Мы.
Там, где есть любовь, есть жизнь.
Махатма Ганди.
***
Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые бархатные шторы нашего номера, ласково коснулся моего лица, заставляя окончательно проснуться. Я приоткрыла глаза и на мгновение замерла, боясь пошевелиться. Воздух в комнате казался пропитанным ароматом свежемолотого кофе и чем-то неуловимо парижским - духом свободы, старой архитектуры и бесконечной нежности.
Я медленно подняла правую руку. Бриллиант на безымянном пальце вспыхнул ослепительной искрой, поймав утренний свет.
«Невеста», - подумала я, потянулась и улыбнулась.
Это слово эхом отозвалось в каждой клеточке моего тела, вызывая волну сладкого, почти невыносимого восторга. Несколько дней во Франции проносились перед глазами яркими кадрами: огни Эйфелевой башни, прохладный ветер с Сены, его руки, обжигающие поцелуи, влюбленные люди вокруг, маленький мальчик с тираннозаврами.
В груди всё трепетало, словно там поселилась стая диких бабочек. Мне хотелось одновременно и закричать от счастья на весь Париж, и зарыться поглубже в шелковые простыни, сохраняя это хрупкое, интимное чудо внутри себя. Я - его невеста. Женщина самого потрясающего мужчины на свете. Весь мир вокруг будто обрел четкость и небывалую яркость, словно раньше я видела его в тумане.
Тихий щелчок двери заставил меня обернуться. В комнату вошел Миша.
На нем были только темно-серые боксеры, и в этом утреннем свете он выглядел как ожившее произведение искусства. Я невольно затаила дыхание, любуясь им. Его широкие плечи, рельефные мышцы пресса, по которым скользили блики солнца, и эта уверенная походка, которая всегда наполняет меня чувством, что я за ним, как за каменной стеной. Он выглядел таким домашним и в то же время невероятно мужественным. Я почувствовала, как щеки обдает жаром от одной мысли, что этот мужчина - мой, до последнего шрама, до каждой родинки.
-Доброе утро, моя маленькая миссис «жена», - его голос, низкий и хриплый после сна, отозвался вибрацией где-то внизу живота.
Миша аккуратно поставил на кровать массивный серебряный поднос, уставленный тарелками с круассанами, фруктами и маленьким кофейником. Матрас слегка прогнулся, когда он присел рядом.
-Ты решил меня закормить парижскими сладостями? - улыбнулась я, притягивая одеяло к груди, хотя скрывать мне от него было уже давно нечего.
-Я решил, что у тебя не должно быть ни единого повода покидать эту постель хотя бы до полудня, - он хитро прищурился и, взяв спелую ягоду клубники, поднес её к моим губам.
Я приняла угощение, не сводя с него влюбленных глаз. Клубника была сладкой, но поцелуй, которым он наградил меня сразу после, оказался куда слаще. Я не хотела отрываться от него, сейчас я думала точно не о завтраке.
Он тихо рассмеялся, и в его глазах вспыхнули те самые искорки, которые я так люблю. Миша взял маленькую ложечку, зачерпнул кусочек нежного десерта и поднес к моим губам.
-Сначала завтрак, - распорядился он. - Нам нужны силы. Сегодня я планирую зацеловать тебя на каждом мосту через Сену.
-Миш... - прошептала я, когда он отстранился, чтобы налить кофе. - Мне всё кажется, что я сейчас проснусь в своей старой квартире, и всё это - лишь чудесный сон.
Он взял мою руку - ту самую, с кольцом - и запечатлел долгий поцелуй на тыльной стороне запястья.
-Это не сон, Соф. Это начало. Наше с тобой начало. Привыкай, теперь я буду баловать тебя каждый день, пока ты не начнешь называть меня «заботливым занудой».
-Я не могу поверить, что Калинин Михаил Александрович, - я выделила интонацией его фамилию, имя, отчество, - стал таким милым и нежным.
-Это только для тебя.
-Да. И так будет всегда. - серьезно произнесла я.
Мы сидели на мягких подушках, болтали о каких-то пустяках, планировали прогулку по Монмартру и просто смеялись. И в этот момент, в самом сердце Парижа, я поняла: неважно, что будет за окном этого отеля. Важно лишь то, что в этом утре, в этом кофе и в этом мужчине была вся моя жизнь. Самая счастливая её глава.
***
-Монмартр ждал нас, но я была слишком занята смертельной схваткой с шелковым платком и собственным отражением.
-Соф, если мы не выйдем через пять минут, художники на площади Тертр успеют состариться и уйти на пенсию, - раздался из ванной весёлый голос Миши.
Я сердито фыркнула, пытаясь всё же справиться с платком так, чтобы не выглядеть как повар-самоучка или гриб-переросток. В Париже полагалось быть «шик», но пока что я чувствовала себя только «пшик».
-Ты не понимаешь! Это же Монмартр! Там везде лестницы, мольберты и... и дух Амели! Я должна соответствовать, - я в отчаянии отбросила платок и повернулась к зеркалу боком. - Миш, скажи честно, эти джинсы не слишком... джинсовые?
Миша вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем. На нем была простая белая футболка и легкая куртка, и он выглядел так до неприличия круто и расслабленно, что мне захотелось запустить в него подушкой. Он подошел сзади, обнял меня за талию и уткнулся подбородком в мое плечо.
-Ты выглядишь потрясающе. Но если ты наденешь те туфли на шпильке, которые лежат у кровати, дух Амели будет не встречать тебя, а ловить внизу первой же лестницы.
-Но они же красивые! - простонала я.
-Они орудие пытки, Соня. А нам топать до Сакре-Кёр. Там ступенек больше, чем у меня терпения, когда ты выбираешь фильтр для фото.
Я посмотрела на свои «лодочки» мечты, потом на белые кроссовки. Победил здравый смысл и страх остаться без ног.
-Ладно, кроссовки, - сдалась я. - Тогда вместо платка эта повязка!
-Без проблем, мадемуазель, -улыбнулся Миша и начал хлопать себя по карманам. -Так... кошелек есть, билеты есть, телефон заряжен. Где карта?
-Какая карта? Мы же в двадцать первом веке!
-Та самая бумажная карта, которую ты вчера купила «для атмосферы» и сказала, что без неё мы не настоящие туристы.
Я замерла. Вспомнила.
-Кажется... она в холодильнике.
Миша медленно поднял брови.
-В холодильнике?
-Ну, я вчера убирала туда сыр, и у меня были заняты руки, и... Ой, не смотри на меня так!
Миша со стоном, переходящим в смех, достал из мини-бара ледяную карту Парижа.
-Ну всё, план такой: я держу карту, ты держишь меня, и мы стараемся не выглядеть как люди, которые хранят путеводители рядом с камамбером.
Я схватила свою сумочку, в которую попыталась запихать и очки, и духи, и запасной аккумулятор.
-Подожди! - я резко остановилась у двери. -А губы?
-Соня, мы идем смотреть на Париж, а не на бал к президенту!
-Миша, это Париж! - я быстро провела по губам ярко-красной помадой, случайно мазнув мимо контура от спешки.
Миша вздохнул, большим пальцем аккуратно стер лишнее с моего уголка губ, а потом вдруг быстро и крепко поцеловал меня.
-Теперь идеально, - прохрипел он, сияя глазами. - Идем, моя парижанка. Там нас ждут вино, холмы и, надеюсь, меньше льда на дорогах, чем на нашей карте.
Я засмеялась, поправила свою повязку и, вцепившись в его руку, потянула навстречу солнечному дню, чувствуя себя самой счастливой и самой нелепой туристкой в мире.
***
Монмартр встретил нас запахом жареных каштанов, свежих крепов и той особенной, едва уловимой ноткой старой краски, которая, кажется, въелась в сами камни этих мостовых.
Миша сжал мою руку так крепко, словно боялся, что я растворюсь в толпе художников на площади Тертр или улечу вместе с ветром, который нещадно трепал мою шелковую повязку. Но я никуда не собиралась. Я чувствовала его тепло каждой клеточкой кожи, и это было важнее всех достопримечательностей мира.
-Соф, смотри, - он кивнул в сторону белоснежных куполов Сакре-Кёр, сияющих на фоне пронзительно-голубого неба. - Мы всё-таки доползли.
Я рассмеялась, прислонившись головой к его плечу. Мы стояли на одной из тех крутых лестниц, где ступени кажутся бесконечными, а виды - невозможными. Миша повернул меня к себе, его ладони легли на мои щеки, согревая их после прохладного ветра.
- Знаешь, - прошептал он, глядя мне прямо в глаза, - в этом городе миллионы людей, но сейчас мне кажется, что Париж построили только для того, чтобы мы могли здесь поцеловаться.
Я не успела ответить - его губы накрыли мои. Это был долгий, тягучий поцелуй, пахнущий утренним кофе и абсолютным счастьем. Весь мир вокруг - шумные туристы, крики уличных зазывал, переборы аккордеона где-то за углом -просто перестал существовать. Были только мы, высоко над крышами Парижа, в самом сердце его легенды.
Мы побрели дальше, сворачивая с шумных троп в узкие, тихие переулки, где плющ карабкался по розовым стенам домиков. Мы шли, переплетя пальцы, изредка останавливаясь, чтобы рассмотреть какую-нибудь трещину в стене или забавную вывеску, и каждый раз наши взгляды встречались, подтверждая: да, это происходит с нами. Это по-настоящему.
-Давай заглянем туда? - я указала на крошечный тупиковый дворик, скрытый за кованой калиткой, которая была странным образом приоткрыта.
-Нет. - категорично ответил Миша. - Это опасно. Я никогда не делаю того, в чем не уверен.
-Пожалуйста. - умоляла я. - Все будет хорошо, давай сегодня немного изменим твои правила.
Там не было ни туристов, ни сувенирных лавок. Только старая олива в кадке и небольшая каменная скамья. Но наше внимание привлекло не это.
В самом центре дворика стоял старый, выцветший на солнце мольберт. За ним никого не было, но на холсте красовалась свежая картина. Я подошла ближе и почувствовала, как по спине пробежал холодок.
На картине были изображены мы.
Не просто «парочка в Париже», а именно мы: я в своей шелковой повязке, поддерживающей локоны, и Миша в своей куртке. Мы были нарисованы именно в тот момент, когда целовались на лестнице пять минут назад.
-Мишка... -прошептала я, указывая на холст. - Посмотри. Это ведь...
- Невозможно, - закончил он, и я почувствовала, как его рука сильнее сжала мою. -Я знал, что сюда не нужно идти. - Я почувствовала, что мой жених злится.
В этот момент за нашими спинами раздался тихий скрип. Мы обернулись, ожидая увидеть старого художника, но дворик был пуст. Только калитка, которую мы оставили приоткрытой, теперь была плотно заперта на тяжелый замок.