Платформа: Тень под ногами.

Яни замер на мгновение, его взгляд прилип к горящей деревне. Хаос развернувшийся на маленьких улочках заставил его остолбенеть.

-Папа...-,вдруг прошептал он.-папа...там ведь папа и Элия!

 Сердце рванулось вперёд, ноги сами понесли его вниз, к огненному аду.

— Яни, куда?! — Диего грубо схватил его за плечо, но Яни рванулся с такой силой, что вырвался, словно только пойманная рыба.
— Там мой отец! — крикнул он, не оборачиваясь.
— И что ты сделаешь?! — Диего крикнул ему вслед, и в его голосе прорвалась не злоба, а безумная, отчаянная тревога. — Ты даже не знаешь, где он точно! Там горит всё! Там эти твари! Мы все умрём поодиночке! Держаться надо вместе!
— Ну тогда пошли! — отбросил Яни через плечо, уже не останавливаясь, скатываясь с холма в дымную пелену.
Диего выругался сквозь стиснутые зубы, короткое, гортанное проклятие, которое потерялось в общем гуле. Затем, оттолкнувшись, он ринулся следом.
— Диего! — Шон бросился было за братом, но Руби, его лицо всё ещё было каменной маской горя, молча схватил его за руку и потянул за собой. Они побежали вчетвером, втягиваясь в устье огненного ада.

Деревня, которую они знали каждым закоулком, превратилась в иную реальность — сюрреалистичный кошмар, сотканный из света и тени. Воздух был обжигающим, густым от дыма и сладковато-тяжелого запаха горящей плоти. Где-то справа хрустнуло, послышался короткий, обрывающийся стон. Яни мельком увидел, как темная, подрагивающая тварь наклонилась над обезглавленным телом у колодца, её светящаяся пасть была перепачкана чем-то тёмным. Руби резко дёрнул его за куртку, заставив свернуть в переулок. Они бежали мимо пылающих развалин, мимо искалеченных тел, мимо сцен, от которых хотелось вырвать глаза, лишь бы не видеть.

— Разделимся! — выдохнул Диего, прижимаясь спиной к горячей стене сарая. Его глаза метались. — Мы с Шоном — к маме. Руби, ты с Яни — к его отцу и к твоей бабке. Быстрее!

Протестов не было. Были только кивки, полные смертельной серьёзности. Диего бросил на Руби короткий взгляд — в нём была благодарность за спасение брата и немой вопрос: «Ты уверен?». Руби кивнул. 

Диего и Шон

Диего и Шон поползли, пригнувшись, вдоль знакомого забора. Пламя лизало доски с другой стороны, осыпая их дождём искр. Впереди, в просвете между двумя горящими крышами, мелькнула тень — низкая, с характерной подрагивающей походкой. Диего резко откинул руку назад, зажав Шону рот, и прижал его к стене чужого, ещё не горящего дома. Кирпич был тёплым, почти горячим.

— Не дыши, — прошептал он прямо в ухо брату, и его голос был натянут как струна.
Они замерли, слившись с тенью. Пустошник прошёл мимо, в метре от них. Его светящиеся глаза, белые и пустые, скользнули по стене, по куче хлама, но не зацепились за них. От твари исходил резкий, рыбный запах, смешанный с гарью. Он пошарил головой из стороны в сторону, издал булькающий звук и двинулся дальше, к очередному источнику криков. Диего выдохнул, только когда звук тяжёлых шагов стих в отдалении. Его рука дрожала.

— Стой здесь, — приказал он Шону, указывая на глубокую нишу у фундамента. — Я зайду, посмотрю, выведу её. Не шевелись.
Шон кивнул, но в его глазах было непослушание. Когда Диего, крадучись, юркнул в полуоткрытую дверь их дома, Шон через секунду последовал за ним.

Внутри пахло не пожаром, а привычным перегаром. Но был еще один отвратный запах... запах чего-то железного, резкого. Диего замер на пороге.

 Мама.

Она лежала посреди комнаты, у старого дивана. Её седые, всегда аккуратно убранные волосы растрепались, рассыпавшись по половицам. Несмотря на её зависимость, она старалась всегда выглядеть опрятно, чтобы оставить в себе хоть часть прошлой жизни. Рядом валялся пустошник, меньший, чем те, что снаружи. В его светящийся глаз был воткнут кухонный нож с обгоревшей деревянной ручкой — он был раскалён докрасна, и вокруг раны шкурка твари обуглилась. Мать убила его. Но не успела избежать удара. На её боку, чуть ниже ребер, зияла тёмная, мокрая на свету пожара, рана.
У Диего подкосились ноги. Он не упал, а опустился на колени, как контуженный. 

— Ма-ма... — вырвалось у него, и голос сорвался, превратившись в хриплый, детский всхлип. Он пополз к ней на коленях, по полу, на котором уже расползалось тёмное пятно. Слёзы текли по его грязным щекам, оставляя светлые полосы.
В этот момент в дверь вошёл Шон. Он ждал, что брат выведет мать, что они все вместе убегут. Его взгляд скользнул по брату, сгорбленному над чем-то, а потом упал на тело на полу.
Шон замер. Весь мир для него сузился до этой точки. Потом из его груди вырвался не крик, а короткий, надрывный вопль, полный такого непонимания и боли, что даже огонь за стенами будто притих на миг.

— МАМА!
Он бросился вперёд, упав рядом с братом на колени. 

-МАМА! МАМА, ОТКРОЙ ГЛАЗА! МАМА!-,Он тряс её за плечо, гладил по щеке, бормотал что-то бессвязное.

Диего закрыл глаза руками и оперся спиной о стоящий позади диван. Беззвучные рыдания соскальзывали с его уст. Он снял маску силы и холода, позволив настоящему себе вырваться наружу. Сейчас он был беззащитным мальчишкой. Не старшим братом, не первенцем, не взрослым юношей...Он был ребенком, потерявшим обоих родителей. Он был волчонком, мать которого убили охотники, оставив его на произвол судьбы. 

Он был сыном, потерявшим мать.

И вдруг её веки дрогнули. С трудом, медленно, они приоткрылись. Глаза, мутные от боли и близкого конца, нашли лица сыновей.
— Мама... Мама, ты слышишь? — зашептал Шон, его пальцы вцепились в её платье.
Уголки её губ дрогнули в слабой, болезненной улыбке. Она с трудом подняла руку, коснулась щеки младшего сына.

Диего услышав слова Шона, подорвался и подполз к ней.

— Мои... мальчики... — её голос был тише шелеста горящей соломы за окном. -Какие вы уже большие...

-Мама, мама помолчи, я сейчас...-,Диего шмыгнул носом и попытался встать.-...перевяжу тебе рану. Не трать силы, я только найду чем бы её...-, но легшая на его предплечье ладонь, остановила его. Он взглянул сначала на неё, а затем на лицо матери.

-Не надо Диего,-прошептала женщина. — Я вижу... вашего папу. Он... стоит за вами.
Её взгляд, остекленевший, ушёл куда-то вдаль, поверх их голов, в тень в углу комнаты.

-Он ждет меня...- Улыбка застыла. Рука безвольно соскользнула. Тихий, едва слышный выдох — и больше ничего.
Тишина в комнате, несмотря на грохот снаружи, стала абсолютной.
Шон закричал. Долго, безумно, раздирая горло. Диего не кричал. Он шатаясь, будто пьяный, приподнялся, взял её ещё теплую, грубую ладонь, прижал к своему лицу и замер так, закрыв глаза. Его плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях. Потом он поцеловал её ладонь — жест нежности, которую он не позволял себе показывать годами.

Элия, зажатая в тёмном углу дома, сжимала в руках маленькую, потрёпанную куклу, которую ей связала мама. Она слышала крики, рёв, дикие звуки за дверью. Слышала голос отца, твёрдый и сильный. Но страх за него пересилил страх перед его приказом.
Она сбросила одеяло. Крохотными, неслышными шажками подкралась к щели в дверях, потом отважно толкнула тяжёлую створку. Яркий свет пожара и жар ударили ей в лицо. Она прищурилась.
И увидела его. Отца. Он стоял спиной к ней, его фигура в дыму казалась огромной и нерушимой. В его руке сверкал тот странный длинный нож. Перед ним бился и визжал один чудовищный пустошник. Но с другой стороны, из-за пылающих развалин сарая, выскочил второй, поменьше, и ринулся на Грегора сбоку.

— ПАПА! — крикнула Элия, её тоненький голосок пробился сквозь грохот.
Грегор обернулся на долю секунды. Увидел её. В его глазах вспыхнул не гнев, а чистейший, леденящий ужас.

— Я же велел сидеть в доме! — закричал он, и в его голосе была паника, которую она никогда от него не слышала. Он отшвырнул первого пустошника прочь и метнулся к ней.
Элия заплакала ещё сильнее, от страха, от того, что ослушалась, от всего этого кошмара.
Грегор одним движением подхватил её на руки, прижал к груди, намереваясь затолкать обратно в убежище. В этот момент над ними раздался оглушительный треск. Горящая балка с крыши соседнего дома, подточенная огнём, не выдержала и рухнула, увлекая за собой груду тлеющих обломков и ливень искр. Она обрушилась прямо на них.
— ЭЛИЯ! — Грегор успел лишь повернуться спиной к падающему пылающему грузу, прикрыв дочь всем своим телом.
Девочка вскрикнула, коротко и пронзительно. Грегор тоже крикнул — от боли, от ужаса, от осознания. Горячее, тяжелое небо обрушилось на его спину, придавило к земле. Последнее, что он почувствовал, прежде чем тьма нахлынула, — это тепло маленького тельца, прижатого к его сердцу, и запах её волос, пахнущих ромашкой, среди вони гари и смерти.