Последствия и сон
На руках Сарутоби держал мальчика без сознания. Рыжие волосы прилипли ко лбу и вискам влажными, спутанными прядями, лицо стремительно бледнело, приобретая нездоровый серовато-восковой оттенок, а сам он тяжело, прерывисто дышал — каждый вдох давался с заметным трудом, грудная клетка поднималась неравномерно, рывками, будто внутри что-то мешало лёгким расправиться до конца. Губы Тетсуи пересохли и потрескались, а под закрытыми веками угадывалось беспокойное движение глазных яблок — даже в отключке его сознание продолжало метаться где-то на грани.
Уходить надо было немедленно, времени на объяснения не было и в помине. Пожар, который они оставили за спинами, точно привлекал внимание — столб чёрного дыма поднимался над кронами, видимый, наверное, за несколько километров, и любой шиноби в округе мог засечь его без труда. Оставаться здесь означало навлекать на себя новую беду, а сил на ещё один бой не осталось ни у кого.
Норико кидала обеспокоенные взгляды усталых глаз на Тетсую, потом на сенсея, потом снова на Тетсую. Адреналин, который до этого заглушал всё — и страх, и боль, и усталость, — постепенно выветривался из крови, оставляя после себя противную дрожь в конечностях и липкий холодок где-то под сердцем. Болевые ощущения накатывали волнами: обожжённые руки саднило и дёргало при каждом движении, мышцы ног сводило тупой, ноющей болью, а в висках пульсировало от перенапряжения глаз. Двигаться становилось всё сложнее, каждый шаг давался через силу, но она упрямо переставляла ноги, не позволяя себе даже мысли о том, чтобы замедлиться.
Над тёмными кронами начало восходить солнце. Сначала робко, едва заметно — серый сумрак ночи стал разбавляться бледными, почти прозрачными полосами света на восточном краю неба, — а затем всё смелее, окрашивая облака в нежные оттенки розового и персикового. Лучи пробивались сквозь листву тонкими, словно натянутыми струнами, отражались в первой утренней росе, что выступила на траве миллионами крошечных хрустальных капель. Лес постепенно просыпался: где-то вдалеке защебетала одинокая птица, ей ответила другая, зашелестел в подлеске какой-то мелкий зверёк. Всё это казалось до странности мирным, почти неправильным после того, что они только что пережили.
Они остановились через час у неглубокой горной речки. Течение здесь было быстрым и говорливым, вода с тихим журчанием билась о небольшие, обточенные временем камни, разбрасывая в стороны прозрачные брызги, переливающиеся в лучах утреннего солнца. Дальше русло сужалось, переходя в каменистый обрыв, и вода с глухим рокотом срывалась вниз, разбиваясь о валуны где-то глубоко в расщелине. Берег порос мягким, пружинистым мхом и редкими кустами папоротника, а над водой склоняли свои ветви старые ивы, создавая подобие естественного укрытия.
Исао почти сразу же, без единого слова, прислонился спиной к широкому стволу дерева и закрыл глаза. Его лицо всё ещё хранило напряжённое выражение, брови были сведены, но дыхание быстро выровнялось, стало глубже и размереннее — тело взяло своё, отключая сознание быстрее, чем он успел бы с этим побороться. Голову Тетсуи бережно уложили на свёрнутый жилет джонина, подложив под шею. Кайоши опустился рядом с ним на колени и принялся за работу, не теряя ни минуты. Юная Учиха отрезала кунаем широкую полосу от края своей футболки — ткань поддалась с тихим треском, обнажая полоску живота, к которой тут же прилип утренний холодок, — и смочила её в студёной воде. Речная вода обожгла пальцы ледяными иголками, заставляя поморщиться. Она протянула влажную ткань наставнику, и тот, коротко кивнув, принялся обрабатывать раны Тетсуи. Движения его были точными и выверенными, без единого лишнего жеста: сначала он аккуратно очищал края рваных порезов от запёкшейся крови и грязи, затем накладывал тугие повязки, что давили на кожу, но останавливали продолжающееся кровотечение. Под пальцами Кайоши Тетсуя иногда вздрагивал и что-то неразборчиво стонал, не приходя в сознание.
Глаза Норико упрямо закрывались, веки наливались свинцовой тяжестью, напоминая о недостатке сна и чудовищном перенапряжении. Она отчаянно прогоняла сон, прогоняла так же, как и свои мерзкие мысли, роящиеся в голове подобно назойливым мухам, так же, как и запах металла — запах крови, палёной плоти, раскалённого железа, — от которого до сих пор мутило и хотелось вырвать, вывернуть желудок наизнанку, лишь бы избавиться от этого приторного, тошнотворного послевкусия на корне языка.
Наставник заговорил тихо, почти шёпотом, чтобы не тревожить спящих. Его голос звучал виновато и как-то надломленно — так непохоже на того жёсткого, собранного джонина, каким он предстал перед ними на полигоне.
— Это моя вина, что не уследил за ним. Кумовцев было слишком много, а Тетсуя рвался в бой, вообще не думая о рисках. — Он зачесал волосы назад пятернёй, задержав ладонь на затылке, и слегка тряхнул головой, будто пытаясь сбросить с себя груз ответственности, который давил на плечи.
Норико подняла на него взгляд — уставший, покрасневший, но внимательный, — и слегка приподняла уголки губ в слабой попытке улыбнуться.
— Это не ваша вина. Мы ведь не ожидали такого количества, Хокаге говорил лишь о трёх ворах, но никак не о семи токубецу-джонинах. — Она помолчала, подбирая слова, а потом добавила тише: — Если бы не вы, мы бы все остались на той поляне.
— У него очевидно высокая потеря крови, — Норико перевела взгляд на раненого, нахмурив брови и подавшись вперёд, чтобы лучше рассмотреть его лицо. — Или, может, у кого-то из них был яд на оружии? Не нравится мне его жар и бледность. — Она протянула руку, касаясь лба Тетсуи.
Мужчина прощупал одну из ран — ту, что шла вдоль рёбер наискосок, — осторожно надавив кончиками пальцев на покрасневшую, припухшую кожу вокруг. Под его касанием проступил слабый отёк, а края раны были неестественно горячими, словно под ними разгорался медленный, скрытый пожар.
— Вполне возможно, — процедил он сквозь зубы, и в его глазах мелькнула тень тревоги, которую он быстро спрятал за привычной маской спокойствия. — Выдвигаемся через час. Советую поспать, чтобы хоть немного восстановить силы. — Слабина в голосе, которую он позволил себе минутой ранее, исчезла без следа, и он снова стал твёрдым как сталь, как клинок, который не гнётся и не ломается.
Норико не стала спорить. Она прижалась к спящему Хьюге — тот был тёплым и дышал размеренно, прячась от утреннего холода, который пробирался под одежду и заставлял мелко дрожать. От Исао пахло хвоей, дымом и чем-то ещё, едва уловимым, похожим на растёртые в пальцах полевые травы. Этот запах был странно успокаивающим, почти родным. Похож на то, как пахнет Шисуи. Она закрыла глаза и сразу же провалилась в беспокойный, рваный сон.
Горло сдавливало отвратительное, удушающее чувство — будто невидимая рука медленно, но неумолимо стягивала петлю на шее. Запах крови и гари заставлял голову кружиться, всё вокруг плыло и двоилось. Ноги промокли насквозь, обувь хлюпала при каждом шаге, а кожа покрывалась склизкой, холодной плёнкой, от которой хотелось кричать. Небо над головой было багряно-красным, воспалённым, будто открытая рана, и таким же алым, как кровь, что поднималась от земли всё выше и выше — сначала по щиколотку, потом по колено, потом до пояса, с каждым мгновением прибывая и заливая собой всё вокруг. Учиха теряла опору из-под ног, не чувствуя дна, и начинала захлёбываться этой густой, горячей, противоестественно живой жидкостью. Она проникала в рот, в нос, затекала в уши, заставляя мир звучать приглушённо и искажённо. Лёгкие были полностью заполнены, каждый вдох превращался в мучение, волосы слипались между собой мокрыми, тяжёлыми прядями, тянули голову назад, вниз, в эту багровую бездну. Она закрыла глаза, переставая сопротивляться, и погрузилась с головой — темнота приняла её мягко, почти ласково, как принимает уставшего путника холодная вода.
Сарутоби потряс её за плечо, возвращая в реальность. Его ладонь была тёплой и надёжной, и это прикосновение выдернуло её из кошмара быстрее, чем она успела осознать, где находится. Глаза предательски слипались, воспалённые сосуды в склерах лопнули, придавая белкам розоватый оттенок, а веки опухли и покраснели от долгого использования додзюцу. Исао, которого разбудили следом, чувствовал себя сродни ей — он щурился на свет, болезненно морщась, и тёр переносицу. Ноги даже согнуть без болевых ощущений в мышцах не получалось, каждое движение отдавалось тупой болью, будто по жилам протянули раскалённую проволоку. «Добегалась и досражалась, называется», — промелькнуло в её голове с горькой усмешкой. Издавая болезненный стон сквозь стиснутые зубы, Норико заставила себя подняться. Каждое движение давалось с трудом: сначала она оперлась на локти, потом на дрожащие руки, потом села, чувствуя, как протестуют затёкшие за короткий сон мышцы спины. Она принялась разминать конечности, осторожно растирая икры и бёдра ладонями, морщась от боли, но упрямо продолжая. Умывание холодной водой из реки заставило вздрогнуть всем телом — ледяные капли потекли по шее за шиворот, — но подарило немного бодрости, смывая остатки кошмара и проясняя затуманенное сознание, и только после этого выпрямилась, готовая идти дальше.
1337 слов