Глава 1. Изумрудный
Март 2017г.
Про таких, как Чон Чонгук, говорили, что они счастливчики, раз метка-таймер появилась в шестнадцать лет. Ведь в этом случае своего предначертанного ты будешь чувствовать как самого себя, а это очень важно для построения крепких отношений.
Про таких, как Чон Чонгук, говорили с неприкрытым осуждением, не понимая, как можно пойти против системы соулмейтов, мечтая избавиться от таймера.
Чон Чонгук обязательно порекомендовал бы этим говорунам, куда засунуть свои умные определения. Хотя чаще всего Чонгук запихивал в это место кое-что другое, перевоспитывая умников старым проверенным способом.
Вот и сейчас одна такая «правильная» до кончиков своих наращенных ногтей лихо скакала на нём уже минут десять и была совершенно не против того, что Чонгук не признавал предначертанность. Зато какие обличительные и высокоморальные речи эта дамочка читала ему до того, как он включил особый режим.
Чонгук усмехнулся, чувствуя приближение разрядки, закинул руки за голову и с силой полоснул ногтями по метке-таймеру — мини-привет своему соулмейту.
Девушка выгнулась, соблазнительно прикусила губу и бросила быстрый взгляд на партнёра, как бы спрашивая: «Ну, как? Правда, я самая классная тёлка, что у тебя была?». Чонгуку не хотелось ломать себе кайф, ибо на данный вопрос он совершенно точно ответил бы «нет». Но он мило улыбнулся, чуть повернул голову, прекрасно зная, какое впечатление сейчас производил на девушку, и выдохнул. В сексе он признавал лишь две позиции: когда брал партнёра сзади и когда партнёр сам скакал на нём. Поцелуйчики, минеты, нежности, секс глаза в глаза, когда любуешься распростёртым под тобой телом, и прочие сантименты — это не к Чонгуку. Ничего из этого его случайным любовникам не светило.
Никому не светило.
Теперь.
— Давай, сладкая, постарайся. Доставь мне удовольствие. — Он подкинул бёдра вверх и вновь царапнул метку ногтями, ожидая реакции.
И она не заставила себя долго ждать: кожа загорелась, тело наполнилось сахарной ватой, срывая все планки, и Чон полетел в оргазм, словно в бездну. Он краем уха слышал сладкие стоны своей любовницы, получившей удовлетворение, но ему было на неё плевать. Всё что его заботило — видения, как его истинный матерится, швыряет что-нибудь в стену и с чувством желает предначертанному импотенции. И Чон готов был петь, пока остаточные эмоции от секса не сорвали возведённые барьеры его соулмейта и на Чонгука не выплеснулись такие отчаянье и боль, что на минуту в глазах помутнело.
— Ах ты ж, сука!
Распрекрасное настроение улетучилось в мгновение ока.
Чонгук скатился с кровати, быстро оделся и, не прощаясь с девушкой, покинул её квартиру, матерясь на весь этаж.
Отчаянье лилось через край, а это значило, что «мать-его-самая-главная-любовь-всей-жизни-его-соулмейта» опять куда-то уехала, или они разругались, как было месяц назад, или заболела, или куча ещё разных «или», от которых Чону хотелось застрелить эту падлу. И в такие моменты Чонгук как-то даже и забывал, что он первым отверг своего истинного.
Чон дошёл до парка, сел на ближайшую скамейку и, достав телефон, уставился невидящим взором вперёд. Прошло четыре года, они уже давно не были детьми, но ему так и не простили того поступка. И он бы соврал, если бы сказал, что не помнит, с чего всё началось. Он слишком хорошо помнит.
Чонгуку исполнилось шестнадцать. Он возмужал, окреп, приложил немало сил в тренажёрке, чтобы подкачаться, сменил причёску и был уверен в своей несомненной привлекательности. Больше не было того маленького щупленького пацана с кроличьей улыбкой. Теперь-то уж точно Кэтрин Морган должна обратить на него своё внимание, а если нет, то танец, что они готовили всё лето с группой, определенно добавит Чонгуку очков в глазах местных девчонок. Он был весел, полон предвкушения и планов на ближайший год. Но в субботу запястье начало полыхать так, словно его сунули под струю кипятка, и Чон с ужасом смотрел, смаргивая слёзы боли, как проступала метка соулмейтов. Он не понимал, не хотел, не мог уложить в голове эти сорок восемь часов, оставшиеся до встречи, и лихорадочно пытался найти выход. Ему всего шестнадцать, у него вся жизнь впереди, куча девчонок, романы, гулянки, безрассудные поступки. И соулмейт в эту превосходную и интересную жизнь никак не вписывался. Это же цепи, оковы, его насильно привязывали к другому человеку, не спросив, не дав выбора, так рано. Чонгук метался по комнате комком нервов и страхов. Он довёл себя по полуобморочного состояния отрицанием, нежеланием и тихой ненавистью к человеку, которого даже не знал. Первую половину дня Гук просто сидел на кровати, сжимая запястье и не реагируя на попытки матери растормошить его. Вторую половину дня он потратил на бесполезные истеричные пробы удалить метку, но добился лишь кровоточащих ран и насмерть перепуганной родни. Ночью он метался в бреду, всеми силами отпихивая от своего сознания кусочки особой картины соулмейтов и отголоски — очень слабые — чужих чувств, а утром обнаружил, что таймер сбился. Цифры мелькали, как сумасшедшие, кожа в районе метки была ледяная, но Чон вздохнул с облегчением. Он с радостью показал родителям сбившийся таймер, весело рассуждая о том, что судьба, видимо, ошиблась, и отправился гулять с друзьями, не замечая печали в глазах мамы.
Утром Чонгук встретился с Генрихом у ворот школы и, договорившись сегодня заглянуть к его двоюродному брату за новым треком, двинулся к зданию, ловя на себе восторженные взгляды девчонок.
— У-у-у-у, теперь все красотки твои, да? — хохотнул Генрих, посматривая на довольного Чонгука.
Тот лишь безразлично пожал плечами, внутренне ликуя и плавясь от подобного внимания, повернулся к другу, чтобы рассказать о новом танце, и встретился глазами со странным парнем.
— О, новенький, — протянул Генрих, но Чонгук его не слышал.
Тяжелый взгляд незнакомца пригвоздил его к месту, время остановилось, замерло, сдавливая горло Чонгука, вбивая в его мозг два простых слова: «Это он». Высокий, нескладный, в смешных широких брюках и безразмерной худи, явно старше Чона на несколько лет.
— Как ты мог? — раздался низкий, чуть хриплый голос, и реальность вокруг Чонгука лопнула, наполняясь звуками. — Я ждал этого момента два года! Почему ты меня отвергаешь?
Новичок быстро преодолел расстояние между ними и замер в нескольких сантиметрах от Чонгука, вглядываясь в его лицо. Чон не шевелился, рассматривая правильные черты, родинку на кончике носа, и не знал, что ему делать.
— У тебя ведь появилась метка, я почувствовал! Так почему?! Наша картина, особый мир, разве ты не хочешь на него посмотреть? Это же подарок!
Подарок? Чонгук мгновенно закипел, отшатываясь от своего соулмейта.
— Лично я не просил о таком подарке. К чему мне такая обуза в шестнадцать лет? Мне нравятся девчонки, а ты мне не нужен!
Новичок ударил неожиданно, вложив в кулак всю свою силу и злость, и Чонгук не успел среагировать. Он упал на землю, хватаясь за лицо, но тут же вскочил обратно, нападая в ответ.
— Почему, почему именно ты! — смаргивая злые слёзы, кричал новичок, пытаясь вырваться из рук двух старшеклассников, которые еле разняли дерущихся соулмейтов и теперь крепко держали, пытаясь растащить в разные стороны. — Два года! Два года я ждал, чувствовал тебя, думал, ты хороший. Думал, ты станешь моим космосом. А ты, а ты!.. Да чтоб ты сдох!
— Плевал я на тебя и твои ожидания, — орал в ответ Чонгук, и боль от метки подстёгивала его злость. — Кто вообще придумал этот идиотизм про истинность? Ты — мой соулмейт? Страшила в дедушкиных шмотках? Не смеши меня! Я не признаю метку, я не признаю тебя, я сам буду строить свою жизнь, любить тех, кого хочу, а ты можешь катиться к чёрту!
Он вырвался из хватки старшеклассников и, чеканя шаг, вошёл в здание школы, дрожа от гнева. Эта система не перевернёт его жизнь вверх тормашками; танцы, спорт и Кэтрин Морган — это всё что ему нужно.
Чонгук тряхнул головой, морщась оттого, что пришлось копаться в прошлом, глубоко вздохнул и набрал знакомый номер.
— Ну, что, твой замечательный-превосходный-восхитительный баскетболист, наконец, понял, какой ты занудный задрот, вечно витающий в облаках? — пакостливо улыбнулся Чонгук, когда услышал тихое «алло».
— Да, — прошелестел голос в трубке, и улыбка сползла с лица Чона, — а ещё что я идиот, погружённый в свою музыку, эгоист и тупой бесполезный имбецил, который не в состоянии организовать переход своего парня в уважаемую баскетбольную команду Нью-Йорка. Я старался, Гуки, правда, обзвонил множество людей, но я всего лишь музыкант, никто в мире спорта. Я пытался объяснить это, но Отто так кричал, а потом сказал, что бросает меня, что встретил любовь всей своей жизни, а со мной последнее время был из-за дани к прошлым чувствам, ведь я всего лишь несчастный, брошенный собственным соулмейтом. Мне так плохо, Гуки! Я думал, Судьба увидит, как я счастлив, и...
— Интере-е-есно, — нарочито спокойно протянул Чонгук, до опасного хруста сжимая телефон, — когда это ты был счастлив с тем козлом? Забыл вашу первую ссору, когда ты прибежал ко мне?
— Не надо, — раздалось в трубке.
Но, уловив сквозь боль недовольные нотки в голосе своего собеседника, Чон хмыкнул и продолжил:
— Помнишь, чем это закончилось? А последующие ваши ссоры тоже забыл? Когда ты успел стать такой тряпкой? В школе ты никому не позволял так с собой обращаться, всегда бил первым. А перед этим убогим стелился как мог.
— Я любил его! Я был уверен, что наша встреча совершила чудо! Те качели, в космосе, они ведь появились на следующий день... И я подумал...
— Ты подумал, что твой таймер изменит цвет, — закончил за него Чонгук, скрипнув зубами.
Он давно понял, что в тот вечер совершил ошибку, невольно возвысив Отто в глазах соулмейта. Но даже когда они начали общаться с Тэхёном нормально, не лез в их отношения, хотя мог много интересного рассказать Тэ о его «лапочке»-баскетболисте. Привычка Чонгука играть на нервах истинного никуда со школьных лет не делась.
— Извини, Гуки, мне нужно побыть в нашей картине...
— Там, — Чонгук прочистил горло и продолжил: — там всё в порядке?
— Она всё так же закрыта для тебя, да? Конечно закрыта, иначе ты не спрашивал бы... — пробормотал Тэхён, тяжело вздыхая. — Там холодно, теперь я понимаю, что там по-прежнему холодно. Понимаю, почему под качелями до сих пор нет опоры, и они просто парят в космосе. Видимо, это всё я сам сотворил... Прости, мне хочется побыть одному.
Тэхён отключился, а Чонгук сжал запястье с меткой, пытаясь унять боль. Несмотря на то, что его таймер сбился, они всё равно чувствовали эмоции друг друга, со временем научившись возводить стены. Но, видимо, сейчас на неё у соулмейта не было никаких сил и желания.
Чонгук посмотрел на телефон, пытаясь в короткие сроки решить для себя очень многое, и некоторые вещи были не слишком приятные. Он взъерошил волосы, представляя, в какое дерьмо сейчас лезет добровольно, и набрал знакомый номер.
— Привет, Китти! Не помешал? У меня есть для тебя кое-какой материал. Не против встретиться через пару часиков в нашем кафе? Отлично! Тогда до встречи.
Чонгук отключился и, закрыв глаза, откинулся на сидение, подставляя лицо редким лучам солнца. Он вдруг подумал: когда между ним и Тэ всё стало меняться? Когда они из лютых врагов, почти каждая встреча которых заканчивалась или дракой, или крупной ссорой, превратились в лучших друзей? Сложно было сказать, но толчком к этому явно послужил учитель Хосок.
— Чонгук, что ты творишь?
Непривычно серьёзный учитель рисования Чон Хосок оставил его после занятий в своём кабинете, и Чонгук вздохнул, тушуясь под внимательным взглядом. На самом деле Хосок был студентом, что временно подменял настоящего учителя рисования, пока тот отлёживался на больничном, но все ученики очень любили его за весёлый характер и способность вытянуть довольно неплохие рисунки из человека, максимум которого в рисовании — «палка-палка-огуречик». У Чонгука же, на втором месте в списке увлечений — после танцев — было рисование, поэтому Хосок с его техникой и чутьём был для него авторитетом. Вот только даже с ним он не хотел обсуждать тему соулмейта.
— Что такое?
— Не разыгрывай из себя дурачка, Гук. Я про Тэхёна. Ты понимаешь, что скоро его начнут избивать? Он новичок, к нему и так бы прицепились, но ты кинул полную канистру бензина в костёр. Ты заварил эту кашу. Теперь расхлёбывай, популярный ты наш.
— Я ему ничего не должен, — вскинулся Чонгук, крепко сжимая рюкзак, — не я виноват, что мы соулмейты. Не я виноват, что он мне не нужен! Судьба свела, пусть Судьба и вытаскивает его из дерьма.
— Но Чонгук, — голос Хосока дрогнул, и Чон поднял настороженный взгляд, — почему бы тебе просто не пообщаться с ним нормально? Без кулаков и оскорблений? Почему бы не стать друзьями? Вот, — учитель выудил смятую бумажку из кармана и сунул её Чонгуку в руку, — здесь его номер телефона. Позвони ему.
— Да не бу... — возмутился было Чон, но Хосок просто покачал головой, и Чонгук раздражённо запихал клочок листка на дно сумки.
— Звонок — разве это много? — спросил учитель, улыбнулся, хлопнул по плечу и вышел из класса.
Чонгук так и не позвонил.
Зато через пару дней, когда он уже собирался ложиться спать, его телефон завибрировал, оповещая о звонке.
— Алло?
— Ты знаешь, я видел нашу картину соулмейтов, — раздался в трубке знакомый голос, и Чонгук замер, понимая, кто ему звонит.
Он присел на кровать, отбросив подушку, и уставился в стену, почему-то не спеша сбрасывать вызов.
— Какого хрена? Думаешь, мне это интересно? — хмыкнул он в трубку, и напрягся, услышав тяжёлый вздох.
— Эта комната совершенно пустая, — продолжил Тэхён, словно не слыша, — а холст просто огромен. И на нём изображен космос! Представляешь?! Наш особый мир — огромный фиолетовый космос. Там есть и синие, и оранжевые, и красные оттенки. Они переливаются, словно гирлянды на ёлке в канун Рождества. Но всё равно больше всего в нём фиолетового. Это настолько красиво, что я даже мелодию сочинил.
Чонгук кинул взгляд на своё запястье, где располагался бесивший его фиолетовый таймер, и без зазрения совести повесил трубку. Пусть их особым миром будет хоть Шамбала, его больше интересует смс от Кэтрин, где она любезно приглашает его в гости на выходные, прозрачно намекая на отсутствующих родителей.
Вот это имеет значение.
И то, что в школе он медленно, но верно набирал популярность.
Чонгук присвистнул, представляя, каким будет вечерок, и потянулся к гантелям. Хорошая форма сама себя не слепит.
Чон хмыкнул, вспоминая себя четыре года назад. Кто-то за эти одна тысяча четыреста шестьдесят дней не успел бы сделать ровным счётом ничего примечательного. Чон же умудрился наворотить дел на несколько жизней вперёд и до сих пор разгребал последствия. Страшно вспомнить, но он действительно какое-то время встречался с Кэтрин и даже гордился этим. Пока не узнал, что лишь третий в её списке, в о-о-очень длинном списке. Примерно в это же время Тэхёна жестоко избили отморозки из соседней школы, и он во второй раз позвонил Чонгуку, чтобы рассказать молчащей трубке о своих мечтах, о том, что все его попытки оживить картину ни к чему не приводят, что ему страшно и он очень сильно устал.
Чон не понимал, как Тэхёну хватает смелости на эти звонки. Ведь он звонил врагу, человеку, отвергнувшему его, давшему повод для жестоких издёвок. И однажды, словно в ответ на невысказанные вопросы, Тэ сказал, что врагу, в некоторых случаях, проще высказать свои чувства, нежели другу. Хотя у него был ещё один способ выплеснуть свою печаль.
В тот день Чонгук случайно увидел, как Ким прощается с учителем Хосоком и направляется в пустой класс на четвёртом этаже. Этот кабинет раньше был для кружка звукооператоров, но в прошлом году всё перевезли в другое помещение, и теперь класс пустовал. Там иногда собирались тусовки, когда завуч по воспитательной части вёл урок у младших классов и не шнырял Цербером по коридорам, но зачем оно нужно было — Киму совершенно не понятно. Чон с минуту ждал, что победит — любопытство или равнодушие, а потом пошёл следом.
Когда Ким отодвинул одну из панелей в стене и вытащил футляр, Чонгук только раздражённо цыкнул, не понимая, каким образом новичок узнал о тайнике. Но когда из футляра тот достал саксофон, это, по крайней мере, объяснило выбор комнаты. Звукоизоляция тут была выше, чем в других кабинетах, и так как, судя по всему, Ким не горел желанием быть обнаруженным, заброшенный класс подходил для этого лучше всего. Чон осторожно следил, как Ким становится недалеко от окна, так, чтобы не быть замеченным с улицы, как пробует первые ноты и начинает играть.
Чонгук осторожно приоткрыл дверь, несильно, но так, чтобы было слышно мелодию, и затаился, пытаясь понять, что играет его соулмейт. Музыка была незнакомой, но динамичной, весёлой, и Чон даже глаза прикрыл, наслаждаясь виртуозной игрой. Он не владел ни одним музыкальным инструментом, зато танцевал и поэтому всегда чувствовал музыку по-своему. И то, что сейчас играл Ким, идеально ложилось на его вкус. Для Чонгука это определялось тем, мог ли он с первых аккордов выстроить в голове элементы танца под неё, представить, как он выходит на сцену, замирает и начинает выступление. Сейчас перед его внутренним взором вспыхивали связки, переходы, образы. Пока в эту желанную картину не вторглось какое-то странное ощущение. Чонгук напрягся, прислушался, меньше всего желая, чтобы его сейчас кто-нибудь обнаружил за подслушиванием, но в коридоре было тихо. Какое-то время ничего постороннего в мелодию Кима не вмешивалось, но потом Чон вновь ощутил странное чувство, которое через пару секунд пропало. И всё повторилось вновь, и вновь, всё дольше и дольше, и, наконец, Чонгук осознал, что это чувства Кима пробиваются сквозь защитный барьер. Его соулмейт знал, что Чонгук за дверью, и не хотел, чтобы тот почувствовал внутреннюю боль. Саксофон Кима смеялся, пока душа тихо плакала, укрытая этой показной радостью.
Чон поднялся со своего места, постоял ещё немного, невидящими глазами смотря в окно и чувствуя урывками боль Кима, а потом ушёл, оставив своего соулмейта одного.
В тот же вечер Тэхён позвонил ему вновь.
— Наш особый мир холодный, Чонгук. Даже там, где я должен чувствовать себя защищённо и спокойно, мне холодно и тревожно. Страшно парить без опоры, и, кажется, даже воздуха не хватает. Смешно, но наша картина похожа на тебя — я ей не нужен.
Чонгук молчал, вспоминая радостную мелодию саксофона и боль, волнами разливающуюся от метки.
В эту ночь он многое понял.
А на следующий день появился Отто Бауэр.
Чонгук скрипнул зубами, представив этого пацана классического арийского типа. Герой на белом коне, мечта и сон для впечатлительных юных дев и даже парней. Чон пересекался с ним пару раз, но и этих коротких встреч ему было достаточно, чтобы понять, какая это гнида. Но эффектное появление, заботы, красивые слова помогли ему очаровать Тэхёна и заткнуть рот всем недоброжелателям. Поговаривали даже, что Отто нанял каких-то двух амбалов из местного клуба армрестлинга, чтобы те проучили парней, избивших Тэ, на что Чонгук только фыркал.
И сейчас истинная натура этого козла наконец всплыла на поверхность. Вот только это нисколько не обрадовало Чонгука, потому что через метку до него докатывались отголоски чужой боли. Тэхёна вновь бросили, вновь ради чего-то мимолётного и на самом деле не стоящего внимания.
Чон повертел в руках телефон, вздохнул, понимая, что всё уже давно решил, но за каким-то чёртом ударился в воспоминания, и набрал номер Шона.
— Привет, позвони Бобу, узнай, его предложение для GCF ещё в силе? Если он до сих пор заинтересован, организуй нам встречу и звякни остальным, пусть собираются. Всё, давай, жду вестей.
Чонгук убрал телефон, потянулся и легко соскочил со скамейки, пружинным шагом направляясь прочь из парка и напевая себе под нос:
These little town blues,
Меланхолия этого маленького города
Are melting away
Исчезает прочь
I'm gonna make a brand new start of it
Я начинаю все заново
In old New York
В старом Нью-Йорке.*