Возвращание домой
Добрым словом помянуть путь до Конохи не хотелось. Он вышел долгим, изматывающим и пропитанным той особой, липкой усталостью, когда каждый шаг даётся через силу, а мысли путаются в голове, как спутанные нитки. Норико постоянно спотыкалась, цепляясь об корни деревьев, которые в лесах страны Огня росли, казалось, километров пять в длину и ширину, будто нарочно вылезая из-под земли, чтобы подставить ей подножку. Пару раз она всё-таки упала — сначала запнулась о толстый, узловатый корень, скрытый под слоем прелой листвы, и проехалась коленями по жёсткой земле, сдирая кожу до крови, а потом зацепилась ногой за какую-то лиану и растянулась во весь рост, едва успев выставить руки. Ладони саднило, колени покрылись ссадинами, в которые набилась грязь и мелкие камешки, и каждое новое движение отдавалось неприятной дёргающей болью. С горем пополам, разбитыми коленями и раненым Тетсуей, которого Кайоши нёс на руках, они всё-таки переступили ворота Конохи. Знакомые деревянные створки, выкрашенные в тёплый коричневый цвет, показались ей в тот момент едва ли не райскими вратами. Юная Учиха, конечно, тихо радовалась, что первая её серьёзная миссия, может, и не прошла спокойно, но вся команда номер пять была жива, хоть и немного покалечена. Жива — это главное. Остальное заживёт.
Сенсей отправил их в госпиталь, а сам, коротко кивнув на прощание и бросив напоследок что-то про «не вздумайте разбредаться, пока вас не осмотрят», пошёл отчитываться в резиденцию Хокаге. Здание госпиталя встретило их запахом лекарственных трав, спиртовых настоек и чего-то стерильно-чистого, отчего у Норико тут же засвербело в носу. Состояние рыжеволосого мальчика было нестабильным — жар усилился, дыхание стало поверхностным и свистящим, а на бинтах проступили свежие пятна крови, — и пускать их в палату отказались. Медики — пара сосредоточенных ирьёнинов в белых халатах — быстро увезли Тетсую на каталке вглубь коридора, оставив их с Исао в холодном, полупустом холле.
Исао и Норико обменялись парой фраз и рукопожатием на прощание — ладонь у Хьюги была сухой, горячей и крепкой, как и в тот раз на полигоне, — после чего оба жалко поплелись домой. У неё не было сил даже на то, чтобы нормально попрощаться, но, кажется, Исао и не ждал долгих речей. Он просто кивнул, сухо, по-своему, и скрылся за поворотом улочки, а девочка мысленно страдала по пути, понимая, что её раны перед сном нужно промыть и обработать, иначе завтра она просто не сможет встать с кровати.
Дом встречал привычным холодом и темнотой. Не зажжённые лампы, не растопленный очаг, тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под ногами и завыванием сквозняка где-то в щелях старых стен. Прохладная вода стекала по телу и ударялась об плитку ванной — сначала она вздрагивала от каждого прикосновения ледяных струй к обожжённой коже, но постепенно привыкала, позволяя воде смывать с себя всё: противную грязь, засохший пот, чужую кровь, которая до сих пор оставалась под ногтями и в складках ладоней. Всё это наконец-то уходило в небытие, то есть в душевой слив, оставляя после себя лишь зудящие, воспалённые, но чистые раны. Длинные волосы распутывать тоже было нелегко — запёкшаяся кровь собрала пряди в жёсткие колтуны, и ей пришлось долго, терпеливо, почти медитативно разбирать их пальцами, выдёргивая спутанные волоски и морщась от боли. Закутавшись в синее махровое полотенце, пахнущее старым шкафом и сушёной лавандой, Норико сразу же упала на двуспальную кровать, даже её не расстилая. Веки стали тяжёлыми, налились свинцом, ресницы бахромой опустились вниз, и она вновь уснула — на этот раз без сновидений, провалившись в спасительную черноту, где не было ни крови, ни криков, ни запаха горелой плоти.
С раннего утра её разбудили не птицы или солнце, лезущее в глаза сквозь незадёрнутые шторы, а настойчивый стук в окно. Сначала тихий, почти деликатный — тук-тук, — потом громче и чаще, пока не превратился в откровенно раздражающую дробь. Ругнувшись пару раз сквозь зубы и потирая слипающиеся глаза, Учиха взглянула в сторону штор, за которыми угадывался чей-то силуэт. Быстро накинула объёмную футболку на полунагое тело — ткань мягко скользнула по плечам, пахнущая всё той же лавандой, — и взглянула в треклятое окно. Шисуи смотрел на неё с той стороны стекла, хлопая длинными ресницами и улыбаясь своей фирменной, слегка виноватой улыбкой. Норико открыла окно, впуская в комнату порыв свежего утреннего воздуха и вместе с ним — мальчика, который ловко, по-кошачьи, перемахнул через подоконник.
— Во-первых, какого дьявола ты здесь шумишь? Во-вторых, двери — это вообще не твоё, да? Ну а в-третьих, что случилось? — Голос звучал немного хрипло со сна, а в горле пересохло так, что слова царапали связки.
— Я снова не слышу радости от моего прихода, — Шисуи показательно отвернулся, сложил руки на груди и надул губы, изображая смертельную обиду. Но уже через секунду его лицо изменилось, игрушечная обида исчезла, уступив место чему-то более глубокому. — А вообще, я услышал про то, что ты вернулась с первой миссии. Решил проверить, цела ли ты. — Взгляд Шисуи стал более серьёзным, тёмные глаза всматривались в неё пристально и внимательно, а голос стал совсем тихим на последнем предложении, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть правду.
Норико тяжело вздохнула и подтянула под себя ноги, обхватывая колени руками. Мальчик опёрся плечом об стену, пиля её глазами и явно не собираясь уходить без разговора.
— Пару царапин и ушибов, ничего такого, — девочка хмыкнула, теребя край футболки и стараясь говорить небрежно, но выходило плохо.
— Не только ведь в ушибах дело. Думаешь, я не вижу, что тебя что-то гложет? — Шисуи присел рядом с ней на корточки, его лицо оказалось на одном уровне с её, и он аккуратно, почти невесомо убрал упавшие пряди волос ей за ухо. Пальцы у него были тёплые и немного шершавые от бесконечных тренировок с кунаями.
Учиха отвела взгляд и сжала губы в тонкую линию. Молчание затянулось на несколько долгих секунд.
— Что ты чувствовал, когда впервые убил человека?
Шисуи всегда видел Норико насквозь. И каждая, даже самая незаметная эмоция или реакция собирала лёгкий пазл в его голове — вот здесь дрогнул уголок губ, вот здесь пальцы сжались чуть сильнее, вот здесь она моргнула на секунду чаще, чем обычно. Он всегда легко чувствовал и понимал людей, и это безумно раздражало куноичи. От этого гадёныша вообще скрыть ничего не получалось — слишком внимательный, слишком чуткий, слишком хорошо её знающий. Однако, как бы не хотелось это отрицать, без такого его упрямства она бы давно вздёрнулась. Он единственный знал о том, что у неё на душе и в голове — всё то, что она никогда не показала бы больше никому. Норико очень это ценила.
Шисуи поджал губы и опустил голову, уставившись куда-то в пол между ними.
— Так вот в чём дело, — проговорил он негромко, скорее самому себе, чем ей. Он взял небольшую паузу, обдумывая свои следующие слова, взвешивая их, как взвешивают на ладони что-то хрупкое и драгоценное. — Вначале я не почувствовал ничего. Осознание ведь приходит после, понимаешь? Когда адреналин уходит, когда остаёшься один. Знаешь, Норико, я просто смирился с тем, что это участь шиноби — нести этот груз, который обычные люди не выдержат. — В его взгляде снова была эта далеко не детская осознанность, тяжёлая и преждевременная, как зимние сумерки, наступающие раньше положенного.
— Я всегда мечтала сражаться и побеждать врагов, — она говорила сбивчиво, глотая слова, — но чем я от них отличаюсь? Мы ведь все одинаковые, снаружи и внутри, почему мне вбивали в голову, что только страна Огня права и сильна? — Норико путалась в мыслях, они наскакивали одна на другую, и она говорила прерывисто, тяжело дыша, будто после долгого бега.
Шисуи ничего не ответил. Вместо слов он прижал её к своей груди — крепко, но бережно, как прижимают то, что боятся разбить. От него пахло утренней свежестью, едва уловимым дымом костра и чем-то родным, домашним. Слёзы сами потекли по щекам — то ли от перенапряжения последних дней, то ли от воспоминаний, то ли от того странного, горького облегчения, которое приходит, когда тебя наконец-то поняли без слов. Этого понять ей было не дано, да она и не пыталась. Лишь через несколько минут тишины, нарушаемой только её прерывистым дыханием, Учиха услышала тихое, как вздох ветра за окном:
— Всё это было ложью. Настанет день, когда ты поймёшь, что пути назад нет, хотя я бы с удовольствием заставил тебя остаться дома, не переживая этот ужас. — Шисуи погладил её по волосам, медленно, успокаивающе, и слегка улыбнулся — грустно, но тепло.
1315 слов