20 глава
Тень густой листвы укрывала Ванессу своими прохладными объятиями, спасая от солнца. Волны шоколадных волос тяжелым шелком рассыпались по её открытым плечам. Рукава мягкого свитера молочного оттенка небрежно спустились вниз, обнажая хрупкие ключицы. На коленях, поверх ткани длинной юбки, покоилась книга, в которую Ванесса вчитывалась с жадным интересом. Это были «Тонкости звездного неба» — экземпляр, который ей посоветовал Регулус. Сложно было сказать, действительно ли сухие факты о созвездиях так захватывали её разум, или же истинный интерес подогревался лишь тем фактом, что книгу в её руки вложил именно Регулус.
Знакомо ли вам то особенное, липкое чувство одиночества? Это не та пустота, когда вокруг никого нет. Это нечто иное: когда ты окружен людьми, когда в коридорах Хогвартса кипит жизнь, но в твоей груди всё равно тлеет крошечный, ядовитый огонек, заставляющий сердце сжиматься в тисках. Одиночество медленно поедает тебя изнутри, с каждым днем дышать становится всё труднее, а легкие словно уменьшаются в объеме, не давая сделать полноценный вдох. Это чувство заставляет тебя становиться еще тише, еще незаметнее, пока ты окончательно не сливаешься с серыми стенами замка. Именно это глухое отчаяние окутывало тонкую натуру мисс Ванессы Нотт.
Возможно, виной тому было затянувшееся молчание родителей. За всё время учебы она не получила ни единого письма из дома. Отношения в семье Нотт всегда были непосильной ношей для её робкой, ранимой души. Ванесса с самого детства знала, что она не тот ребенок, которого ждали. Мистер Нотт жаждал наследника, продолжателя рода, и никогда не считал нужным скрывать своего разочарования. Он редко вмешивался в её воспитание, предпочитая одарять дочь лишь холодным, ледяным презрением. Это презрение тяготило её, ложилось камнем на плечи, и по ночам тихие слезы неизменно мочили подушку.
Матери в жизни Ванессы было гораздо больше, но это присутствие не приносило утешения. Миссис Нотт выливала на дочь всю свою горечь и злость за то, что не смогла угодить мужу. Родить дочь вместо сына в их кругах считалось едва ли не позором. И что было еще более гнусно: после появления Ванессы все попытки матери выносить другого ребенка заканчивались трагедиями. Выкидыш за выкидышем, пока губы мистера Нотта не застыли в брезгливой гримасе при виде собственной жены.
«Не смогла родить сына — не заслуживаешь статуса достойной женщины». Миссис Нотт ненавидела это чувство на светских мероприятиях, глядя на своих сестер, чьи сыновья уже вовсю демонстрировали магические успехи. Всю эту накопленную ярость она перекладывала на плечи дочери. Мать не умела кричать. Она считала это дурным тоном, признаком низости, но её многодневное молчание было для Ванессы хуже любых криков.
Ванесса всю жизнь отчаянно пыталась заслужить хотя бы кропицу одобрения, хоть одну скупую похвалу. Но, к сожалению, она не блистала в свете — слишком скромная, слишком тихая. Она не была лучшей на курсе, хотя глупой её назвать никто бы не осмелился. Она не была идеально красивой, о чем мать не забывала напоминать при каждом удобном случае. Ванессу, по мнению родителей, попросту не за что было хвалить.
Она и не заметила, как предательская влага скопилась в уголках глаз. Слабость. Она ненавидела себя за эту черту каждый день. Крошечная слезинка сорвалась с ресниц и упала прямо на раскрытую страницу, оставляя на пожелтевшей бумаге расплывающееся пятно. Ванесса шмыгнула носом, и тут же мысленно обругала себя: «Отвратительная манера, совершенно не подобающая леди».
— Привет, charmante (очаровашка).
Тень Сириуса нависла над ней так внезапно, словно он соткался из самого воздуха. Ванесса часто заморгала, пытаясь скрыть следы своей минутной слабости. Блэк, не дожидаясь приглашения, уселся рядом на её клетчатый плед. Его острый взгляд скользнул по её лицу. Ванесса стыдливо опустила голову, прячась за завесой волос.
— Ты плачешь, charmante, — произнес он. Это не было вопросом, скорее, констатацией факта. — Кажется, ты хочешь, чтобы я научился, как правильно утешать дам? Напрасно, Ванесса, у меня это выходит паршиво.
Он усмехнулся — той самой привычной, дерзкой и слегка высокомерной усмешкой, которая была его визитной карточкой. Ванесса невольно улыбнулась в ответ, уголки её губ дрогнули. Она быстро смахнула остатки слез подушечками пальцев.
— Привет, Сириус. Прости... Я просто читаю очень грустную главу, — соврала она, поспешно захлопывая книгу, чтобы он не увидел мокрый след на странице.
Сириус окинул её изучающим взглядом, а затем откинулся назад, прижавшись затылком к шершавой коре дерева, и уставился в бесконечное ясное небо.
— Плохо врешь. Никогда не находил в астрономии ничего настолько душещипательного, — Блэк пожал плечами и прикрыл глаза, подставляя лицо солнцу. — Но я сделаю вид, что поверил тебе. Сам терпеть не могу, когда меня начинают допрашивать.
Ванесса почувствовала, как густой румянец заливает её щеки. Осознание того, насколько неумелой была её ложь, жгло не хуже солнечных лучей.
— Но если вдруг тебя кто-то обидит только скажи. Я набью лицо любому, будь то заносчивый семикурсник или даже мой дорогой младший братишка, — Сириус слегка наклонил голову, лукаво подмигивая Ванессе. Его тон был шутливым, но в глубине серых глаз промелькнуло нечто серьезное.
Ванесса невольно улыбнулась, и тихий, искренний смех сорвался с её губ, на мгновение прогоняя остатки печали.
— До сих пор не понимаю, за какие такие заслуги Регулусу досталась такая невеста, как ты, — продолжал Блэк, вальяжно потянувшись. — Но больше всего меня поражает ирония судьбы: изначально-то ты предназначалась мне. Я всегда подозревал, что матушка выделяет меня среди детей, но чтобы настолько... — он усмехнулся собственной дерзости.
Ванесса мгновенно вспыхнула. Густой румянец залил её щеки. Она поспешно отвела взгляд, не зная, куда деться от этого прямого признания.
— Ты преувеличиваешь, Сириус, — прошептала она, стараясь придать голосу твердость. — Регулус, вероятно, желал бы видеть рядом с собой иную девушку. Кого-то более статного, властного... подобно вашей сестре.
Нотт медленно скользнула кончиками пальцев по клетчатому узору пледа, ощущая его приятную шершавость.
— Малыш Редж ни за что бы не выдержал такую фурию, как наша милая сестричка, — фыркнул Сириус. — Ты идеальный вариант для него, Ванесса. И я говорю это без капли издевки. В тебе есть тот свет, которого ему не хватает.
Озорной солнечный луч, пробившийся сквозь листву, намеренно лег на лицо Блэка, заставляя его смешно поморщиться и прищуриться.
— Я могу задать тебе вопрос? — тихо, почти одними губами спросила Ванесса.
Легкий ветерок подхватил прядь её шоколадных волос, заставляя их плавно танцевать у самого лица.
— Валяй, charmante.
— Как ты смог... уйти из дома, Сириус? — она запнулась, испугавшись собственной смелости. — Прости, вопрос явно не из удачных. Но неужели тебе совсем не было страшно?
Блэк, собиравшийся что-то ответить, вдруг замер. Его лицо на миг утратило маску беззаботности. Он замолчал, устремив взгляд куда-то сквозь кроны деревьев.
Страх? Наверное, это было последнее, что он ощущал в ту ночь. В голове пульсировала ярость, в груди жгла обида, а на плечах лежала неподъемная тяжесть собственного выбора. Страх пришел гораздо позже. Он явился тихим шепотом в темноте, оставляя липкий след на душе. Страх от осознания того, что мосты сожжены. Страх перед безвозвратностью потери.
— Я слишком импульсивен, Ванесса, — наконец произнес он, и голос его стал глубже. — Наверное, я просто хотел что-то доказать им. Или самому себе. В тот момент страха не было. Знаешь, говорят, что каждый родитель любит своего ребенка, несмотря ни на что. Но в тот день... я словно сам отказался от этой любви. Или она отказалась от меня?
Он повернулся к девушке, которая слушала его с таким искренним состраданием, что Сириусу на мгновение стало не по себе.
— Любовь часто разрушает, — тихо отозвалась Ванесса. — Не знаю, насколько верна эта мысль, но её высказывал один французский поэт. Мы становимся уязвимыми, когда любим.
— Мы все совершаем ошибки, — подхватил Сириус, горько усмехнувшись. — Можно совершить тысячи ошибок, когда любишь человека. И ни одной – если он тебе безразличен.
Ванесса вдруг замерла. Эти слова эхом отозвались в её мыслях. Либо её родители совершили катастрофическое количество ошибок в её воспитании... либо самой большой ошибкой в их жизни была она сама.
— Ты считаешь свой побег... ошибкой? — голос слизеринки дрогнул, а карамельная кожа внезапно покрылась мелкими мурашками от пробежавшего холодка.
— Возможно, — честно признался Сириус, закрывая глаза.
Родовое поместье Блэк, 1965 год.
Ступни Вальбурги Блэк медленно и почти бесшумно скользили по холодному паркету коридоров Гриммо, 12. Икры обдавало сквозняком, вызывая мелкую дрожь, но эта прохлада была ей даже приятна после душного вечера. Мрак, царивший в доме, не пугал её. Он словно обволакивал, создавая иллюзию уединения.
Она мягко толкнула дверь в детскую. Та, вопреки ожиданиям, отозвалась коротким, жалобным скрипом. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, серебристыми полосами ложился на пол, указывая путь к кровати. Вальбурга замерла.
Сын и дочь, лежали вместе, тесно прижавшись друг к другу и уткнувшись носами в мягкие подушки. Сколько бы раз они ни получали выговоры за это «неподобающее проказничество», миссис Блэк знала: ночью она всё равно застанет их именно так. Суровая маска на её лице медленно растаяла, уступая место чему-то непривычно мягкому.
Она прошла внутрь комнаты и опустилась на колени подле кровати. Маленький Сириус лежал не укрытый. Он по-мужски отдал всё одеяло сестре, которая уютно запуталась в нем, как в коконе. Вальбурга протянула руку и аккуратно коснулась тонкими пальцами его черных, вечно спутанных кудрей.
— Матушка... — едва слышно прошептал Сириус, приоткрывая один глаз. — Ты ведь не будешь ругаться, что Ада снова здесь? Она так внимательно слушала мою легенду о созвездии Большого Пса, что сама не заметила, как уснула...
Вальбурга улыбнулась. В густой тени, скрывавшей её лицо, эта улыбка осталась незамеченной для сына, но её тепло чувствовалось в воздухе.
— Не буду, Сириус, — ответила она. Её привычно стальной, звонкий голос сейчас обрел нежные, воркующие нотки.
Мальчик хитро улыбнулся и снова смежил веки, доверчиво подставляя лоб под ладонь матери, желая, чтобы она продолжала перебирать его волосы.
— Тебе не холодно, милый? — спросила она.
— Терпимо. Я же мужчина, мама. Ада не должна замерзнуть, — пробормотал Сириус, подтягивая колени к груди.
Миссис Блэк тихо рассмеялась, пряча смех в складках своего халата. Её рука скользнула по краю одеяла, осторожно перетягивая его часть на сына, чтобы укрыть детей вместе. Сириус тут же ухватился за край ткани, согревая озябшие ладошки.
— Надеюсь, когда я вырасту, моя жена будет такой же красивой, как ты, Матушка... — голос мальчика становился всё тише, превращаясь в сонное, сладкое мурчание, пока он окончательно не погрузился в мир грез.
Миссис Блэк медленно склонилась над кроватью, оставляя невесомый поцелуй на теплой, разрумянившейся во сне щеке сына. Сириус сонно хихикнул, не открывая глаз, и Вальбурга невольно улыбнулась — так искренне и открыто, как позволяла себе лишь в стенах этой комнаты, под покровом ночи.
— Обязательно будет, мой мальчик. Самая красивая и самая достойная, — прошептала она.
***
Гостиную Слизерина заливал мягкий, призрачный свет, исходящий от камина и толщи воды Черного озера за панорамными окнами. Аврора сидела на диване гостиной уже час... или два? Она сбилась со счета. На круглом журнальном столике из темного дерева лежала стопка книг, которые она перебирала всю последнюю неделю.
Глаза резало от усталости, а строчки то и дело расплывались перед взором. Малфои всегда славились своим упрямством, и Аврора не была исключением. Если она ставила перед собой цель, то шла к ней до конца. Но анимагия... эта область магии поддавалась ей с трудом. Информации в школьной библиотеке было катастрофически мало. Крупицы полезных сведений приходилось собирать буквально по обрывкам старых свитков и завуалированным намекам в учебниках по высшей трансфигурации.
Книга, покоившееся на её коленях, казалась почти неподъемным грузом. К сожалению, её вес не соответствовал ценности содержания. Сотни страниц были посвящены тому, как волшебники лишались рассудка в процессе превращения, и лишь пара абзацев описывала саму суть процесса. Аврору не пугало безумие, её приводило в бешенство собственное бессилие и отсутствие нужных знаний.
С Сириусом они не разговаривали с того самого дня. И этот факт раздражал её куда сильнее, чем скудная библиотека Хогвартса. Блэк снова начал вести себя так, будто её вовсе не существовало. Он игнорировал её в коридорах, проводя всё свободное время в компании Мародеров или, что бесило больше всего, в окружении однокурсниц. Это уже не вызывало у Авроры привычной грусти. Внутри неё закипало холодное раздражение и желание сначала придушить этого кретина, а потом... Мерлин, а потом зацеловать до потери пульса.
Она мысленно выругалась. Порой Авроре казалось, что её сердце — это самый дефектный орган в организме, который напрочь перечеркивает её образ «ледяной принцессы». Как иначе объяснить то, что в школьных сплетнях она теперь играла роль не «единственной подруги Мародеров», а очередной «игрушки Сириуса Блэка»? Малфой никогда не опустится до такого уровня. Она – чистокровная волшебница, и гордость в её венах текла вперемешку с магией. Никто и никогда не сделает её своей куклой, как бы предательски быстро ни билось сердце при виде его наглой ухмылки.
— Привет. Позволишь присесть?
Аврора вздрогнула, вырываясь из бездны своих мыслей. Она осознала, что уже несколько минут невидящим взором смотрит в одну точку на странице, не воспринимая ни слова. Подняв взгляд, она столкнулась с высокой фигурой семикурсника. Это был Асмодей Мальсибер.
Малфой видела его сотни раз: в Большом зале, в коридорах и на светских приемах, организованных её отцом. Однако за все годы они едва ли обменялись парой фраз. Тем не менее, девушка едва заметно кивнула, позволяя ему опуститься на соседнее кресло.
— Асмодей Мальсибер. Вряд ли ты помнишь мое имя, мы никогда особо не общались, — произнес он, бросая на неё внимательный взгляд болотистых глаз. Его волосы были зачесаны назад, а в манерах сквозила уверенность, но вовсе не наглая.
— Помню. У меня отличная память, Асмодей, — ответила девушка, намеренно подчеркивая его имя. — Аврора Малфой, если вдруг твоя память окажется короче моей.
Она закрыла книгу на коленях. Сегодня информация всё равно упорно не желала лезть в голову. Асмодей криво, почти понимающе усмехнулся.
— Память меня и вправду стала подводить в последнее время, — мягко заметил он. — Но твое имя не забыл. Не сочти за бестактность, но я заметил, что ты сидишь здесь четвертый час в окружении книг по анимагии. Серьезно увлекаешься?
Аврора вздохнула и положила тяжелый том поверх остальной стопки.
— Вроде того. Но в этих книгах нет и половины того, что мне действительно нужно.
— И не будет, — Асмодей пожал широкими плечами, откидываясь на спинку кресла. — В школьной библиотеке такие знания под запретом или жестко цензурируются. Моя мать была анимагом. И если тебе действительно нужна правда о трансформации, я мог бы что-то рассказать.
Аврора вскинула брови, глядя на него из-под пушистых ресниц. Была?
— Да, была, — ответил семикурсник, словно прочитав невысказанный вопрос в её глазах. — Моя мать была одаренной целительницей и часто использовала свою анимагическую форму в практике. Она знала о превращениях гораздо больше, чем пишут в учебниках. Её не так давно убили.
Парень тяжело сглотнул, на мгновение отведя взгляд к высокому потолку гостиной, где танцевали тени.
— Сочувствую, — искренне, без тени привычного холода отозвалась Аврора. — Моя мама тоже умерла. Мне было одиннадцать. Но... я не могу сказать, что эта смерть стала для меня внезапным ударом. Сколько я себя помню, она всегда лежала в больнице.
— Она провела в Мунго около десяти лет? — Асмодей резко обернулся к ней, в его глазах вспыхнул странный интерес.
Аврора кивнула. Это казалось ей обыденным, частью её детства — стерильные палаты и бледное лицо матери.
— Это очень долгий срок для обычной болезни, — задумчиво произнес Мальсибер. — Ты знаешь, чем именно она была больна? Каков был диагноз?
Малфой вдруг замолчала. Странное чувство пустоты кольнуло грудь. А ведь она действительно не знала. Почему она никогда не спрашивала? Почему отец всегда уходил от точного ответа, ссылаясь на «хрупкое здоровье»?
— Прости, наверное, это был слишком личный вопрос, — мягко прервал тишину Асмодей, заметив её замешательство. — Порой я бываю излишне прямолинеен.
— Так что насчет анимагии? — Аврора вскинула подбородок, стараясь, чтобы её голос звучал максимально деловито, несмотря на усталость.
Мальсибер дернул уголком губ.
— А что именно ты хочешь знать, Аврора? — парень вальяжно откинулся на спинку дивана. Его взгляд, подернутый легкой дымкой усталости, медленно скользил по её лицу.
— Всё. Но прежде всего, как именно совершить первое превращение.
На секунду в гостиной повисла густая тишина. Её прерывало лишь мерное потрескивание дров в камине да отдаленный гул воды за стеклом. Аврора только сейчас осознала, что они остались совершенно одни. Стрелки часов давно перешагнули за полночь, и остальные слизеринцы разошлись по спальням.
— Ты хочешь стать анимагом? — спросил Асмодей, на мгновение прикрыв веки, словно взвешивая последствия своих слов.
— Возможно. Но раз уж ты сам вызвался помочь, то не задавай лишних вопросов, — отрезала Малфой, возвращая на лицо привычную маску холодной отстраненности.
Мальсибер глухо хмыкнул, и в этом звуке послышалось нечто похожее на уважение.
— Уговор. Но могу ли я в таком случае попросить тебя об ответной услуге?
Аврора заинтересованно обернулась к нему, слегка прищурив глаза. В мире чистокровных ничто не давалось даром, и она была готова к торгу.
— Слушаю.
— Сходи со мной в Хогсмид на ближайших выходных, — произнес он просто, без тени заигрывания. — И не думай, что весь этот разговор был затеян ради приглашения. Просто... недавно умер мой лучший друг, а второй стал меня избегать по неясным причинам. Мне чертовски скучно, а ты кажешься интересным собеседником.
Аврора на мгновение задумалась. Что скажет на это Сириус? Впрочем, какая разница? Его, кажется, совершенно не заботило, что она думает о его бесконечных прогулках с новыми «подружками».
— Хорошо, я согласна. Заодно там ты и расскажешь мне подробнее про анимагию, — Аврора поднялась на ноги, поправляя складки своей светлой юбки.
Она подхватила тяжелую стопку книг, вцепившись пальцами в корешки. Вес был приличным, но Малфой даже видом не подала, что ей тяжело, продолжая держать спину идеально ровно.
— Позволь, я помогу, — Мальсибер тут же вскочил, делая шаг к ней.
— Это лишнее, — сухо отозвалась Аврора и быстро развернулась, чтобы парень не успел перехватить ношу в порыве чрезмерной вежливости. — Доброй ночи, Асмодей.
— Спокойных снов, Аврора, — донеслось ей в спину.
Парень еще долго смотрел ей вслед, провожая взглядом её белоснежные локоны, струящиеся по плечам, словно расплавленное серебро.
Аврора направилась в сторону женских спален, и стук её каблуков гулким эхом отражался от каменных ступеней. Она размышляла о том, во что снова ввязывается. Репутация Асмодея Мальсибера была далека от идеала. Его часто судили по дружбе с Лиамом Яксли, известным своим скверным характером. Сам Асмодей казался натурой более тихой, но, по слухам, порой бывал пугающе резким. Впрочем, сплетням в Хогвартсе верить нельзя, и именно поэтому Аврора решила рискнуть.
— Привет.
Девушка подняла голову, и на её лице тут же расцвела мягкая, привычная улыбка.
— Привет, Регулус.
Младший Блэк, словно только и ждавший её появления, тут же шагнул навстречу и ловко выхватил книги из её рук. Аврора не стала сопротивляться.
— Не стоило, Редж, я бы донесла сама, — тихо произнесла она. — Но позволь узнать, что ты делаешь в такой час около женских спален?
Она склонила голову набок, и её глаза блеснули в полумраке коридора. Регулус покрепче перехватил книги, но вовсе не из-за их тяжести. Он не сводил пристального взгляда с её лица. Они не общались по-настоящему уже достаточное количество.
— Ванесса приболела. Было бы дурным тоном не спросить о её самочувствии, — Регулус пожал плечами, но его голос выдавал волнение.
Аврора вдруг поймала себя на мысли, как сильно он изменился за последнее время. Регулус заметно подрос, скулы стали четче, а голос обрел новые, более глубокие и хриплые ноты. Сходство с Сириусом стало ещё более выраженным.
— Ты стала избегать меня, Аврора? — прямо спросил он, и этот вопрос заставил её замереть.
Малфой ощутила, как в горле встал комок. Был ли Регулус прав? Да. Считала ли она, что поступает правильно, отдаляясь от него, чтобы не давать ложных надежд? Тоже да.
— Брось, Редж. Я просто по уши погрязла в учебе. Не принимай на свой счет, — её улыбка стала немного нервной, а уголки губ предательски дрогнули.
Блэк тяжело вздохнул, скользнув взглядом по стене, увитой тенями.
— Я ненавижу ложь, Аврора, и ты это прекрасно знаешь. Неужели я тебя чем-то обидел? Только скажи, я приму свою вину. Я понимаю, что компания Сириуса тебе интереснее, но всё же...
Авроре стало тошно от самой себя. Она сама презирала ложь, но сейчас правда была слишком болезненной. Она видела этот огонек в его глазах. Тот самый, который загорался каждый раз, когда она оказывалась рядом.
— Ты ничем не обидел меня, — она ласково положила ладонь на его плечо, чувствуя под пальцами плотную ткань школьной мантии. — И компания Сириуса мне вовсе не дороже твоей.
— Тогда объясни мне, в чем проблема? — его голос зазвучал требовательно, почти отчаянно. — Ты ведь знаешь, как я люблю тебя, Аврора.
Малфой ощутила, словно острый кинжал медленно вонзили в её сердце, заставляя его болезненно сжаться. Она знала, чувствовала эту безмолвную, преданную любовь младшего Блэка. Видела, как он тянулся к ней, как его колючий взгляд становился мягче, когда она оказывалась рядом. Но никогда раньше он не облекал это чувство в слова. Это признание прозвучало как приговор – и для него, и для их дружбы.
Аврора вдруг ощутила желание обнять Регулуса. Нет, не из ответной страсти. Она любила его, но эта любовь была лишена огня. Она любила его как младшего брата, как талантливого, но глубоко одинокого юношу, чья душа казалась ей навечно родной. Возможно, её привязанность была даже сильнее его влюбленности, ведь первая любовь — это всегда лишь яркая вспышка, оставляющая после себя скрежет на сердце и пепел воспоминаний.
— Не нужно, Регулус, пожалуйста... — прошептала она, прикусив губу и отводя взгляд.
Серые глаза парня, так похожие на глаза Сириуса, но полные совсем иной боли, буквально впивались в её лицо.
— Я люблю тебя больше, чем Сириус, ты же это знаешь, — его голос дрогнул, в нем слышалось отчаяние. — Почему ты всегда выбираешь его?
Слова Регулуса резали без ножа. Ей было невыносимо жаль его, и осознание того, какую рану она сейчас нанесет, заставляло холодную дрожь пробегать по телу. Он был прав: его любовь была чище, стабильнее и, возможно, глубже. Но сердцу нельзя было приказать.
— Проблема не в Сириусе. Ты только что вышел от своей невесты и признаешься в любви мне. Это... это неправильно. Я люблю тебя, возможно, даже больше, чем ты думаешь, но другой любовью. Ты для меня как младший брат, понимаешь?
Блэк ощутил подступающую к горлу тошноту. Это было унизительно, услышать именно эти слова. «Младший брат» — клеймо, которое навсегда вычеркивало его из её жизни как мужчину.
— Мы не рождены друг для друга, Регулус. Не для той любви, которой хочешь ты. У тебя чудесная невеста, не разбивай ей сердце так же, как я сейчас разбиваю твое.
Аврора осторожно, но настойчиво забрала книги из его рук, заставляя парня разжать побелевшие костяшки пальцев. Он замолчал. На его лицо, словно по щелчку, легла непроницаемая холодная маска — единственная защита, которую знали Блэки, чтобы скрыть бурю в груди.
— Прости меня, Редж. Так будет лучше для тебя, поверь, — Малфой быстро потянулась к нему, оставляя невесомый поцелуй на его щеке.
В этот раз её губы показались Регулусу непривычно холодными, почти ледяными. Девушка стремительно направилась к своим покоям. Регулус остался стоять в пустом коридоре, чувствуя такую смесь ярости и пустоты, что ему захотелось вырвать собственное сердце. Он ненавидел свою слабость. Ненавидел быть «маленьким мальчиком».
В уголках глаз предательски блеснула влага, которую он не позволял себе даже в глубоком детстве. Регулус быстро сморгнул, стирая слезы, и заставил себя дышать ровно.
Днями позже.
Март в этом году выдался непривычно ласковым. Барти искренне наслаждался теплом, щурясь на солнце, словно довольный кот. Он терпеть не мог промозглую зиму, когда приходилось кутаться в тяжелые мантии. Ему всегда казалось нелепым, что маги, способные согреться парой заклинаний, продолжают носить громоздкую одежду. Впрочем, это было лишь необходимостью не выделяться среди маглов.
Солнечные лучи красиво переплетались в его каштановых волосах, подсвечивая непослушные пряди. Барти был объективно симпатичен, хотя его красота была резкой и немного дерзкой. Выразительные темно-карие глаза, грубые черты лица и вечный сарказм на губах – всё это составляло его особый шарм. Он знал о своей привлекательности, и проблем с самооценкой у него явно не наблюдалось.
Крауч лежал на пледе, который они с Регулусом расстелили под сенью старого дуба. Молодая трава уже источала тот самый сладковатый аромат весны, который кружил голову. Барти подставил лицо солнцу, в то время как Регулус, не разделявший его восторга, сидел в глубокой тени дерева, не отрываясь от книги.
За годы их дружбы Барти усвоил: если Блэк читает запоем, значит, он пытается от чего-то сбежать. Регулус всегда спасался двумя способами — изнурительными тренировками по квиддичу или полным погружением в литературу. Судя по тому, как часто он переворачивал страницы, сегодня «побег» был особенно отчаянным.
К слову, на сегодняшней тренировке Регулус был непривычно агрессивен и полностью поглощен игрой. После трагической смерти Лиама Яксли в команде Слизерина освободилось место, на которое решил претендовать Барти. Крауч обладал отменной реакцией и азартом, так что теперь он официально стал частью спортивной жизни школы.
— Рег, вот скажи, ты когда-нибудь по-настоящему влюблялся? — Барти лениво перевернулся на живот, опираясь на локти и внимательно глядя на друга. — Мы никогда не философствовали на эту тему.
Регулус неестественно дернул плечом, словно этот вопрос задел оголенный нерв. Он тут же закрыл книгу, отложив её на край пледа, и медленно скрестил руки на груди, словно защищаясь.
— Ты действительно хочешь поговорить об этом сейчас? — Блэк прищурился. Барти кивнул, склонив голову набок. — Ладно. Только не нужно шутить о том, что ты в это не веришь, потому что у меня якобы «каменное сердце».
— Эй, я начинаю думать, что ты перестал любить мой изысканный сарказм! — притворно обиделся Крауч.
— Я его никогда и не любил, — сухо бросил Регулус, но в уголках его губ промелькнула тень улыбки.
— Наглец, — Барти цокнул языком, а затем его голос стал серьезнее. — Это была Аврора? Я замечал, что ты с ней подозрительно снисходителен. Думал, у вас просто какая-то особая «душевная близость», или как там это называют в заумных романах? — Крауч обвел взглядом поляну, где вдалеке весело смеялись другие ученики.
— Нет, возможно, это самое глупое, что случалось в моей жизни, но я и вправду любил её, — голос Регулуса стал тише, а взгляд тяжелее. — Не знаю, в какой именно момент это произошло. Мне всегда нравилась её утонченность, её ледяная грация. Мне нравилось, что она... принадлежала нам двоим.
Регулус резко смолк. Его глаза потемнели, превратившись в два глубоких омута. Барти резко обернулся на друга. Краучу не нужно было лишних слов, он и так всё понял.
— А потом? Она перестала принадлежать тебе? — негромко спросил Барти.
— Вроде того, — нехотя пробурчал Блэк, отворачиваясь к тени деревьев. — Сириус выиграл. В очередной раз.
Барти заметил, как у друга напряглись плечи и как заходили желваки на бледном лице. Он решил промолчать, в такие моменты слова сочувствия звучат как издевательство.
Чтобы разрядить обстановку, Регулус первым нарушил тишину:
— А ты? Неужели ты всерьез увлекся Пандорой?
Барти улыбнулся, и теплые мартовские лучи эффектно подсветили его лицо.
— Может быть, — хмыкнул он, прищурившись. — Но пока я испытывал чувство влюбленности лишь однажды... ну, или мне так кажется.
Крауч приподнялся на локтях, погружаясь в воспоминания.
— Мне было двенадцать. К нам на Рождественские каникулы приехала какая-то дальняя родственница по маминой линии. На самом деле, они почти не общались, но эта женщина напросилась в гости, будучи проездом в Лондоне. Она была с дочкой. Наглая девчонка с огромными зелеными глазами и двумя рыжими косичками. Она была старше меня на несколько лет и постоянно меня задирала, — Барти усмехнулся своим мыслям. — Черт знает, что меня в ней привлекло, но с каждым днем я всё сильнее хотел, чтобы она замечала меня, трогала, даже если это был просто щелчок по носу. Каждое утро за завтраком я украдкой наблюдал за ней. Она обожала тосты с сыром. Представляешь? Как вообще можно есть тосты без варенья?
Регулус негромко рассмеялся. Сам-то он, в отличие от Барти, никогда не понимал страсти друга к сладкому джему на хлебе.
— У неё был потрясающий, звонкий смех. Знаешь, такой, что когда слышишь его –сам начинаешь улыбаться без причины. Она постоянно трепала меня по волосам, просто потому что знала: меня это бесит. Они пробыли у нас две недели. Её матушка искала ей выгодного жениха по всей Европе. В последний вечер она зашла ко мне в комнату. Она была не такой, как обычно. Я спросил, что случилось, но вместо ответа она просто быстро поцеловала меня в губы и убежала. Я больше никогда её не видел. Хотя недавно они прислали приглашение на её свадьбу, но мама отказалась ехать.
Регулус искренне улыбнулся. Такая открытая улыбка редко появлялась на его строгом аристократическом лице.
— И как же её звали?
— Анна. Они родом из России. Она училась в Колдовстворце.
— Похоже, ты тоже запал в её загадочную русскую душу, — подмигнул Регулус.
Крауч рассмеялся, откидываясь на спину.
— Может быть. Но вряд ли она умоляла свою мать о новой встрече так, как это делал я. Помню, я слег с жуткой температурой сразу после их отъезда. В бреду звал Анну, просил маму отвезти меня к ней... Мама просто гладила меня по голове с такой грустной улыбкой и ничего не отвечала.
— Наверное, поэтому миссис Крауч и отказалась ехать на свадьбу, — заметил Регулус. — Не хотела бередить твои старые раны.
— Я тоже так думаю, — кивнул Барти. — С Пандорой у меня всё иначе. Я не боюсь смотреть ей в глаза, не краснею, когда она проходит мимо. Наверное, потому что первая любовь — это уникальное, ни на что не похожее чувство. Оно оставляет след, который невозможно стереть, но и повторить его тоже нельзя.
— Но Пандора тебе всё равно нравится? — Регулус с любопытством посмотрел на друга.
— Да, Дора замечательная, Рег. Она напоминает мне луч солнца, — Барти мечтательно прикрыл глаза, подставляя лицо теплу. — А ты же знаешь, как сильно я люблю свет, несмотря на всю нашу «темную» репутацию.
Блэк невольно улыбнулся. Было что-то трогательное в том, как этот обычно циничный и резкий парень сейчас буквально светился. Регулус молча наблюдал, как Барти картинно вытянул шею, стараясь поймать каждый миллиметр мартовского тепла.
— Знаю, Барти, — тихо произнес Регулус, вновь возвращаясь к своей книге, хотя строчки теперь расплывались перед глазами.
***
Будни Альфреда Блэка тянулись монотонной, но по-своему приятной чередой. Каждый день мистер Блэк проводил в своем кабинете отеля. Ритуал был неизменным: тяжелый дубовый стол, стопка документов и несколько порций старого огневиски, чей янтарный блеск в граненом стакане был единственным напоминанием о магическом мире.
Управление отелем в самом центре магловского Лондона было делом утомительным: бесконечные расчеты, налоги, отчеты по зарплатам персонала... Кто бы мог подумать, что бизнес без использования магии – это такая тяжелая и муторная работа? Но Альфреду это нравилось. Это место было его личным манифестом независимости.
При одном упоминании о его занятии родственников буквально тошнило. Вальбурга кривила губы, заявляя, что ему должно быть смертельно стыдно проводить столько времени среди грязных маглов. Но Альфреду это необъяснимо нравилось. Маглы казались ему очаровательно чудаковатыми – слишком простыми, лишенными того удушающего пафоса, к которому он привык с колыбели. В магическом мире каждое слово взвешивалось, а за каждой улыбкой скрывался кинжал.
Здесь же всё было иначе. Ты мог быть знаком с маглом всего пятнадцать минут, но после первого же звонкого соприкосновения бокалов он выкладывал тебе всю подноготную своей жизни. Жена, вечно устраивающая скандалы из-за немытой посуды, сын-разгильдяй, мечтающий стать рок-музыкантом, и странная молодая любовница, с которой он тайком встречается в этом самом отеле...
У маглов, казалось, всё было намного проще. Они не изнуряли себя попытками соответствовать вековым идеалам или соблюдать жесткие рамки крови. Они просто были обычными людьми, барахтающимися в своих маленьких трагедиях.
Альфред был уверен: будь его отец жив, он лично испепелил бы это заведение. Его старшая сестра однажды почти довела это дело до конца. Она действительно пыталась поджечь отель, считая его позором рода. К счастью, пламя вовремя заметили, здание отделалось лишь копотью на стенах и парой сгоревших штор, а повторять попытку сестра не стала — видимо, сочла, что брат не стоит таких усилий.
Мистер Блэк усмехнулся своим мыслям, смахивая пепел со стола, и притянул к себе очередную стопку бумаг. Почты каждый день приходило в избытке: налоговые счета, рекламные буклеты, нелепые магловские поздравления с праздниками, которые у них случались едва ли не ежедневно. Например, сегодня, судя по многочисленным поздравлениям, был «День директора отеля». Альфред покачал головой: и кто только придумывает такие глупости?
Веки его медленно тяжелели. Он сделал очередной глоток обжигающей янтарной жидкости, чувствуя, как огневиски разливается приятным теплом по венам. Его очаровательная секретарша Эмили уехала в отпуск, и теперь мистеру Блэку приходилось самому разгребать завалы писем, копившиеся на столе почти месяц.
Его жизнь была похожа на упорядоченную скуку — у него не было семьи, обязательств перед Лордом или вечных родовых распрей. Но заниматься этой рутиной с бумагами он всё равно не любил.
Густые черные брови мужчины удивленно взлетели вверх, когда его пальцы коснулись плотного пергамента. На конверте стояло имя племянницы. Их отношения нельзя было назвать враждебными, но Адара никогда не жаловала дядю своим вниманием и уж тем более не стремилась к переписке. Девочка была пугающей копией своей матери: каждая черта лица, каждый холодный жест напоминали Альфреду Вальбургу. Юная леди была воплощением идеала чистокровности — звания, которое, по мнению Альфреда, не приносило ничего, кроме горя.
Он медленно вскрыл конверт, и глаза побежали по строчкам, выведенным безупречным почерком.
«Здравствуй, дорогой дядя.
Возможно, моё письмо тебя удивит, но ситуация не терпит отлагательств, и мне нужна твоя помощь. Не буду писать лишнего.
Можешь ли ты поведать мне всё, что тебе известно о демоне нашего рода? Прошу, не задавай лишних вопросов, мне нужен чёткий ответ. Была ли когда-то ситуация, когда ты связывался с ним и в дело вмешался кто-то третий? Что произошло с этим человеком? Существует ли способ избежать летального исхода?*
Прошу тебя отнестись к этой просьбе со всей серьезностью.
Заранее благодарю за ответ.
С уважением,
Адара
Каллидора
Блэк».
Альфред почувствовал, как горло внезапно перехватило невидимым обручем. Легкие сжались, отказываясь принимать воздух. Ему стало до ужаса, до дурноты плохо. Волна липкой тревоги окатила тело, заставляя кожу покрыться холодным потом. Сердце сначала болезненно екнуло, а затем пустилось в неровный галоп. Пальцы на стакане сжались так сильно, что костяшки побелели, а стекло жалобно звякнуло.
Прошлое, которое он так старательно топил в магловской обыденности и огневиски, вырвалось наружу одним коротким письмом.
Больница Святого Мунго, 1949 год.
Больничные коридоры всегда вызывали у Альфреда Блэка приступ тошноты, особенно от осознания того, как много времени он стал здесь проводить в последнее время. Белые стены, пахнущие хлоркой и безысходностью, вызывали зудящее раздражение. Кто вообще додумался красить их в этот мертвенный цвет? В этом цвете не было жизни, лишь напоминание о том, что здесь она часто заканчивается.
Палата была насквозь пропитана тяжелым, удушливым запахом травяных настоев и едких зелий. Десятки флаконов загромождали прикроватную тумбочку: разных цветов, консистенций и свойств, но все они были одинаково бесполезны. Ни одно из них не приносило облегчения, не дарило девушке хотя бы полчаса долгожданного забытья, чтобы она могла просто поспать.
Альфреду было физически больно смотреть на неё. В его памяти она всё еще была той живой, сияющей девушкой, чья улыбка могла осветить самый мрачный угол его жизни. Но та, что лежала сейчас на больничной койке, была лишь её призрачной тенью.
Шарлотта страшно исхудала: скулы стали острыми, на щеках появились болезненные впадины, а ребра пугающе выпирали под тонкой тканью сорочки. Её кожа приобрела нездоровый, серовато-зеленоватый оттенок. Под глазами залегли глубокие тени – следствие бесконечных ночей, полных агонии. Сон больше не был её союзником; болезнь просто не давала ей шанса на покой.
Глаза, когда-то ярко-голубые, напоминавшие летнее небо над Хогвартсом, теперь потускнели, потеряв свой привычный озорной огонек. Альфред чувствовал, как внутри него всё выгорает от этого зрелища, но он не мог уйти. Не мог оставить её одну в этом кошмаре.
— Девочка моя, ты вчера почти ничего не съела. Может, ты хочешь чего-нибудь особенного? Я принесу тебе всё, что пожелаешь, только скажи, — голос Алфреда звучал натянуто-ласково.
Он поднял взгляд на девушку, и сердце его сжалось, когда она лишь устало выдохнула, отводя глаза в сторону.
— Я ничего не хочу, — чуть слышно промямлила она, и слова её повисли в тишине палаты, густой и тяжёлой, как лекарственный запах.
— Тебе нужны силы, Шарлотта. Хоть немного... Пожалуйста, — он чувствовал, как собственная ложь обжигает горло.
С каждым днем она угасала, и никакие супы или уговоры не могли остановить этого медленного, неумолимого увядания. Он говорил о еде, но умолял её просто остаться, цепляясь за надежду, которая таяла, как последний снег.
— Ал, я больше не могу... — её голос, когда-то звонкий и мелодичный, теперь напоминал шелест сухой листвы. — Прости меня, родной, но у меня нет сил это выносить.
Альфред тут же перехватил её холодную, почти прозрачную ладонь, переплетая свои пальцы с её.
— Шарлотта, тише, не говори так. Я обязательно найду лекарство,— зашептал он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я уже написал лучшим целителям Франции, они пришлют новые составы. Мы найдем способ, ты обязательно поправишься, слышишь?
Шарлотта медленно отвела взгляд, и Альфред почувствовал, как её рука мелко задрожала.
— Нет такого лекарства, Ал. Я обречена. Он приходит ко мне каждую ночь. Он стоит там, в углу, и шепчет, что моё время вышло.
У Альфреда защипало в глазах. Горло сдавил тугой ком.
— Я перерыл все архивы моего деда, моя девочка. Я ищу... я найду способ прогнать эту тварь. Ты ведь веришь мне? — Его серые глаза, похожие на бушующий, разбитый о скалы океан, с мольбой всматривались в её лицо.
— Мне тяжело дышать, Ал. Ты не сможешь ничего изменить. Твоя семья... они никогда не приняли бы меня. Возможно, они помогли бы, будь я «одной из них», — она с трудом облизнула сухие, потрескавшиеся губы. — Может быть, моя смерть – это единственный способ всё это прекратить. Просто... никогда не забывай, как сильно я тебя любила.
Сердце Альфреда пропустило удар, а затем болезненно сжалось. Горячие слезы наконец хлынули из глаз, обжигая щеки. Эта девушка, его милая Шарлотта, была единственной, кто научил его по-настоящему жить. Ради неё он бросил всё: титул, наследство, семью, которая никогда бы не одобрила его выбор. Его маленькая пуффендуйка с голубыми глазами и шоколадными локонами, в которых он так любил прятать лицо, вдыхая аромат ванили и солнца. Она научила его, холодного и циничного Блэка, чувствовать мир всей душой. И теперь она умирала. И он знал – умирала по его вине.
— Шарлотта, пожалуйста, я умоляю тебя... — голос его сорвался на хрип.
— Прости...
Она медленно закрыла глаза. Бледная лазурь её взгляда скрылась под веками. Альфред вскочил, его пальцы вцепились в её хрупкие плечи. Он начал судорожно трясти её, словно пытаясь вырвать из лап наступающей тьмы. Слезы капали прямо на белоснежную больничную простынь, оставляя пятна.
— Шарлотта, открой глаза! Ты не можешь меня оставить! — Девятнадцатилетний парень рыдал, не в силах осознать, что его мир только что рухнул. — Я люблю тебя, слышишь? Прошу!
Ноги стали ватными, и Альфред рухнул на колени перед кроватью. Он принялся покрывать поцелуями её остывающие ладони, омывая их слезами, перемешанными с тихими всхлипами и бессвязными мольбами.
В этот миг жизнь его оборвалась. Казалось, это он перестал дышать, а не милая Шарлотта. Алфреду Блэку никогда ещё не было так мучительно больно – будто душу вырывали из груди когтями. Ни одна порка отцовским Круцио не могла сравниться с этим всепоглощающим осознанием: его любовь лежит бездыханной, и виной тому – он сам.
— Твоя расплата окончена, Альфред. Теперь ты видишь, что происходит с теми, кто нарушает условия договора.
Леденящий душу голос раздался прямо за его спиной. Температура в палате мгновенно упала, а свет ламп потускнел.
Альфред резко обернулся. Демон стоял у окна, окутанный клубами непроглядной тени. Он был неподвижен и холоден, как сама смерть. Блэк ощутил, как дрожь окутала его тело. Он яростно хотел броситься к существу, разорвать его на части, но ноги словно вросли в пол, скованные ледяным ужасом.
— Ты убил меня, — прошептал Альфред. — Не её. Ты убил меня.
— Любовь запрещена для Блэков, ты это прекрасно знал, — в голосе существа не было ни капли сострадания, лишь неумолимая жестокость. — Считай это своим главным уроком, Альфред. Больше ты не совершишь такой ошибки, когда будешь просить у меня помощи.
— Никогда! Я больше никогда не увижу тебя в своей жизни, — сквозь стиснутые зубы процедил парень.
— Это мы ещё посмотрим, — усмехнулся демон и медленно растворился, оставив за собой чёрный пепел обещания.