужно… – говорю я дрожащим голосом, смахивая слёзы, которые, казалось, никогда не кончатся. Это будет адски сложно, но я должна справиться. Я обязана.

– Звони в любое время. Мы всегда на связи и выслушаем тебя, – произносит Мира, стараясь подбодрить своей слабой улыбкой.

– А если станет совсем невыносимо, я приеду, – добавляет Ника, крепче сжимая мои плечи. – Да, у меня смены в кафе, но я найду способ вырваться, слышишь? Просто скажи.

– Спасибо, девочки, – шепчу я, чувствуя, как ком в горле душит. – Не переживайте… Я справлюсь. Правда.

Мы попрощались, и я, словно загнанный зверь, заскочила в вагон.

Молча села у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Мысли, словно стая голодных волков, набросились на меня, терзая изнутри.

Но хватит. Я приеду и поставлю все точки над "i". Хватит слез, хватит страха, хватит прятаться в тень. Я скажу все, что накопилось.

Той Яны, которая бежала в ванную, ища утешение в порезах на запястьях, больше нет. Да, я боюсь увидеть их лица, боюсь их слов, но я больше не боюсь… последствий.

Будь что будет. Я готова.

***

Четыре часа спустя я уже стояла у обочины, вдыхая прохладный воздух пригорода. Сердце бешено колотилось в груди, словно пытаясь вырваться на свободу. Я колебалась, словно стоя на краю пропасти, но решение было принято – домой я не поеду. Сглотнув ком в горле, вызвала такси и, стараясь не дрожать, назвала нужный адрес.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем машина остановилась у ворот кладбища. Выйдя, я ощутила леденящее прикосновение ветра, несмотря на теплый день. Шагнув на гравийную дорожку, я направилась вглубь, к тому месту, где покоилась часть моей души.

— Привет, папуль, - прошептала я, остановившись у его могилы. Голос дрожал, выдавая всю ту боль, что накопилась внутри.

Поставив сумку на лавочку, неуверенно подошла ближе. Холодный портрет отца смотрел на меня с укором и любовью одновременно. Прикоснувшись губами к стеклу, почувствовала, как сердце сжалось в тугой узел. Положив цветы на могилу, опустилась на край лавочки, не в силах отвести взгляд от фотографии.

Душа ныла от невыносимой боли и щемящей тоски. Тоски по папе, по этому месту, по этому ощущению близости, даже сквозь преграду смерти. Целый год… целый год я не приходила сюда, не возлагала цветы на могилу, не делилась своими горестями и радостями.

Даже годовщину трагедии пропустила. Пять лет со дня смерти… Пять лет без его мудрого совета, крепкого плеча и теплой улыбки.

— Я не могла прийти раньше… Надеюсь, ты понимаешь, почему, пап, - прошептала я, дрожа не столько от холода, сколько от переполняющих меня чувств. Слезы невольно покатились по щекам, обжигая кожу.

На улице было тепло, но могильный холод пробирал до костей, словно напоминая о бренности всего сущего. Хотелось укрыться от него, спрятаться, но ничто не могло спасти от той внутренней стужи, что поселилась в моей душе.

— Так и знал, что ты тут, - донесся знакомый голос сбоку.

Егор.

Он стоял в дверях оградки, словно призрак из прошлого, и смотрел на меня с нечитаемым выражением лица. Брат медленно, неспешно подходил ко мне, и я невольно отметила, как он изменился. Всего год, а казалось – целая вечность.

— Не могла не прийти сюда, - честно ответила я, избегая его взгляда.

Егор покачал головой, словно пытаясь подобрать нужные слова. Чувствовалось, что он сам не понимает, как себя вести со мной после всего, что произошло.

— Папа бы убил меня за то, что я сделал тебе.

— Не знаю, - пожала я плечами, чувствуя, как в груди поднимается волна обиды и горечи.

Егор несмело коснулся моей руки, словно спрашивая разрешения. Но я осторожно отстранилась, не желая его прикосновений. Мне было не по себе от этой близости. Слишком многое нужно было обсудить, слишком многое решить, прежде чем я смогу его простить.

— Прости меня, сестрёнка, - прошептал он, глядя мне в глаза. В его голосе звучала искренняя боль и раскаяние. - Я был дураком… Мне нет прощения, но я прошу…

— Егор, давай не будем обсуждать это тут. Это не место для таких разговоров, - тихо произнесла я, стараясь сдержать подступающие слезы.

Я верю, что умершие видят нас и слышат, поэтому не хочу осквернять память папы на этом святом месте. Он бы не был рад нашим ссорам, нашим обидам.

— Да, конечно. Поедем домой?

— Поедем. Мама там?

— Да.

Я вновь коснулась губами холодного портрета, шепча:

— Я еще вернусь, папуль. Прости меня…

Егор взял мою сумку, и мы пошли к машине. В салоне царило тягостное молчание. Никто из нас не знал, как себя вести друг с другом после всего, что произошло. Я ведь уже говорила, что брат изменился. Он возмужал, стал более серьезным, но взгляд его все же остался прежним. Детский, порой наивный, даже невинный.

— Почему Глеб будет на твоей свадьбе? - неожиданно спросила я, нарушив молчание. Этот вопрос мучил меня больше всего, не давал покоя. Мне необходимо было узнать причину, по которой этот человек будет там. Почему именно он?

— Мама тебе не сказала?

— Нет.

— Он… Он же встречается с Есенией, а она сестра Жени, моей невесты. Всё просто. Я не хотел звать его, но родители Жени настояли. Прости…

Ох, как же причудливо порой складывается жизнь. Все очень просто, конечно. Вот только не для меня, ведь теперь, по сути, мы будем одной семьей. Не дай бог.

— Поняла, - спокойно ответила я, стараясь не выдать бурю эмоций, бушевавшую внутри.

Есения и Глеб все еще вместе.

И это тебя больше не касается.

— Ты в порядке? Как ты была там одна все это время?

Как ему это сказать? Как описать тот год, что прошел без него, год, полный боли и отчаяния?

— Всякое бывало, - начала я неуверенно, стараясь придать голосу твердость, которой не было. – Сложно в начале было, очень сложно. Но я справилась. Начала работать с психологом, устроилась официанткой в кафе, училась. Всё, как у всех.

— Ты работала? - в голосе Егора прозвучала неподдельная тревога. – Денег не хватало? Почему ты мне не позвонила?

Его беспокойство обожгло меня, словно кислотой. Почему он спрашивает сейчас? Где он был, когда я отчаянно нуждалась в его поддержке?

— А почему ты не позвонил за этот год? – выпалила я, не в силах сдержать обиду. – Если бы не мама, я бы так и не узнала, что мой родной брат женится. Ты не хочешь, чтобы я была тут. Так и скажи.

Он молчал до самого дома, сжав руль побелевшими пальцами. Я не собиралась давить на него, вытряхивать из него слова. Слишком много боли накопилось между нами. Поэтому, когда машина остановилась у подъезда, я просто вышла и замерла, как вкопанная.

Мама стояла возле подъезда, сгорбленная, постаревшая, и смотрела на меня взглядом, полным невысказанной боли. Она плакала, не скрывая слез, и тянула ко мне руки, словно умоляя подойти. В этот момент, словно по волшебству, все мои обиды, вся моя злость куда-то исчезли. Что-то сломалось внутри, и я просто побежала к ней, как в детстве бежала к ней за утешением после разбитой коленки.

Когда я очутилась в её объятиях, слезы хлынули из меня, как из прорванной плотины. Я скучала. Боже, как же я скучала по ее теплу, по ее заботе, по ее любви.

Мама гладила меня по волосам, так нежно и бережно, словно я была хрупкой фарфоровой куклой, которую можно разбить одним неосторожным движением. В этот момент я не думала о её словах, о её поступках, о том, как она меня предала. Не было обиды, только её любовь, окутывающая меня, словно теплое одеяло.

— Доченька, - шептала мама, и её голос дрожал от рыданий, когда я отстранилась от неё.

Её карие глаза, такие родные и знакомые, осматривали меня с головы до ног, словно пытаясь разглядеть во мне ту прежнюю Яну, которую она знала. И, не найдя её, она заплакала еще сильнее.

— Мамуль, не нужно, - произнесла я, стараясь успокоить ее, хотя мое собственное сердце разрывалось на части.

Я знала, что нас ждет серьезный разговор, разговор, который не принесет ничего, кроме боли. Но сейчас, в этот момент, казалось, будто и не было этого года разлуки, будто я просто приехала на каникулы, как обычный студент.

— Пошлите домой, - сказал Егор, подходя к нам и стараясь скрыть смущение.

Мы вошли в подъезд, поднялись на этаж, и вот я уже стояла перед дверью нашей квартиры. Ноги отказывались идти дальше, словно вросли в пол. Родные стены окружали меня, но почему-то я чувствовала себя неловко, чужой. Будто пришла в гости, когда меня не ждали. Странное, невыносимое чувство.

— Ян, - позвала меня мама, и я вздрогнула.

Я сделала неуверенный шаг и оказалась в квартире. Там, где всего год назад меня били, унижали словами. В собственном доме я была не нужна. Вот это мне не нужно забывать. Никогда.

Я прохожу на кухню, пытаясь собрать расползающиеся мысли в кучу.

— Ты хочешь кушать? — спрашивает мама, заботливо поправляя свои рыжие, всегда такие живые, волосы.

— Нет, мам, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можно я сначала немного отдохну? А потом уже…

— Конечно, доченька. Отдохни, а потом поговорим, — в её голосе слышится тревога, и я чувствую себя виноватой за то, что приношу ей беспокойство.

Я улыбаюсь, как можно естественнее, хотя внутри все сжалось в тугой комок, и ухожу в свою комнату. Дверь с лёгким скрипом поддается, и я оказываюсь в знакомом, но чужом пространстве. Все на прежних местах, только свежее постельное бельё на постели выдает то, что меня ждали. Год… ровно год я здесь не была. Ощущение странное: будто я дома, а будто и нет. Ведь я уже живу в другом городе, там обустроила свою комнату, отчаянно пытаясь зацепиться за этот новый мир.

Открываю сумку, ищу домашнюю одежду, но нахожу только шорты, штаны и платья. Пижамы нет. Проклятье!

Лезу в шкаф, надеясь на чудо, и нахожу там спальные штаны, а потом… черную футболку. Не свою, а Глеба… Сердце пропускает удар.

Держу её в руках, а перед глазами, словно кадры старой кинопленки, проносятся моменты, связанные с ней. Первая ночёвка у него, робкая и волнующая. Потом… я плакала в ней, уткнувшись лицом, когда Глеб молча бросил меня впервые.

Дыхание учащается, в груди сжимается болезненный комок. Ненавижу эту футболку, ненавижу Глеба, ненавижу себя за то, что до сих пор чувствую что-то…

Не думая, почти бессознательно, надеваю её и падаю на кровать. Знаю, что это самый глупый поступок, но сейчас мне плевать. Просто хочу почувствовать хоть что-то знакомое.

Засыпаю, чувствуя что-то родное, въевшийся в ткань запах его одеколона. Чувствую присутствие Глеба. Тошно и мерзко от этих воспоминаний. Памятно и болезненно. Снова.

***
Просыпаюсь от приглушенного хора голосов, доносящихся из коридора. Их много, и все разные. Любопытство и дурное предчувствие тянут меня из постели.

Потягиваюсь, разгоняя сонливость, и встаю. Открываю дверь и сразу же улавливаю знакомый, раздражающий голос.

— Она тут что ли? — в нем сквозит неприкрытое недовольство.

— Да, моя сестра здесь. Тебя это так волнует? — голос брата звучит угрожающе и как-то слишком грубо, заставляя меня поежиться.

— Успокойтесь, — раздается в ответ чей-то примирительный тон.

Выхожу в коридор, и передо мной предстает целая делегация.

Моя мама, брат. Женя, его невеста, сияющая от счастья, а рядом с ней – ее родители, которых я вижу впервые. Но самое главное… в центре этого хаоса стоят Есения и Глеб.

Они стоят почти вплотную друг к другу, но напряжение между ними ощущается физически. Есения бросает на Егора злобные взгляды, а ее губы презрительно искривлены.

— Ты обо мне? — не выдерживаю, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения.

Понимаю, что причина ее злости – я. Неужели она так волнуется? Думает, что я уведу ее Глебушку? Глупая.

— Яна?! — произносит Женя и, не дожидаясь ответа, кидается ко мне с объятиями. От неожиданности неловко отвечаю на них.

— Здравствуй, Женя, — выдавливаю из себя, стараясь улыбаться.

Девушка мило улыбается в ответ, добавляя:

— Не слушай мою сестру. Тебя все рады видеть. Это мои родители, Екатерина Степановна и Андрей Николаевич.

— Приятно познакомиться, — отвечаю, стараясь произвести хорошее впечатление.

— И нам, Яна, — улыбаются они, — Мы много слышали о тебе.

— Так ты ответишь? — перевожу взгляд на Есению, ожидая взрыва.

Она уже покраснела от злости, и это меня забавляет. Как же легко ее вывести из себя!

— Яна, — предостерегающе произносит мама, — Не нужно, дочь.

Егор бросает на нее сердитый взгляд, а потом, обводя всех взглядом, добавляет:

— Яна — моя младшая сестра, и она приехала на свадьбу, ко мне. Если кого-то это не устраивает, то выход знаете где.

— Глеб, скажи что-нибудь, — взвизгивает Есения, поворачиваясь к нему в поисках поддержки.

Но он, словно завороженный, смотрит только на меня. Его взгляд, темный и пронзительный, буравит насквозь, вызывая дрожь.

Не делай этого. Отвернись. Прошу тебя, отвернись.

— Егор прав, — спокойно парирует Глеб, сохраняя непроницаемое выражение лица. — Яна — его семья.

— Спасибо за поддержку, Глеб Александрович, — язвительно бросаю в ответ, стараясь скрыть смятение.

— Пойдемте к столу, — командует Егор, разряжая обстановку.

Я возвращаюсь в свою комнату, чтобы переодеться. Нужна передышка. И тут же, словно по злой иронии судьбы, ко мне заходит он. Жданов.

— Ты охренел? — шиплю, чувствуя, как внутри все закипает.

— Успокойся, нужно поговорить, — его тон спокоен, но глаза горят каким-то недобрым огнем. Он делает шаг ко мне.

У него с головой проблемы? Или у меня? Почему он так на меня действует?

Он делает еще шаг, и я отхожу от него, инстинктивно выставляя руки перед собой, словно пытаясь защититься.

— Нет, уходи.

— А ты правда этого хочешь? — в его голосе звучит насмешка, будто он играет со мной.

— Очень, Глеб, — выдавливаю из себя, чувствуя, как предательски дрожат колени.

Он ухмыляется, и вновь надвигается на меня. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в холодное стекло окна. Загнана в угол.

— Ты придурок? — шепчу, чувствуя, как внутри поднимается паника.

— Я хочу поговорить, — поправляет воротник своей черной рубашки, и этот жест кажется мне непристойно сексуальным.

Стараюсь не смотреть на его движения, чтобы окончательно не потерять контроль.

— О чем?

Но он не успевает ответить. В дверь входит мама, с тревогой глядя на нас.

— Не делайте глупостей, — тихо говорит она, и в ее голосе слышится мольба.

Глеб бросает на меня последний, прожигающий взгляд и уходит, что-то шепнув маме.

Когда оказываюсь одна, валюсь на кровать, чувствуя себя совершенно опустошенной.

Что он хотел? И почему его присутствие так сильно на меня влияет?