19 глава
Поместье Лестрейндж.
Тишина была присуща поместью рода Лестрейндж. Интерьер здесь был несколько иным, чем у Блэков. В отделке присутствовало множество золоченых элементов в сочетании со светлыми обоями — это была заслуга миссис Лестрейндж. Изначальный вид поместья был куда мрачнее. Лишь когда дом полностью перешел по наследству ее мужу, Гликерия высказала свое желание изменить цветовую гамму интерьеров. Однако темный дуб для мебели остался таким же, как и был, и в сочетании со светлыми стенами смотрелся достаточно гармонично.
Если бы кто-то спросил мнение Белатрикс, она, конечно, сочла бы вкус миссис Лестрейндж слишком мягким и безликим для такого величественного родового замка. Но подобные мысли она держала при себе, из уважения к свекрови. Хотя самой Белатриссе подчас казалось, что свекровь ее недолюбливает.
Открытых скандалов или размолвок между ними никогда не возникало — бывшая Блэк относилась к матери своего мужа с подобающим почтением. Леди Лестрейндж, в свою очередь, обладала безупречными светскими манерами и не вмешивалась в личную жизнь старшего сына, особенно поскольку выбор невесты был одобрен ее мужем. И все же Белла порой замечала, как карие глаза свекрови сужаются при ее появлении, как та пренебрежительно морщит губы, когда Белатрисса обращается к Родольфусу.
Гликерия Лестрейндж обладала удивительно покладистым характером, вовсе не типичным для представителей этого сурового рода. Ее с детства воспитывали в строгости, готовя стать образцовой женой. Возможно, судьба могла наградить ее совсем иной жизнью — нежной любовью, свободой выбора. Но Гликерия родилась чистокровной волшебницей, а потому сразу после выпуска со школы оказалась под венцом с человеком на двенадцать лет старше. Она была еще совсем юной, только начавшей познавать мир и его красоту за пределами суровых семейных наставлений, когда ей выпала участь стать женой наследника могущественного рода Лестрейнджей.
Восемнадцатилетней Гликерии спустя девять месяцев положили на руки новорожденного первенца — маленького мальчика, рядом с которым ей предстояло расти и взрослеть. Ей пришлось стать жестче, вопреки той мягкости, с которой она родилась.
Порой миссис Лестрейндж ловила на себе строгий взгляд мужа — взгляд, который был суровее любого наказания. Мистер Лестрейндж относился к жене с подчеркнутым уважением, несмотря на ее молодость и неопытность. Уважение сохранялось ровно до тех пор, пока она не переступала установленных им границ, а границы эти были весьма узки. И все ради мальчика, которого Гликерии было позволено любить без ограничений. Материнскую любовь невозможно запретить – чувство одновременно самое уязвимое и самое могущественное на свете.
В этом поместье существовала незыблемая традиция — общий ужин. Нарушать ее дозволялось лишь в исключительных случаях, по причине серьезной болезни, и никак иначе. Домовые эльфы ежедневно накрывали огромный стол, уставленный множеством блюд, хотя ужинало всего четверо. Остатки никогда не пропадали, но и на следующий день не подавались.
— Родольфус, — голос Корвина Лестрейнджа был низким, с характерной хрипотцой и такой глубиной, что его невозможно было не услышать, даже если он не повышал тона.
Гликерия быстрым взглядом скользнула по сыну, который разрезал стейк, но, услышав обращение отца, на секунду замер. Белатрисса едва заметно моргнула — то ли от внезапного интереса, то ли просто так. Родольфус поднял глаза на отца.
— Да, отец? — Его угловатый подбородок почти незаметно опустился как жест уважения и внимания.
— Когда ты планируешь вступить в ряды Пожирателей Смерти? — Лорд отправил в рот очередной кусок мяса, и в этот момент все присутствующие мысленно выдохнули. Если Лорд Лестрейндж продолжал трапезу, разговор, скорее всего, не сулил неприятностей.
— Я предполагал сделать это после помолвки Рабастана, — Родольфус слегка пожал плечом, снова принявшись за еду.
— Какова связь между этими событиями? — Корвин промокнул губы белоснежной салфеткой, до того лежавшей у него на коленях.
— Если я приму Метку, то это обречет и Рабастана на ее принятие сразу после того, как он покинет стены Хогвартса. Я бы хотел сначала поговорить с братом на этот счет, — голос Родольфуса звучал глухо, но твердо, перекрывая звон серебряных приборов о тонкий фарфор.
— О чем тут могут быть разговоры? — Корвин Лестрейндж не позволил и секунде тишины повиснуть в воздухе.
Его слова ударили, словно хлыст. Если Родольфус и собирался продолжить, то один лишь холодный взгляд отца заставил его осечься. Лорд Лестрейндж пренебрежительно сморщил тонкие губы, не скрывая неприязни.
— У тебя есть сомнения в том, что Рабастан выберет верную сторону? Ты наследник, Родольфус. В тебе не должно быть этой жалкой, неуместной сентиментальности.
— Позвольте, Лорд Лестрейндж, — внезапно подала голос Беллатриса. Она чуть подалась вперед, спрашивая безмолвного разрешения вмешаться. Корвин даже не удостоил её взглядом, лишь едва заметно кивнул. — Родольфус имел в виду вовсе не это. Мы с огромной радостью и гордостью примем Метки вместе.
— Я сказал именно то, что хотел сказать, Белла, — холодно осек её Родольфус.
Его жена вскинула густые темные брови, но смолкла.
— Рабастан еще слишком юн, — продолжил младший Лестрейндж, обращаясь к отцу. — Таких, как он, сейчас используют как пушечное мясо, совершенно не заботясь о сохранности их жизней. Лишь за прошедшую неделю в газетах сообщили о семи смертях выпускников с Метками. Я не хочу такой участи для своего брата.
Лорд Лестрейндж не сводил черных глаз с сына. Его взгляд был подобен бездне, в которой можно было захлебнуться и больше никогда не выплыть на поверхность.
— Это честь, Родольфус. Смерть во имя благой цели, во имя чистоты крови в нашем мире. Мне будет бесконечно стыдно, если окажется, что я воспитал труса, не готового сражаться за наши идеалы.
Гликерия, сидевшая по правую руку от мужа, вдруг сверкнула глазами. Она посмотрела на сына — Родольфус оставался внешне непреклонен, но в глубине его зрачков на мгновение отразилось нечто странное.
— Благодарю за ужин, — Леди Лестрейндж судорожно вцепилась длинными пальцами в подлокотники своего кресла, собираясь встать.
— Я еще не закончил трапезу. Будь добра, останься, Керри, — властно произнес Корвин.
Керри. В его глазах она, кажется, навсегда осталась той восемнадцатилетней девочкой, которая когда-то хлопала ресницами на их свадьбе, пытаясь сдержать слезы страха перед неизвестностью. Керри, которая тихо плакала по ночам, пока он не видел, изнывая от боли, когда вынашивала их первенца. Девочка, которая очень любила клубничное мороженое и всегда оставляла место для десерта, даже если ужин был невыносим.
— Я дурно себя чувствую, — солгала она, нервно облизав пересохшие губы.
Корвин видел ложь насквозь. Перед ним она никогда не умела притворяться успешно. Но на этот раз он просто кивнул, позволяя ей уйти.
Леди Лестрейндж присела в коротком реверансе, который выглядел почти жалко для женщины её статуса. Она подхватила подол своей светлой юбки из тяжелого фатина и поспешила прочь. Стук её каблуков эхом разносился по каменной гостиной, пока она стремительно поднималась по лестнице.
— Будь по-твоему, — внезапно произнес Корвин, отодвигая от себя тарелку.
Родольфус, до этого смотревший вслед матери, медленно перевел взгляд на отца.
— Вскоре ты займешь место Лорда этого дома, а значит, должен учиться принимать решения и нести за них ответственность самостоятельно.
Лорд Лестрейндж поднялся, небрежно бросив салфетку на стол. Он поправил шелковый галстук и размеренным шагом направился в сторону кабинета. Ему не нужно было объявлять об окончании ужина — это и так было ясно всем присутствующим.
Родольфус ощутил, как невидимый груз на его плечах стал еще тяжелее. Еда казалась безвкусной и комом застряла в горле. Он поднялся, даже не взглянув на жену.
— Твоя мать в состоянии справиться с чувствами, которые вызывают в ней ваши перепалки с отцом, Родольфус, — догнал его в спину холодный, пропитанный ядом голос Беллатрисы.
Не многим женам позволялось говорить с мужем в таком тоне. Скажи такое Гликерия — и она получила бы очередную порцию ледяного презрения. Но Белле было можно. Родольфус позволял своей властной и неистовой жене многое. Он давал ей то, в чем она нуждалась больше всего: чувство значимости, право голоса и возможность проявлять свой скверный, тяжелый нрав, унаследованный от рода Блэк. Он позволял ей жить.
Жить — не просто существовать в жестких рамках дозволенного чистокровным этикетом, а по-настоящему дышать полной грудью. Порой Беллатриса переходила границы, позволяя себе недостаточно уважительный тон в общении с мужем, но самым важным для Родольфуса было то, что в стенах этого холодного дома, в их браке, она оставалась собой. Дикой, неистовой, живой.
— Ты знаешь, Белла, что тебе не позволено вмешиваться в мои отношения с матерью. Я позволяю тебе достаточно свободы, чтобы ты не вмешивалась в это, — голос Родольфуса был тихим, но в нем звенела сталь.
Он не обернулся, но был почти уверен, что его ненасытная женушка сейчас хмыкнула, хотя подобное проявление эмоций и считалось дурным тоном. Родольфус не желал больше слышать её колкостей, а Беллатриса, на удивление, промолчала. Лестрейндж стремительно поднялся по ступеням, ускоряя шаг, как только скрылся из её поля зрения.
Он прошел родительскую спальню, за дверями которой всегда царило молчание. Прошел по длинному коридору мимо их с Беллой общей комнаты, мимо покоев Рабастана, и остановился лишь в самом конце. Его костяшки глухо стукнули по белому дереву двери. Ответа не последовало, и Родольфус медленно толкнул створку. Нежная, кристально чистая мелодия тут же окутала его.
Леди Лестрейндж сидела на банкетке перед своим большим белым фортепиано. Её длинные, почти прозрачные пальцы механически порхали по клавишам, извлекая звуки, похожие на капель.
Эта комната была самой светлой и чистой во всем поместье — здесь всегда пахло чем-то сладким, покоем и старой бумагой. Большой стеллаж был доверху забит французскими детективами, которые Гликерия когда-то поглощала один за другим. На пушистом белом ковре стояли её туфли. Она любила мягкости ворса ковра босыми ступнями, словно только так могла чувствовать связь с реальностью. Фортепиано занимало почти всё пространство, и на его лакированной поверхности никогда не было ни пылинки. В высоком окне напротив застыл иссиня-черный мрак вечернего неба, разделенный лишь тонкой прозрачной тюлью.
Мелодия заставила Родольфуса невольно улыбнуться. Он прислонился виском к дверному косяку, на мгновение почувствовав себя маленьким мальчиком, который втайне шпионил за матерью, пытаясь разгадать, куда она исчезает после каждого ужина. Музыка начала стихать, темп замедлялся, пока последний аккорд не растаял в воздухе.
— Прости, Рудо. Я заставила тебя ждать, но ты ведь знаешь: мелодию нельзя обрывать, не досказав её до конца, — мама обернулась через плечо.
На её бледном, осунувшемся лице расцвела кроткая улыбка — та самая, из его детства, когда она со смехом позволяла ему забираться к ней на колени и беспорядочно бить маленькими пальчиками по клавишам.
Родольфус вошел внутрь, плотно закрыв за собой дверь. Его рука скользнула по корешкам книг на стеллаже.
— Ты против помолвки Раби, мама. Я прав? — спросил он, слегка склонив голову набок.
— Я не имею права быть против, Родольфус, — Гликерия закрыла крышку инструмента и медленно поднялась. — Я просто переживаю за него, как любая мать. Рабастан слишком... живой для нашего мира. Я боюсь, что однажды эта жизнь в нем будет убита.
— Как убили её в тебе, мама? — Родольфус скрестил руки на груди, пристально глядя на неё.
Гликерия вздрогнула, её хрупкие плечи едва заметно задрожали. Кому-то со стороны такой вопрос мог показаться дерзким, почти оскорбительным. Но между ними всегда была эта странная, горькая честность. Гликерия никогда не требовала от него того формального, холодного почтения, которое требовали другие. Юная Керри когда-то сама была слишком слабой, чтобы стоять прямо под тяжестью фамилии Лестрейндж.
— Именно так, Рудо. Как убили во мне, — согласилась она, бросив короткий взгляд на свое отражение в темном окне. — Рабастан любит эту девочку. Ты ведь знаешь, он сам отправился к Лорду Блэку просить её руки, — на её губах на миг заиграла тень настоящей, теплой улыбки, но она быстро угасла. — Но любовь в мире, в котором мы живем — это проклятие. Она делает нас уязвимыми.
Родольфус на мгновение задумался. Любил ли он сам? Ему нравилась Беллатриса. Он искренне уважал её силу, её преданность, её неистовый огонь. Он был готов убить любого, кто посмел бы косо взглянуть на его жену. Но было ли это любовью? Он никогда не чувствовал режущей боли в легких, когда её не было рядом. Он не задыхался от избытка чувств, не желал вырвать собственное сердце, лишь бы унять его бешеный стук. Его чувства были крепкими, как сталь, но холодными, как лед.
— Не всегда дети обречены повторять историю своих родителей, мама, — наконец произнес он.
Гликерия ничего не ответила, лишь едва заметно кивнула, снова переводя взгляд на закрытое фортепиано, словно там, под крышкой, были заперты все её невысказанные слова.
— Белла с нескрываемым восторгом отзывается о своей кузине, — заметил Родольфус, рассматривая корешки книг на полке.
— Это значит, что она такая же... стихийная, как твоя жена? — в голосе леди Лестрейндж проскользнули нотки раздражения и затаенной тревоги, которые не могли не вызвать мимолетную улыбку на лице её сына.
— Это значит, мама, что она может оказаться еще хуже.
— Мерлин, — Гликерия тяжело вздохнула, прикрыв ладонью глаза.
Родольфус негромко рассмеялся и подошел к матери. Он мягко положил руки ей на плечи, чувствуя, какая она хрупкая под слоями дорогого шелка.
— Возможно, Рабастан обретет в этом браке счастье. А возможно, это станет его самой главной ошибкой. Но, мама, это будет его путь. Ты не сможешь вечно закрывать его своим крылом от всех разочарований мира.
Он склонился и запечатлел короткий, почтительный поцелуй на её виске. Гликерия слабо улыбнулась и прикрыла веки, на мгновение позволяя себе поверить, что всё будет хорошо.
***
Золотые лучи несмелого весеннего солнца мягко ласкали лица молодых волшебников. Воздух был пропитан ароматом пробуждающейся земли и первых цветов, которые только-только начинали пробиваться сквозь почву. Голые ветви деревьев, еще недавно казавшиеся мертвыми, украсились тугими, обещающими жизнь бутонами. Вокруг звенел беззаботный смех. Ученики, вырвавшиеся из стен замка, спешили в Хогсмид, чтобы насладиться свободой, сладостями и обществом друг друга. Адара шла рядом с Рабастаном, и ритмичный стук её ботинок по мощеной дорожке вплетался в общий шум.
Рабастан украдкой наблюдал за ней. Под теплым светом её серые глаза казались прозрачными, почти серебряными. Уголки её губ были чуть приподняты в едва уловимой полуулыбке, пока она рассматривала окружающий мир так, словно видела его впервые. Как же все-таки прекрасна природа в её простоте: каждый бутон, утренняя росинка на траве, золотое сияние неба... и она.
Она шла рядом, и её красота казалась Рабастану непривычно тихой, умиротворенной. Адару Блэк нельзя было назвать «тихой» девушкой — имя, статус, ослепительная внешность кричали о её значимости. Редко кому выпадала честь видеть её такой: настоящей, без масок, с искренним блеском в глазах от созерцания весеннего дня.
— Ты так красива, душа моя, — прошептал Рабастан, не в силах больше скрывать своего восхищения.
Адара вздрогнула, отрывая взгляд от пушистых облаков, и посмотрела на него. На её лицо легла мягкая, нежная улыбка, а рука непроизвольно коснулась его плеча. Карие глаза парня встретились с бездонной серостью её зрачков. Адара не отвела взгляд, словно пытаясь согреться в том огне, что горел в его душе.
— Твои глаза — как дым проклятых сигарет.
Мне жаль, что я впускаю в сердце этот свет.
Но лучше едкий дым, чем задыхаться от своей любви...
Рабастан сам не заметил, как эти строки сорвались с его губ. Он написал их глубокой ночью, когда тишина комнаты стала невыносимой, а мысли об Адаре превратились в осязаемую пытку. Он встал, зажег свечу и дрожащей рукой вывел слова на пергаменте, подчиняясь какому-то странному порыву его души.
Адара замерла, её губы приоткрылись в немом изумлении, а ресницы часто задрожали. Рабастан тут же отвел взгляд, внезапно устыдившись своего откровения, и не заметил, как густой румянец залил её щеки. Сердце девушки пропустило удар, а затем забилось в бешеном, рваном ритме.
— Прости... я далеко не поэт, это вышло очень глупо и нескладно, — невнятно пробормотал он, готовый провалиться сквозь землю.
— Это прекрасно, Басти. По-настоящему прекрасно.
Адара ласково положила ладонь на его щеку, заставляя его снова посмотреть на неё. Она вдруг сама потянулась к нему. Её губы накрыли его — не страстно, не требовательно, а робко и осторожно. Рабастан почувствовал едва уловимый вкус вишневого блеска и тонкий аромат духов, который кружил голову лучше любого зелья.
По его коже пробежала волна мурашек. Ноги Адары стали ватными, и когда она попыталась отстраниться, чтобы заглянуть ему в глаза, то увидела, как его радужка потемнела от нахлынувшего чувства. Рабастан резко подался вперед, накрывая её уста уже более уверенным, жадным поцелуем. Адара запустила пальцы в его каштановые кудри, притягивая его ближе.
Этот поцелуй пьянил. Адара дрогнула всем телом, когда дыхание окончательно сбилось. В голове зашумело, мир вокруг начал вращаться так стремительно, словно она попала в центр урагана. Рабастан обхватил её талию, прижимая к своей груди, за которой сердце колотилось, как пойманная птица. Воздуха катастрофически не хватало.
Она резко отстранилась, хватая ртом воздух. Рабастан тяжело дышал, глядя на неё сквозь упавшие на лоб пряди волос. Его лицо, только что сиявшее от счастья, в долю секунды исказилось тревогой.
Адара почувствовала, как колени подгибаются, а виски сдавливает невидимый стальной обруч. Мир вокруг внезапно потускнел. Она поднесла руку к лицу и ощутила что-то липкое и теплое. Темная струйка крови медленно вытекала из её носа, пачкая губы и оставляя во рту отчетливый металлический привкус. Взглянув на подушечки пальцев, она увидела ярко-алую, пугающе горячую жидкость.
— Ад? — голос Рабастана дрогнул. Его глаза лихорадочно бегали по её лицу.
Блэк почувствовала, как земля уходит из-под ног. Силы покинули тело мгновенно, а веки стали тяжелыми, словно налитыми свинцом. Мир вокруг начал гаснуть, сворачиваясь в одну точку. Рабастан едва успел подхватить её, когда она безвольно обмякла. Его сильные руки вцепились в её плечи, удерживая на ватных ногах, не давая окончательно рухнуть.
— Ад! Ты слышишь меня? — его голос доносился словно из глубокого колодца.
Адара хотела ответить, хотела сказать, что всё в порядке, но густая, вязкая тьма окончательно сомкнулась над ней.
Она потеряла счет времени, пребывая в этой пустоте. Это не был обычный обморок. Тьма вокруг была плотной, осязаемой и совершенно беззвучной. Внезапно пространство изменилось: Адара обнаружила себя в комнате без окон и дверей. Четыре черные стены, не отражающие света, и давящая тишина. Она попыталась пошевелить рукой, сделать шаг, но тело не слушалось. Она была словно вмурована в невидимый монолит.
— Не трать свои силы попусту, демоненок, — раздался вкрадчивый, скрежещущий голос.
Прямо перед ней из теней соткался Демон. Его рога тускло поблескивали, а в глазах горел холодный, расчетливый огонь. Адара мысленно цокнула языком. Что этому ненасытному существу снова нужно от неё?
— Что тебе опять от меня надо? — её голос прозвучал лишь в её сознании, но демон его услышал.
— О, сегодня ты грубее обычного, — хмыкнуло существо, дернув рогами. — Ладно, буду краток: срок твоей оплаты за то, чтобы твой мальчишка спал спокойно, истекает. Либо ты платишь вновь, либо его разум снова станет моей игровой площадкой. Тебе ведь не хочется, чтобы его снова мучили кошмары? Вы сегодня так мило ворковали под весенними лучами... признаться, мне даже было жаль выдергивать тебя в реальность.
В Адаре вспыхнула ярость. Бессилие сводило с ума — она не могла даже опустить взгляд, вынужденная смотреть в это отвратительное лицо.
— Какая оплата? О чем ты говоришь?
Демон разразился хохотом — резким, дребезжащим, от которого хотелось заткнуть уши. Но она не могла даже пошевелить пальцем. Существо смолкло так же внезапно, как и начало смеяться.
— Я думал, в прошлый раз мы всё прояснили. Если ты хочешь, чтобы я временно оставил мальчишку в покое, ты должна делиться. Мне же нужно чем-то питаться. Твоя кровь — идеальный источник.
— Моя кровь? — переспросила она, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Хватит прикидываться дурочкой, демоненок. Тебе это не идет. Мне нужна твоя кровь в качестве жертвы. Ночью, когда луна взойдет на небосклон, ты должна окропить своей кровью землю. Дать ей жизнь, чтобы я мог забрать её силу.
Адара не могла даже сглотнуть вязкую слюну от подступившего страха.
— Изначально ты не говорил, что цена будет такой, — процедила она.
— Изначально этот мальчик не должен был вмешиваться в наш ритуал! — рявкнул демон, и стены комнаты на миг дрогнули. — Я бы насытился магией, которую ты заложила в заклинание, но нет... он решил проявить благородство и полез сам. Теперь он часть сделки.
— Я не буду выполнять твои приказы, — упрямо отозвалась Адара.
— Какая настырность! Что ж, без проблем. Тогда мне придется вернуться к Рабастану. Так его зовут, верно? Уверен, его страдания будут куда более изысканными.
Адара готова была вцепиться в глотку этому существу, разорвать его на куски, но была лишь заложницей в собственном сознании.
— Думаю, мы поняли друг друга. У тебя есть три дня на раздумья, не более. Я слишком проголодался, — демон шевельнул рогами, и его образ начал растворяться. Тьма снова накрыла её.
Адара что-то невнятно пробормотала и с трудом разомкнула веки. Вместо черных стен — светлый потолок больничного крыла. Вместо запаха серы — резкий, аромат целебных зелий и чистого белья. Блэк несколько раз моргнула, смахивая с глаз мутную пелену.
— Слава Салазару, ты очнулась, — послышался судорожный выдох.
Рабастан сидел на самом краю её койки, его ладонь, горячая и слегка дрожащая, крепко сжимала её руку. Его глаза обеспокоенно изучали её лицо, выискивая малейшие признаки слабости. На удивление, Адара чувствовала себя подозрительно хорошо: ни головной боли, ни ломоты в костях.
— Он мне чуть всех больных не перепугал своим шумом, милочка. В следующий раз постарайся не доводить парня до такого состояния, — раздался ворчливый, но добрый голос мадам Помфри.
Блэк не сдержала слабой улыбки, глядя на то, как Рабастан смущенно отвел взгляд, слегка покраснев.
— Как ты себя чувствуешь? — целительница подошла ближе, поправляя одеяло.
— Всё в порядке, мадам. Я могу идти? Мне нужно в свои покои.
— Тебе нужно прийти в себя, Ад! — тут же перебил её Рабастан. — Ты уверена, что всё хорошо? Голова не кружится? Ничего не болит?
Адара тихо рассмеялась, видя его чрезмерную опеку. Блэк ненавидела, когда её опекали, когда излишне проявляли заботу, но почему сейчас ей это показалось милым?
— Всё правда в порядке, Mamma.
Лестрейндж закатил глаза, но хватку на её руке не ослабил.
— Если и вправду чувствуешь себя окрепшей, то можешь идти, — заключила мадам Помфри. — Но не нагружай себя. Вероятно, это было просто переутомление. Тебе нужен полноценный отдых.
— Я прослежу за этим, — твердо отозвался Рабастан.
Адара цокнула языком, спуская ноги с кровати. К её удивлению, ноги держали её уверенно. Рабастан тут же вскочил, готовый подхватить её в любую секунду, что вызвало понимающую улыбку на губах целительницы.
— До свидания, мадам Помфри, — поблагодарила Адара.
— Береги себя, дитя, — кивнула та в ответ.
Адара вышла из больничного крыла, не переставая думать о разговоре с демоном. Рабастан шел рядом, его плечо время от времени задевало её, и это мимолетное тепло на фоне ледяного ужаса, поселившегося в душе, казалось почти болезненным. Мысли о разговоре с демоном роились в голове, словно рассерженные осы. Неужели ей и вправду придется пойти на это? Окропить землю своей кровью... Мысль о ритуале вызывала тошноту.
— Ты настолько растаяла от моего поцелуя, что потеряла сознание? — голос Лестрейнджа вырвал её из раздумий.
Он наклонился к самому её уху, обжигая кожу горячим дыханием. В его голосе слышалась привычная лукавая усмешка, но в глубине глаз всё еще прятались остатки недавней тревоги. Адара ощутила, как предательский жар прилил к щекам. Неловкость и нежность смешались в странный коктейль.
— Хорошо, что ты сам не потерял сознание от страха за меня, — она приложила все усилия, чтобы голос звучал ровно.
Блэк закатила глаза и ускорила шаг. Она оставила парня позади, надеясь, что в полумраке коридора он не заметит румянца на её лице.
— Я просто очень люблю тебя, душа моя! — долетел ей в спину его уверенный, пропитанный искренностью голос.
Адара замерла на мгновение. В сердце что-то кольнуло — остро и сладко. Оно на секунду сжалось, а затем пустилось в бешеный пляс.
***
Ванесса сидела в самом дальнем углу библиотеки, где пахло старым пергаментом, сушеной лавандой и пылью. Здесь царила приятная тишина. Это не была та звенящая пустота, что заставляет вслушиваться в стук собственного сердца, вызывая чувство одиночества. Напротив, тишина библиотеки была живой, наполненной шепотом тысяч прочитанных страниц.
Золотые лучи предзакатного солнца прорывались сквозь высокие окна. Один из лучей упал прямо на лицо Ванессы, подсвечивая её карамельную кожу, делая её сияющей изнутри.
Пальцы волшебницы медленно скользили по пожелтевшим страницам книги. Взгляд снова и снова возвращался к одной и той же строчке. Философия планет. Ванесса сама не понимала, почему её рука потянулась именно к этой книге, но легенды о небесных странниках увлекли её.
Книга рассказывала легенду о происхождении имён планет. Древние римляне наблюдали за небом и видели среди тысяч неподвижных звёзд несколько особых светил, которые «блуждали». Этих странников было семь: Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн. Они решили, что эти величайшие и самые яркие объекты на небе должны носить имена самых могущественных богов их пантеона. Так небесная механика стала отражением божественной иерархии.
Особенно долго Ванесса рассматривала абзац о Венере. Богиня любви и красоты... Планета, сияющая ярче всех на утреннем небосклоне, словно драгоценность, забытая богами. Тонкая улыбка тронула губы Нотт, когда она коснулась рельефного шрифта, вытисненного на бумаге.
— Ванни! — звонкий голос Пандоры ворвался в её уединение, подобно внезапному порыву ветра.
— Юная леди, будьте добры соблюдать порядок! Вы в библиотеке, а не на трибунах квиддича! — тут же раздался ворчливый, сухой шепот мадам Пинс.
Розье несколько раз поспешно извинилась, и вскоре её фигурка вынырнула из-за массивных дубовых стеллажей. Щеки Пандоры горели ярким румянцем — видимо, она бежала через весь замок. Девушка тяжело опустилась на соседний стул, судорожно сжимая пальцами подол своей длинной клетчатой юбки.
— Привет, Дора. Что-то случилось? — спросила Ванесса, оглядывая подругу.
— Да! — выпалила Пандора, а затем прижала ладони к лицу, пытаясь унять волнение. — Точнее... О Мерлин, Ванни! Барти поцеловал меня в щеку!
Она показательно повернула голову, демонстрируя правую щеку, хотя никаких видимых следов там, конечно, не было. Но глаза Пандоры сияли так ярко, что могли затмить любую планету из книги Ванессы.
У Нотт округлились глаза. Она замерла с приоткрытым ртом, медленно хлопая ресницами.
— Что? — только и смогла выдавить она.
Пандора звонко хихикнула, прикрывая рот рукой.
— Он пришел вернуть сказки, которые я ему одалживала. Сказал, что они ему очень понравились, и поблагодарил. Я уже собиралась уходить, как он окликнул меня... — Розье на секунду замолчала, и на её лице застыла мечтательная, неземная улыбка. — Он просто наклонился и поцеловал меня. Совсем быстро. Прошептал «спасибо» прямо в кожу.
— Как мило ... — Ванесса искренне улыбнулась, глядя на то, как светится подруга. — Я вижу, ты очень рада.
— Святая Кандида, конечно! Он такой необычный, Ванни. С ним... с ним всё кажется другим, — Пандора вздохнула, устремив взгляд в потолок.
— Значит, он тебе всё-таки нравится?
— Да! — быстро ответила Розье и тут же вспыхнула еще сильнее. — То есть... мне просто очень нравится проводить с ним время. Представляешь, как было бы здорово! Мы могли бы ходить на двойные свидания: ты с Регулусом, а я с Барти.
Ванесса резко изменилась в лице. Она судорожно закусила нижнюю губу, чувствуя, как волна смущения накрывает её с головой. Плечи непроизвольно сжались, словно она пыталась стать меньше.
— Пандора, ну что ты такое говоришь... — Ванесса отвела взгляд в сторону стеллажей, ощущая, как уши буквально пылают.
Розье начала было заливисто смеяться, но её смех оборвался на полуслове. В тишине библиотеки, где-то совсем рядом, послышались размеренные, четкие шаги.
— Доброго дня.
Ванесса вздрогнула. Сердце пропустило удар, а затем ухнуло куда-то вниз. Она до последнего надеялась, что ей просто послышалось, но, подняв взгляд, увидела его. Около стеллажа, заложив руки за спину, стоял Регулус. Он выглядел безупречно, как и всегда, а его холодный, проницательный взгляд был прикован к Ванессе. На мгновение Нотт совершенно забыла, как дышать.
Неужели он слышал их разговор? Эта мысль пронзила Ванессу ледяной иглой. Пандора, до этого момента щебетавшая без умолку, внезапно осеклась. Она резко, слишком резко даже для неё, махнула Регулусу рукой, застыв в неестественной позе, словно пойманная на месте преступления.
— Прошу прощения, что вторгаюсь в вашу беседу, — голос Регулуса был прохладным и безупречно вежливым, как и всегда. — Ванесса, я услышал твой голос и как раз тебя искал. Мы можем поговорить?
Блэк на мгновение перевел взгляд на Пандору. Тот был острым и проницательным, отчего Розье лишь шире улыбнулась и бросила на подругу красноречивый, полный жгучего любопытства взгляд.
Ванесса с трудом сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло. Она заметила, что в руках Регулус сжимает свежий выпуск «Ежедневного пророка». Газета была слегка измята. Девушка кивнула и, стараясь унять дрожь в пальцах, поднялась с места, прижимая к груди тяжелую книгу.
— Да, конечно, Регулус.
Она сделала шаг к жениху, ощущая на себе всю тяжесть его серых, как грозовое небо, глаз. Смущение окутало её невидимым облаком, а пальцы вцепились в обложку книги так сильно, что побелели костяшки.
— Увидимся, Ванни! — бросила ей вслед Пандора.
Обернувшись через плечо, Ванесса увидела, как в глазах подруги заплясали хитрые чертики. Розье явно уже строила в голове сотни предположений об этом «свидании».
Регулус развернулся и пошел прочь от книжных стеллажей. Ванесса тихо следовала за ним, глядя на его безупречно прямую спину и пытаясь угадать причину столь внезапного визита.
Они вышли из библиотеки и остановились в одном из пустых коридоров у высокого окна. Блэк положил газету на подоконник, на который падал холодный свет заходящего солнца.
— В библиотеке слишком много лишних ушей, — коротко бросил он, разворачивая «Пророк». — Смотри.
Он повернул страницу к Нотт, которая тут же бросила на неё взгляд, пробежав глазами по тексту.
«Странный след после нападения Пожирателей смерти.
На теле убитой магглорождённой Эммы Смит был обнаружен уродливый укус. Вероятно, девушка умерла именно от него. Но что самое интересное — над её домом осталась метка Пожирателей, говорящая, что это сделали они. Неужели приспешники Волан-де-Морта начали действовать иными способами?»
Ванесса опустила взгляд на прикреплённую колдовскую фотографию, где был отчётливо виден укус на шее жертвы. Укус вампира. Нотт вздрогнула, переводя взгляд на Регулуса. Парень резко свернул газету.
— Это тот самый укус. Неужели на стороне Пожирателей смерти появились эти твари? Это абсурд. Но двойной абсурд в том, что нас, чистокровных, эта дрянь тоже укусила, — Регулус брезгливо поджал губы, глядя куда-то вдаль, мимо Ванессы.
Ванесса ощутила тяжесть в лёгких. Страх медленно, словно липкая плёнка, обволок её кожу. Николя теперь на стороне Волан-де-Морта? Или не Николя...
— Я докопаюсь до истины, — твердо произнес Блэк. — Маги всегда вели вражду с вампирами. Я не понимаю, как союз с ними вообще стал возможен.
Ванесса хотела было возразить, отговорить его, умолять не ввязываться в это опасное расследование, чтобы он ни в коем случае не узнал правду. Но она промолчала. Чего стоили её слова перед его холодной решимостью?
Регулус окинул невесту внимательным взглядом. Она снова опустила глаза в пол — привычка, которую он замечал за ней всё чаще. Видимо, его резкий тон напугал её. Его взор зацепился за книгу, которую она так старательно прижимала к себе. На обложке вокруг солнца медленно двигались планеты.
— Ты увлекаешься астрономией? — спросил он, и в его голосе промелькнула тень интереса, смягчившая холод.
Ванесса подняла на него взгляд, и уголки её губ невольно дрогнули в робкой улыбке.
— Скорее легендами. Это история из Древнего мира... согласно ей названия планетам даны в честь богов. Каждой планете, кроме Земли. Ведь по Земле ходят люди, она единственная лишена божественного имени, — Нотт аккуратно заправила за ухо прядь шоколадных волос, не сводя глаз с Регулуса.
— Да, я знаю эту легенду, — кивнул он, и его взгляд стал более задумчивым. — Она очень занимала меня в детстве. Настолько, что я прочел, пожалуй, всё о Венере. Именно она вызывала у меня наибольший интерес.
Ванесса улыбнулась уже смелее.
— Мне она тоже понравилась больше всего. Планета, названная в честь богини любви и красоты. Самая яркая на небосклоне.
— В Месопотамии её называли Иштар, — Регулус чуть склонил голову набок, и прядь черных волос упала ему на лоб. — Грозная богиня не только любви, но и войны. В Центральной Америке майя так боялись Венеры, что её появление на небе считали предзнаменованием бедствий. Они даже начинали ритуальные войны в дни, строго рассчитанные по её циклам.
Ванесса слушала его, затаив дыхание. Свет заходящего солнца подчеркивал острые скулы Блэка и глубину его серых глаз. Ей вдруг захотелось протянуть руку и убрать эту непослушную прядь с его лба, коснуться прохладной кожи, но она знала, что никогда не осмелится на такую близость.
— Ого... я не знала об этом, — честно призналась она, неловко отводя взгляд. Ей казалось, что она не знает и сотой доли того, что знает он.
— Но всё-таки это не отрицает красоты Венеры, — Регулус сделал шаг ближе, и его голос прозвучал совсем рядом. — Есть вещи, которые остаются прекрасными, несмотря на свои изъяны и пугающую историю.
Его глаза на мгновение «врезались» в её взгляд, заставляя сердце Ванессы пропустить удар и улыбнуться, согласно кивая.
***
Ледяной ветер, словно невидимый клинок, обдувал её лицо, подчеркивая безупречные, по-зимнему холодные аристократические черты. Адара медленно шла по двору Хогвартса, и её силуэт, окутанный серебристым сиянием полной луны, казался зыбким призраком. Волшебница плотнее закуталась в тяжелое пальто — этой ночью температура упала настолько, что дыхание вырывалось из груди маленькими облачками пара.
За последние несколько часов мысли в голове Адары переплелись в тугой, нераспутываемый узел. Она устала думать, устала сомневаться. Сейчас, ступая по промерзшей земле в сторону Запретного леса, она ощущала лишь странную, звенящую пустоту.
Когда она приблизилась к границе вековых деревьев, ветер взвыл с новой силой, словно раненый зверь, предупреждающий об опасности. Слизеринка остановилась и подняла взгляд к небу. Луна то и дело пряталась за тяжелыми, угольно-черными тучами, и лишь редкие искры звезд пробивались сквозь этот мрак, едва освещая путь.
Адара сунула руку в глубокий карман пальто и нащупала холодную рукоять серебристого кинжала. Обычно она использовала его на уроках Зельеварения, чтобы аккуратно нарезать ингредиенты, но сегодня у этого инструмента была иная цель. Пальцы едва заметно дрогнули, когда она покрепче сжала резную рукоять.
Она закрыла глаза. Веки казались свинцовыми от усталости. Очередной порыв ветра растрепал её темные кудри, бросая их в лицо. Решительным движением Адара коснулась кончиком лезвия своей ладони — узкой, аристократической, с неестественно бледной и мягкой кожей.
Собрав всю волю в кулак, она резко провела сталью по плоти.
Кожа мгновенно разошлась под острым клинком. В следующую секунду по ладони потекла густая, горячая красная жидкость. Адара почувствовала, как пальцы поврежденной руки мгновенно сковало холодом, а затем пришло онемение. Тяжелые капли крови начали медленно падать на землю Запретного леса, мгновенно впитываясь в черную почву.
Адаре показалось, что сама земля под её ногами вздрогнула, жадно принимая подношение. В этот миг тучи наконец разошлись, позволяя лунному свету залить поляну холодным блеском. Блэк сжала кулак, заставляя кровь литься с новой силой.
— Какое милосердие с вашей стороны, моя холодная мисс Блэк, — раздался вкрадчивый голос, возникший буквально из ниоткуда.
Адара даже не вздрогнула. Она лишь раздраженно закатила глаза и обернулась через плечо. Существо небрежно прислонившись к его корявому стволу. Длинный хвост демона лениво подергивался, задевая сухую траву, а глаза горели неестественным светом.
— Я надеюсь, этого тебе будет достаточно, — сквозь зубы процедила Адара, разжимая кулак и демонстрируя кровоточащую рану.
Демон лишь хихикнул, качнув острыми рогами, и его взгляд впился в красные пятна на земле.
Блэк свободной рукой достала из кармана волшебную палочку. Тихое, едва слышное заклинание сорвалось с её губ, и края разреза на ладони начали медленно стягиваться. Кожа срасталась неохотно, оставляя после себя тонкий, уродливый шрам.
— Пока да. Я свяжусь с тобой, когда проголодаюсь вновь, — демон осклабился в жуткой улыбке. — Ступай в замок, демоненок. На улице холодно, еще не хватало, чтобы ты заболела. Твое здоровье мне еще пригодится.
Адара шумно выдохнула, подавляя вспышку гнева, и спрятала кинжал обратно в карман. Она развернулась и, не оглядываясь, быстрыми шагами направилась в сторону замка. На душе было горько, но в то же время она чувствовала странное облегчение. Теперь она знала: Рабастан будет избавлен от своих кошмарных мучений. По крайней мере, на ближайшее время.
Адара не успела дойти в сторону массивных ворот замка, как тишина ночи была разорвана резким движением. Из густой тени выметнулась фигура. Прежде чем слизеринка успела потянуться к палочке или хотя бы вскрикнуть, чьи-то сильные пальцы мертвой хваткой впились в её плечи.
Девушка попыталась вывернуться, инстинктивно уходя в сторону, но противник был быстрее. С глухим звуком её прижали спиной к холодной каменной стене. От удара из легких вышибло воздух, а затылок обожгло холодом камня. Адара прищурилась, её серые глаза сверкнули ледяной сталью. Она уже была готова нанести ответный удар, вскинуть колено или вцепиться в лицо наглецу, но, сфокусировав взгляд, замерла.
Над ней, тяжело дыша, нависал её брат. Лицо Сириуса, обычно полное дерзкой усмешки, сейчас было искажено гримасой ярости. Его глаза, копия её собственных, смотрели на неё с тем же фамильным холодом Блэков, который он так ненавидел.
— Адара, какого черта?! — голос Сириуса не просто звучал громко, он резал ночной воздух, словно заточенный клинок.
— Это я должна спрашивать, какого черта ты творишь, Сириус! — шикнула Адара в ответ, изо всех сил дернув плечами, чтобы сбросить его руки. — Убери от меня свои руки!
Сириус медленно опустил руки, но не отступил ни на дюйм, продолжая блокировать ей путь своим телом. Его взгляд стал еще тяжелее, пронизывая её насквозь.
— Что ты только что делала, Адара? — его голос вибрировал от сдерживаемого рыка.
— Если ты за своими шалостями с Поттером окончательно растерял память, то напоминаю: я — староста. Филч пожаловался, что на заднем дворе бродит какая-то подозрительная тень. Я пошла проверить. Судя по тому, что я наткнулась на тебя, старик не ошибся, — ложь резко вырвалась с её уст.
Девушка скрестила руки на груди, демонстративно оглядывая брата с ног до головы, подмечая его растрепанные волосы и отсутствие мантии.
— Не смей мне врать! — буквально прорычал Сириус, делая шаг вперед. — Я видел тебя. Я видел, куда ты шла и что ты делала.
— А ты не смей мне приказывать, Сириус. Никогда, — Адара сделала шаг в сторону, пытаясь обойти его, но он снова преградил ей путь. — Ты сделал свой выбор в тот день, когда сбежал из дома. Ты сам вычеркнул меня из своей жизни. Так что ты не имеешь ни малейшего права устраивать мне допросы сейчас.
Сириус дернул щекой, челюсти были сжаты так сильно, что на скулах заиграли желваки. Его глаза сверкнули во мраке.
— Я не вычеркивал тебя, Адара! — его голос стал хриплым. — Ты знала, что я не смогу дышать в этой затхлой атмосфере «чистоты крови». Я не собираюсь следовать этим гнилым идеалам, как ты. Я никогда не буду таким, каким ты хочешь меня видеть. Я не Регулус, Адара. И не когда не стану таким!
Адара жадно втянула прохладный воздух, чувствуя, как внутри всё закипает от несправедливости его слов.
— Я никогда не хотела, чтобы ты был иным, Сириус, — слова вылетали изо рта короткими толчками. — Я принимала тебя любым, даже когда ты позорил фамилию, даже когда ты отворачивался от нас в Большом зале. Но ты... ты просто эгоист.
Она стиснула зубы до скрежета, чувствуя, как в носу начинает щипать от подступающих слез, которые она ни за что не позволила бы ему увидеть.
Сириус замер, словно это короткое «ты эгоист» ударило его под дых. Эти слова эхом пронеслось в его голове, оседая горьким пеплом на сердце.
— Значит, эгоист? — он вдруг схватил её за раненую руку, ту самую, которую она только что залечила. — Тогда ответь мне, зачем ты резала свою ладонь пять минут назад? Во что ты ввязалась?
Адара попыталась вырвать руку, но Сириус держал крепко.
— Становишься такой же сумасшедшей фанаткой черной магии, как они?
Звонкий хлопок пощечины смешался с очередным завыванием ветра. Сириус пошатнулся, его голова дернулась в сторону. Он медленно поднял ладонь к щеке, на которой под бледным лунным светом начал проступать багровый след от пальцев сестры. Парень широко распахнул глаза, глядя на неё в упор. В этом взгляде смешались шок, обида и какая-то первобытная горечь.
Адара резко, судорожно втянула воздух через нос. Её рука, только что совершившая удар, мелко дрожала. Она сама испугалась своего порыва. Действие произошло быстрее, чем разум успел выстроить барьер. Сглотнув тугой ком в горле, она выпрямилась, возвращая себе маску ледяного безразличия.
— Не смей... — её голос дрожал, но в нем была сталь. — Не смей называть меня сумасшедшей. Тебя больше нет в моей жизни, Сириус. Ты понятия не имеешь как я живу. И не имеешь вмешиваться в мою жизнь.
Эти слова ударили Сириуса больнее, чем физическая пощечина. Он замер, не в силах вздохнуть, ощущая, как между ними вырастает невидимая, но абсолютно непробиваемая стена из льда и крови.
Адара бросила на него последний взгляд, долгий, полный презрения и глубоко запрятанной боли, после чего резко развернулась. Она быстрым шагом скрылась в темноте замка, оставляя брата наедине с холодом ночи и пульсирующей болью на щеке.
Джеймс медленно стянул с себя мантию-невидимку, и его силуэт проявился в ночном мраке, словно проступив сквозь туман. Серебристая ткань беззвучно соскользнула с плеч, оставшись лежать на руке легким шелком. Поттер тяжело сглотнул, глядя на друга, чей взгляд застыл в одной точке — там, где всего минуту назад исчезла Адара. К несчастью, Джеймсу выпала участь невольного свидетеля всего разговора.
— Сириус, ты же знаешь характер своей сестры, — тихо произнес Джеймс, делая осторожный шаг вперед. Его голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас звучал приглушенно. — Она просто на взводе. Она остынет, обязательно простит тебя, и вы... вы еще поговорите. Вы наладите отношения, вот увидишь.
Сириус медленно поднял на него взгляд. Его серые глаза, обычно искрившиеся вызовом, сейчас казались светлее. Поттер мягко, немного виновато улыбнулся. Он всегда так делал, когда чувствовал, что слов поддержки недостаточно, чтобы унять чужую боль.
— Всё в порядке. Я знаю, — выдохнул Блэк, и его голос сорвался на полушепот. — Я просто за неё боюсь, Джей. Я не понимаю, во что она ввязалась. Меньше всего на свете я хочу, чтобы моя сестра превратилась в одну из этих... обезумевших приспешниц этого урода. Я люблю её, понимаешь? Всегда любил, несмотря на все наши ссоры. И я ужасно по ней скучаю.
Сириус отвел взгляд, стараясь скрыть нахлынувшие чувства. Перед лучшим другом он мог быть собой, мог не носить маску высокомерного бунтаря, но старые привычки всё еще давали о себе знать.
— Ты скучаешь по дому, Сириус? — негромко спросил Джеймс, поправляя очки на переносице.
— Наверное, — Блэк горько усмехнулся. — Неужели это не кажется тебе глупым? До тошноты глупо скучать по месту, от которого ты сам отказался, которое ненавидел всей душой. Но вопреки всему... у меня была семья. Я люблю их. Но я ненавижу те нравы, которыми пропитан каждый кирпич в том доме. Если бы у меня был выбор, Джей, я бы никогда не бросил их. Я просто бежал от этой удушающей тьмы, в которой нам приходилось дышать.
Блэк закинул голову назад, глядя в черное небо. Из его легких вырвался пар, который облаком осел в холодном ночном воздухе.
Джеймс смотрел на него и понимал, что никогда не сможет до конца прочувствовать эту боль, как бы ни старался. Семья Поттеров отказалась от фанатизма чистокровных еще задолго до его рождения. Джеймс не знал, через что пришлось пройти его отцу, когда тот выбирал иную жизнь. Мистер Поттер сделал всё, чтобы его сын никогда не почувствовал, как собственный дом может «душить». Для Джеймса слово «дом» всегда пахло маминым вишневым пирогом, ассоциировалось с теплым светом камина и громким смехом.
Сириус внезапно ощутил, как крепкие, теплые руки друга обхватили его в объятии. Это было похоже на спасательный круг, брошенный в ледяную воду. Блэк вцепился в плечи Джеймса, чувствуя, как внутри всё дрожит. Духовный брат. Регулус всегда будет его младшим братом по крови, но Джеймс стал тем, кто выбрал его сам. Близким человеком, который всегда давал именно то, в чем Сириус нуждался в моменты отчаяния.
Сириус опустил голову на плечо друга. Коричневая кожаная куртка Джеймса, как обычно, пахла чем-то сладким. Поттер был ниже Сириуса, поэтому ему пришлось немного сгорбиться, чтобы найти опору.
— Твоя сестра и семья всё равно любят тебя, Сириус, — сказал Джеймс, чуть отстранившись, но по-прежнему крепко держа друга за плечи. — В каждой семье любят друг друга, просто у некоторых эта любовь порой принимает странные формы. Ты сможешь всё исправить, если действительно захочешь.
— Я не могу, Джей, — выдохнул Сириус, качая головой. — Пока не могу.
— Когда-нибудь обязательно сможешь, — мягко улыбнулся Поттер, и в его голосе было столько веры, что Сириус невольно кивнул.
Он соглашался с другом, надеясь, что когда-то действительно наступит день, когда он сможет вернуть то, что кажется безвозвратно потерянным. А еще он был бесконечно благодарен Джеймсу за то, что тот просто был рядом и нашел нужные слова. Но если бы Сириус произнес это «спасибо» вслух, Джеймс наверняка бы в шутку стукнул его по затылку. Ведь настоящие друзья не благодарят за поддержку. И кто вообще придумал это глупое правило?