26 Комната, полная врагов
He's just a boy.
Narcissa Malfoy
***
Иногда любовь — это не выбор. Это приговор.
Она не знала, зачем осталась. Не знала, простила ли. Не знала, зажило ли хоть что-то в ней. Но знала точно: уйти — было бы куда больнее.
Он всё ещё спал, но его рука не отпускала. Как будто даже во сне боялся, что она исчезнет. Что уйдёт, как всё хорошее в его жизни. Как мать. Как детство. Как надежда.
А Гермиона… она не ушла.
Слёзы подступили к глазам — горячие, упрямые. Не от обиды. От любви. От той, что с мясом. Что через крик и срывы. Через унижение. Через боль.
Но любовь — это не всегда о добре. Это иногда про зависимость. Про то, что в тебе теперь две души: твоя — и его. И ты не понимаешь, где заканчиваешься ты и начинается он.
Она сжалась сильнее, прижалась к нему как к якорю. Потому что в этом хрупком, разорванном мире он всё ещё был её точкой опоры. Даже если шаткой. Даже если больной.
— Драко… — прошептала она, не зная, услышит ли. Просто, чтобы сказать. Просто, чтобы напомнить себе, что он — реальный.
Он дёрнулся. Веки дрогнули. Губы сложились в тихое, нечленораздельное:
— Грейнджер…
Словно молитва.
Словно прощение.
Словно признание.
А потом затих. И снова утонул во сне.
А она осталась. Лежала, впитывая его тепло, запах, дрожь под ладонями. Он был живой. Он был рядом. И это — уже всё, что ей было нужно.
Снаружи начинался новый день.
Но внутри — всё было по-прежнему темно.
И всё же она держалась.
За него. За них. За ту часть себя, что всё ещё верила: любовь может вытащить даже с самого дна.
***
На кухне было тепло.
Пахло маслом, жареными яйцами и чем-то привычным, почти домашним. Из окна свет пробивался мягко — лениво, скользя по полу.
Гермиона стояла у плиты босиком, в его рубашке, закатав рукава. Волосы собраны в небрежный пучок. На лице — никакой маски. Ни слёз, ни натянутой улыбки. Просто — она. Просто утро.
И снова — пела.
— London Bridge is falling down, falling down, falling down…
Он замер в дверях.
Ты опять поёшь эту песню.
Ту самую. Которую я слышал тогда, когда ты разбирала коробки, переезжала сюда, ставила книги по цвету, смеялась. Тогда ты пела её, чтобы скоротать время. Тогда ты пела, потому что была спокойна. Потому что всё было нормально.
— London Bridge is falling down… my fair lady…
А сейчас — что?
Ты стоишь у плиты и поёшь ту же песню, будто ничего не случилось. Будто вчера не было. Будто я тебя не разрушил.
Он смотрел на её спину и не мог выдохнуть.
Я не знаю, что сказать. Не знаю, с чего начать. Ты должна злиться. Кричать. Уйти. А ты — готовишь завтрак и напеваешь, будто мы не на обломках стоим.
— Гермиона…
Она не обернулась. Только перевернула яйцо.
— Завтрак почти готов.
— Я… — он осёкся. — Слышал, как ты поёшь.
— Угу. Заело в голове, — сказала она просто. — Она у меня с детства. Странная, правда? Как всё рушится, а девочка просто поёт.
Он подошёл ближе.
— Я хотел… поговорить. Про вчера.
— Ты уже всё сказал, — ответила она. Не оглянулась. Спокойно. Мягко. Не гневно.
— Я должен...
— Нет, — перебила она. — Не должен. Всё уже было. Ночь прошла. Всё, что было, было. Всё, что сломалось — сломалось. А я — не сахарная, Драко. Не развалилась. Видишь?
Ты не плачешь. Ты не молчишь. Ты не орёшь. Ты просто… продолжаешь жить. После меня. После того, что я сделал.
— Я не хотел, — выдохнул он. — Я не собирался так…
— Знаю. — Теперь она посмотрела. Прямо в глаза. Тихо. — Я знаю, что ты не хотел. И всё равно… это было. Мне было неприятно. Не страшно. Просто — неприятно.
Она сказала это так, будто говорит о порезе, о синяке — но не о ране.
Ты не обвиняешь. Ты не жертва. Ты не упрекаешь. Но, чёрт, как же мне больно это слышать. Это было неприятно. Это — ты про меня. Про нас. Про то, как я потерял контроль. Про то, как на время стал тем, кем поклялся больше не быть.
Он сел за стол, не зная, куда деть руки.
А она продолжала готовить. Слушать радио на фоне. И снова тихо пела.
— Build it up with wood and clay…
Ты поёшь про то, как мост снова построят. Из глины и дерева. Хрупкий. Но всё же мост.
Ты хочешь, чтобы он снова стоял? Или просто напеваешь, чтобы не думать?
Он смотрел, как она ставит перед ним чашку, кладёт тосты с яйцами на тарелку. Как будто всё по-старому. Как будто всё — можно спасти.
Если ты всё ещё здесь — значит, я ещё могу стать тем, с кем ты сможешь петь. Без боли. Без прошлого. Просто — с начала.
***
Было уже почти одиннадцать, когда входная дверь хлопнула. Резко, как плеть.
Гермиона вздрогнула, приподнялась в кровати, закладка выпала из книги. Несколько секунд — тишина, как перед бурей. А потом — шаги. Неточные, пьяные. Слишком медленные, чтобы быть уверенными, и слишком быстрые, чтобы быть трезвыми.
Он вошёл в спальню, будто его гнал кто-то невидимый.
Драко шатался. На нём была расстёгнутая мятая рубашка, взгляд метался по комнате, как у зверя в клетке. Губы сухие, растрескавшиеся. И зрачки… они были ненормально широкими, как две чёрные воронки. В них не было ни капли света. Ни её отражения.
— Гермиона… — выдохнул он, и голос был хриплым, как будто его душили. Он подошёл и просто рухнул на кровать, прижимаясь к ней, зарываясь в шею, будто только её тепло могло его удержать.
— Прости. Прости. Прости. Я… — он задыхался. — Я не вывожу. Я не умею. Я не справляюсь. Я пытался… Я правда пытался… Но меня никто не слышит. Все хотят, чтобы я сдох. Чтобы я исчез. Они улыбаются, а потом… потом снова смотрят так, будто я грязь.
Он дрожал всем телом. Пах алкоголем, потом и чем-то чужим — химическим, сладковатым, противным.
Гермиона провела рукой по его волосам, медленно, как будто он был на грани развала. Потому что он был.
— Что ты принял? — шепнула она.
Он сжал её сильнее, до боли.
— Не знаю. Они… сказали, что поможет. Что станет тише. Что я перестану видеть отца во сне. Как он… — он сорвался. — Он ведь всё равно умер. Да? Я знаю. Я чувствую. Я ненавидел его, всю жизнь. А сейчас… я бы всё отдал, чтобы он… просто посмотрел на меня. Сказал: «Ты — не ошибка». Хоть раз.
Гермиона закрыла глаза.
Ты ведь всего лишь мальчик. Тебе девятнадцать. И ты несёшь на себе такую боль, будто прожил уже сотню жизней. Ты вырос в аду, и никто так и не дал тебе времени — просто побыть ребёнком. Просто пожить без ожиданий. Без страха. Без ярлыков.
— Мне больно, Гермиона, — выдохнул он. — Я устал. Я сдаюсь. Я не знаю, за что мне всё это. Я просто хочу… чтобы оно всё кончилось. Чтобы перестать бояться.
А зелье… оно не избавляло от страха. Оно делало его острее. Размазывало по стенам, превращало в голоса. В образы. В силуэты, которые шептали в темноте. Оно только усиливало то, чего он и так не мог пережить. Он пытался заглушить боль — но сделал хуже.
— Посмотри на меня, — прошептала она.
Он поднял глаза.
И она увидела в них не злость, не отторжение. Только пустоту. Детскую, глубокую, страшную. Там, где должен быть свет — только страх. Только он. Всепоглощающий.
— Я здесь, — сказала она. — Я не уйду. Никогда.
Он всхлипнул. Настояще. Глухо, сдавленно, будто это был первый раз, когда он позволил себе сломаться.
Она обняла его крепче.
Потому что кто-то должен был держать.
Кто-то должен был остаться, когда всё рушится.
Он прятался в её шее, как будто в этом сгибе ключицы была вся его защита от мира. Как будто только там его никто не достанет — ни голоса, ни память, ни страх.
— Я ужасный, — прошептал он. — Просто… отвратительный. Всё, к чему я прикасаюсь — разваливается. Все, кого я люблю… уходят. Всё, что я делаю — выходит через… жопу. Простишь, нет? — он почти засмеялся, но смех был пустым, сухим, как у того, кто больше не верит. — Даже это я не умею. Быть нормальным. Быть хорошим.
Он прерывисто дышал.
— Я хотел… я правда хотел стать другим. Думал — вот, вытащусь. Отучусь. Буду работать. Кто-нибудь скажет: «Ты молодец». Или он… — Драко проглотил ком в горле. — Он. Отец. Хоть раз. Хоть взглядом. Я даже не мечтал о словах, ты понимаешь? Просто… взглядом. Таким, как у других. Таким, которым отцы смотрят на сыновей, когда те делают что-то хорошее. Хоть раз. Хоть за что-то. За то, что я выжил. За то, что я… старался. Хоть за что-то.
Он сглотнул. В груди — туго. Рвёт изнутри.
— А теперь всё. Поздно. Он умер, и мне никто больше никогда так не посмотрит. Даже если я стану святым, даже если буду спасать людей каждый день — он всё равно не увидит. Не скажет. Не узнает. И знаешь, что хуже всего?
Он поднял взгляд. Глаза красные, зрачки всё ещё огромные, чёрные, неестественные. Как у загнанного зверя.
— Я всё равно его люблю. Как бы ни пытался убедить себя в обратном. Всё равно люблю. Как идиот. Как ребёнок.
Он уткнулся лицом в её шею.
— Я не умею без этого жить. Без ожидания. Без попытки кому-то что-то доказать. Мне кажется, если я остановлюсь — меня просто не станет. Исчезну. Растворюсь. Пшш, и всё.
Гермиона не отвечала. Только гладила его волосы, осторожно, будто боялась разрушить.
Потому что он и был на грани.
И всё, что она думала сейчас — как же тяжело быть таким мальчиком. Всего девятнадцать. А на плечах — мрак, вина, вечная гонка за вниманием отца, которого уже не вернуть. Её сердце сжималось от боли, как будто это был не он, а она — та, кто не выдерживает.
Он продолжал:
— Я больше не знаю, кто я. Без него. Без страха. Без прошлого. Я просто… пустой.
Он прижался к ней крепче, с каким-то почти отчаянным инстинктом.
— Не отпускай, ладно? Не отпускай, даже если я сам отползу. Не отпускай меня.
Он бормотал что-то ещё — сбивчиво, тихо, неосознанно. Слова путались, не складывались в смыслы, и от этого становилось только страшнее.
— Я… я хотел бы не быть собой. Просто… кем-то другим. Пожалуйста… — он уже не говорил, а шептал в кожу её шеи, и от каждого его выдоха дрожь пробегала по её спине. — Я так устал. Я сдаюсь. Мне некуда идти, Грейнджер. Мне некуда. Я не знаю, зачем вообще…
Он запнулся. Пальцы сжались на её пижамной рубашке.
Она молчала. Только крепче прижала его к себе, чувствуя, как тяжело он дышит.
Он будто тонет.
Мерлин, он же тонет у меня на руках.
— Всё нормально… — прошептала она, не зная, кому эти слова больше нужны — ему или себе. — Всё хорошо.
Но не было хорошо. Не тогда, когда человек, с которым ты делишь постель, приходит домой под чем-то, и у него в глазах такая бездна, что тебя засасывает вместе с ним. Не тогда, когда он не контролирует себя. Когда говорит вещи, которые должен был кричать в пустоту, а не в твою шею.
И всё равно она его обняла. Потому что он был просто мальчик. Испуганный, сломанный, уставший. Которому никто не сказал, что можно плакать. Что можно ошибаться. Что не обязательно быть сильным.
Он приподнялся чуть, лоб в её лоб, смотрел мутно, близко, и всё равно — не видел.
— Почему я такой, а? — тихо спросил он. — Почему мне всё время кажется, что если я хоть на секунду остановлюсь — меня размажут? Что я должен быть идеальным, быстрым, нужным… иначе всё.
Она не знала, что сказать.
— Я же не плохой? — спросил он. Почти по-детски. — Правда, я не плохой?
И в этот момент она не выдержала. Слёзы подступили к горлу, но она сжала зубы. Ему сейчас нельзя видеть, что она тоже на грани.
— Нет, — ответила она твёрдо. — Ты не плохой, Драко. Ты просто устал.
Он снова лёг. Тихо. Тяжело. Всё его тело было горячим, как у больного. Он шепнул что-то несвязное — как будто из сна, как будто из детства. И уснул, сжав её ладонь до белых костяшек.
Она осталась лежать, не двигаясь.
Глядя в потолок.
А если он не выберется?
Если я не смогу его спасти?
Что тогда?
Но она не сказала этого вслух. Потому что он уснул. Потому что сейчас — он был жив.
И пока он дышал рядом — она не могла уйти.
***
Офис пах кофе и бумагой. Свет пробивался сквозь жалюзи, оставляя на полу строгие полосы.
Драко вошёл в девять, как всегда. На нём был тёмный костюм, идеально сидящий, и запах дорогого парфюма. Вид — безупречен. Только глаза — тусклые. Взгляд — стеклянный.
— Малфой, — Блейз поднял голову. — Нам надо поговорить.
— Если опять о бюджете на рекламу — не надо, — отрезал Драко, проходя мимо. — Всё уже решено.
— Не о рекламе, — Блейз встал. — Контракты с “Гримберн” и “Лавендер Хилл” — их нет. Пергаменты исчезли. Архив пуст. Даже копии в сейфе не реагируют на восстановление.
Драко остановился. Медленно повернулся.
— Ты хочешь сказать, что из офиса — исчезли документы уровня А?
— Да. И мне это не нравится.
— Найми кого надо. Пусть ищут. — Он выдохнул, коротко, как будто решил не вдаваться в панику. — До конца дня.
Блейз хотел что-то добавить — но в этот момент в окно врезалась сова. Чёрная. Без перчатки, без ленты. Лишь с серым, плотным конвертом.
Письмо было коротким.
Уведомляем вас, что заключённый Люциус Малфой, отбывавший пожизненное заключение в Азкабане, 12 марта совершил самоубийство.
Похоронная процедура будет проведена без церемонии, согласно установленному порядку.
Министерство магии. Департамент исполнения наказаний.
Он перечитал дважды.
Потом — просто сидел, не мигая, сжав письмо так, что пальцы побелели.
— Драко?.. — осторожно сказал Блейз.
Он не ответил. Не мог.
Он его ненавидел. Всю жизнь. За страх. За жестокость. За холод в глазах. За то, что никогда не был отцом.
Но где-то в глубине — всё равно жила надежда. Молчаливая, унизительная. Что однажды он посмотрит. Просто посмотрит — с гордостью. С принятием. С чем-то… человеческим.
И теперь даже этой надежды не осталось.
— Люциуса больше нет.
— Чёрт… — выдохнул Блейз. — Драко, я…
— Не надо, — отрезал он. — Всё, что мог, он уже сделал. Или не сделал. Не имеет значения.
Он поднял глаза. Взгляд — ледяной, сосредоточенный. Ни тени боли.
— Мы работаем дальше. Пусть Министерство сожрёт его прах — мне плевать. Сейчас важнее контракты. И всё, что может поставить нас на колени. Я не дам этим ублюдкам ещё одну победу.
— Драко… — Блейз хотел сказать мягче. Но осёкся. Потому что знал — в этом голосе уже не Драко. Там был только лёд. Хрупкий, тонкий. Готовый треснуть.
Малфой откинулся на спинку кресла. Сжал пальцы в замок.
Внутри всё кричало. Он видел — как отец стоит перед ним, говорит: «ты слабый, ты ошибка». Видел, как письмо превращается в пепел. И всё, что он хотел — всего лишь один взгляд. Один момент. Гордость. Хоть тень.
Но он сдался. А Драко теперь не мог.
— К обеду хочу список всех, кто имел доступ к архиву, — сказал он резко. — И найми охотников. Я хочу знать, кто пытался влезть в мою жизнь на этот раз.
Он встал. Пиджак накинул легко. Спокойно. Как будто ничего не случилось.
Но случилось.
Он не помнил, как оказался на улице. Только гул в голове, холодный воздух, шум проносящихся карет — всё как в тумане. Не помнил, как свернул в переулок, как дверь забегаловки хлопнула у него за спиной, оставив за пределами только мир, где был Люциус Малфой — мёртвый, и Блейз — сочувствующий, и Гермиона.
Внутри пахло жареным мясом, палёной древесиной и плохими решениями.
Он сел. Кто-то налил огневиски. Потом — ещё. Потом голос.
— Ты выглядишь, как будто хочешь исчезнуть.
Парень в углу. Молодой. Волосы до плеч, перламутровая мантия, глаза — мутные, но живые. В руках — крохотный пузырёк. Синее зелье светилось, как луна в прорехе ночного неба.
— Что это? — спросил Драко, не особо вдумываясь.
— "Сонрос". Снимает страх. Стирает тревогу. Даёт забыть. Минут на тридцать — ты просто не ты. Ни мыслей. Ни боли. Только тишина.
— Побочные?
Парень усмехнулся.
— Только если у тебя есть совесть.
Драко не думал. Просто взял. Проглотил.
Жидкость внутри была сладкой. Пахла жасмином, дождём и чем-то химическим.
Сначала — ничего. Потом — вспышка. Будто всё внутри растворилось в тёплой вате, и страх — исчез. Пропал. Вместо него — пустота. Легкая, как дым.
Он засмеялся. Впервые за долгое время. И понял — вот оно. Именно это он хотел. Не чувствовать.
***
Утро вползло в комнату серым светом. Всё вокруг казалось тише обычного — даже пение птиц с улицы. Голова гудела, как после удара. Рот пересох, тело ныло.
Драко открыл глаза и сразу зажмурился. Слишком ярко. Слишком реально. Он хотел бы остаться там — в темноте, где не было вчерашнего.
Он не сразу осознал, что не один. На другом краю кровати лежала она — тихо, не двигаясь. Спиной к нему, но он знал: не спит.
Ты показал ей всё. До последнего. Как сломался, как сдался. Как просил спасти тебя, как мальчишка.
Жар больше не давил, но в груди горело не слабее. Страх отступил, оставив после себя пустоту и… стыд. Сильный, липкий.
Ты Малфой. Ты не имеешь права быть слабым. А ты… уткнулся ей в шею и говорил, что не справляешься. Проклятье.
Он сел медленно, будто каждое движение давалось с болью. Голова кружилась. Виски стучали в такт боли.
Она зашевелилась. Обернулась.
— Тебе... плохо? — тихо. Осторожно.
Он кивнул, не глядя. Хотел бы, чтобы она просто не говорила. Не была доброй. Не была рядом. Потому что он не заслуживал.
— Можешь… полежать. Не вставай пока, — она приподнялась, глядя на него тревожно.
Она не уходит. После всего этого — не уходит. Почему?
— Мне нужно в душ, — глухо. Он поднялся, еле держась на ногах. Не от алкоголя — от самого себя.
Снова собери себя. Не дай ей видеть дальше. Не дай ей думать, что ты снова сломаешься.
Он пошёл в душ, не оборачиваясь. Только шаги, тяжёлые, неуверенные, будто весь мир давил на плечи.
Горячая вода лилась по телу, оставляя на коже красные следы. Он стоял в душе, не двигаясь, с опущенной головой. Ладони опирались о стены кабины, лоб касался плитки, а мысли — хаоса.
Как же хорошо было ночью…
Впервые за долгое время — тишина в голове. Без угроз. Без кошмаров. Без ощущения, что за ним кто-то наблюдает. Сон был глубоким, как смерть. Спокойным. Невесомым.
Но теперь всё вернулось. И стало хуже.
Сонрос.
Он впервые слышал о таком зелье, будучи владельцем тёмного бизнеса.
Ты же всегда был умным, Малфой. Теперь пьёшь, что попало, из рук незнакомцев.
Он ненавидел себя за это. Но ещё сильнее — тянулся к тому, что почувствовал после. К тишине. К пустоте.
А сейчас в груди разрастался страх. Не обычный. Не тот, что он прятал под маской сарказма. Этот был животным. Парализующим.
Его больше нет.
Он вспомнил отца — с прямой спиной, холодным взглядом, всегда знающим, что делать. И — как он сломался. Как исчез. Как умер. Или... как Малфой его убил — своей трусостью. Своими поступками.
Ты такой же. Ты слабак.
Он сжал кулаки, вода продолжала хлестать по спине. Сердце билось быстро, неравномерно.
Ты сломался у неё на руках.
Он вспомнил её — как она гладила его по волосам, шептала, что рядом. Не спрашивала, не осуждала. Просто была. А он... он лежал, уткнувшись ей в шею, и шептал глупости, как ребёнок. Шептал, что боится. Что устал. Что не может больше.
Ты показал ей всё. Абсолютно всё. А теперь хочешь снова этого зелья, чтобы не чувствовать?
Тошнота подкатила к горлу. Не от воспоминаний — от желания. Желания вернуться в ту пустоту, в то ничто, где не было ни боли, ни страха.
Где взять ещё одну дозу?
Эта мысль была мерзкой, отвратительной, будто змея, шипящая прямо в ухо. И всё же она крутилась в голове с бешеной настойчивостью.
Один раз. Один грёбаный раз, Малфой. А ты уже как на крючке.
Он стиснул зубы, так, что заболела челюсть.
Слабак. Тряпка. Псих ебаный.
Плюнул на пол. Лицо исказилось. Его выворачивало от самого себя.
Он больше не чувствовал себя тем, кем был. Ни сыном Малфоя, ни мужчиной, ни чёртовым бывшим Пожирателем. Просто — никем. Пустым телом с головной болью, дрожащими руками и дикой потребностью снова спрятаться.
Я же не наркоман. Это был просто… один раз. Просто чтобы отключиться. Просто чтобы не орать от страха. Просто… чтобы выжить.
Он ударил кулаком по кафелю. Больно. Глухо. Трещина на костяшке. Капля крови.
Хочешь ещё? Иди, попроси. Ползи, Малфой. Проси, как шавка, у тех, кто кидает это дерьмо в руки отчаявшимся. Ты уже и так на дне.
Он сжал виски ладонями. Голова трещала, пульс бил в горле, в зубах — металлический вкус. Хотелось рвать. Или кричать. Или просто исчезнуть.
Тебе дали это зелье, и ты выпил. Даже не думал. Выпил, как последний идиот. Потому что тебе стало страшно. Потому что ты не справляешься.
Папа бы плюнул тебе в лицо. Или, хуже — посмотрел бы с этим своим ледяным разочарованием.
Только папы больше нет.
И его разочарования — тоже.
А знаешь, почему его нет? Потому что ты просрал всё. Всё, что он в тебя вложил. Всю его ненависть. Всю его власть. Всю семью.
Он выдохнул сквозь зубы.
Я же хотел просто... отключиться. На пару часов. Просто чтобы стало тихо. Без кошмаров. Без рвущего страха. Без себя самого. А теперь... теперь я хочу ещё.
И в этом было самое страшное. Он хотел.
Он тянулся к этому, как к воздуху.
Глоток — и снова тишина.
И пустота.
И ни мыслей, ни вины, ни грёбаной боли.
Если бы сейчас в руку вложили флакон — ты бы не раздумывал, Малфой. Выпил бы. До дна.
Он уткнулся лбом в холодный кафель. Вода стекала по спине, но он не чувствовал.
Если так пойдёт дальше — ты сорвёшься. По-настоящему. И уже не выберешься.
А она?
Гермиона.
Её лицо в голове всплыло ярко, будто вспышка.
Глаза. Пальцы, дрожащие, когда гладила его волосы. Голос — тихий, но крепкий. Как якорь.
Она ведь рядом. Была рядом, когда ты сыпался по кускам. Не сбежала. Не отвернулась. Просто держала тебя, чёрт тебя побери, как будто ты стоишь чего-то.
А ты что?
Ты снова хочешь пустоты?
Выбрать эту хуйню, а не её?
Нет. Не сейчас. Не ещё раз. Заткнись. Выдохни. Потерпи. Только этот день. Один день, Малфой. Один.
Он вышел из душа, не вытираясь — вода стекала с плеч, впитываясь в полотенце, небрежно накинутое на на плечо. Быстро надел штаны и открыл дверь.
Гермиона стояла в коридоре. Неизвестно сколько — может, только что подошла, а может, ждала с самого начала. В её взгляде было столько всего — тревога, злость, непонимание. Но больше всего — страх. За него.
— Ты выпил какое-то зелье, — сказала она, тихо, но твёрдо. — Что это было?
Он не ответил. Прошёл мимо, не поднимая глаз, будто не услышал. Вошёл в спальню, бросил полотенце на спинку кресла. Взял рубашку, накинул, не застёгивая. Руки всё ещё дрожали.
— Драко. — Она стояла в дверях. — Посмотри на меня.
Он застыл. Глубоко вдохнул, а потом выдохнул, не оборачиваясь.
— Всё нормально.
— Нет, чёрт побери, не нормально! — в голосе её сорвалась злость. — Что это было? Кто тебе дал? Почему ты это сделал?
Он наконец повернулся. В глазах — раздражение, но не на неё. На себя.
— Почему? — переспросил он, сухо хмыкнув. — Потому что мне захотелось попробовать что-то новенькое. Новый виток в саморазрушении, как тебе такое? Очень по-пожирательски, да?
Он прошёл мимо неё, взял с прикроватной тумбочки часы, медленно застёгивая ремешок на запястье. Пальцы дрожали, но он делал вид, что не замечает.
— Драко…
— О, Грейнджер, — он выпрямился, в голосе скользнула ирония, — ты же сама говорила, что я должен «найти способ справляться». Ну вот. Нашёл. Правда, кажется, не тот способ, который одобрил бы Святой Мунго.
Он усмехнулся. Губы дёрнулись, но в глазах — пустота.
Гермиона молчала. Глаза метались по нему, как будто она искала хоть что-то знакомое. Того самого Малфоя, с которым провела бессонную ночь, которого держала, когда он рассыпался. Того, кого ценила — за силу, за честность, за уязвимость.
— Ты думаешь, я не замечаю? — наконец сказала она, тише. — Ты весь дрожишь. У тебя синяки под глазами. У тебя в глазах… чёрт, у тебя в глазах, будто ничего не осталось.
Он помолчал. Потом с хрустом щёлкнул шеей и криво усмехнулся.
— Значит, сработало.
— Перестань, — она шагнула к нему, взгляд стал строже. — Перестань делать вид, что тебе плевать. Что ты снова Малфой из шестого курса. Ты не такой.
Он уселся на край кровати, наклонившись вперёд, локти на коленях, ладони сцеплены в замок. И не смотрел на неё.
— Я просто… устал, — тихо выдохнул он. — Один раз. Я хотел один раз выключить голову. И не орать. И не видеть... всего этого.
— И ты решил убежать. Как трус?
Он поднял взгляд. Медленно. В его глазах что-то мелькнуло — боль, обида, укол. Он усмехнулся.
— Спасибо, Грейнджер. Всегда умела утешить.
— Я не утешаю, — она села рядом, осторожно. — Я боюсь.
Он ничего не ответил. Только чуть опустил голову. И тогда она, не выдержав, коснулась его руки. Он вздрогнул.
— Скажи честно, — прошептала она. — Ты бы выпил ещё?
Долгая пауза.
Он сжал челюсти. Так, что на скулах заиграли напряжённые жилы. Медленно выдохнул через нос.
— Нет, — коротко бросил он. — Не выпил бы.
Гермиона всмотрелась в него. Словно пыталась разобрать — правда это или ложь, самообман или защита. Он отвёл взгляд.
— Я не идиот, Грейнджер, — добавил он тише. — Я знаю, чем всё это заканчивается. Видел. В семье. На себе. Просто... иногда ты просыпаешься, и дышать больно. Вот и всё. Это не оправдание. Это... как есть.
Она кивнула. Молча. И вдруг глаза её наполнились слезами. Она попыталась отвернуться, быстро вытереть щёки, будто это неважно, но он заметил. И встал.
— Эй, — он подошёл ближе. Осторожно, словно она была стеклянной. — Не надо. Я же сказал — больше такого не будет.
Он наклонился чуть ближе, вгляделся в неё — внимательно, как будто пытался понять, насколько всё плохо. Потом, почти невесомо, коснулся пальцами её щеки и откинул прядь волос за ухо.
— Грейнджер, — сказал он чуть мягче, — если ты заплачешь из-за меня, мне придётся выносить это чувство вины. А ты ведь знаешь, я и без того чертовски перегружен.
Гермиона фыркнула — слишком слабо, чтобы это было смехом, но всё же.
— Прекрати, — пробормотала она, не глядя. — Ты ужасен.
— Я стараюсь, — ухмыльнулся он, и, будто забывшись, лёгким движением взъерошил ей волосы. — Ну вот. Теперь ты выглядишь, как будто только что вылезла из „Визжащей хижины“. Стильно. По-французски.
Она наконец посмотрела на него — глаза всё ещё покрасневшие, но губы дрогнули.
— Ты идиот, Малфой.
— Опять двадцать пять, — пожал он плечами. — Запиши уже где-нибудь, чтобы не повторяться.
Она покачала головой, медленно, и на этот раз почти улыбнулась. А он чуть расслабился — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы перестать казаться каменным. И всё же стоял рядом — близко, почти не касаясь, но будто держал, чтобы она не рассыпалась. Или чтобы не рассыпался сам.
— Я правда больше не буду, — сказал он, и голос стал серьёзнее. — Обещать не умею, но... просто знай. Ты для меня — как напоминание, что жить ещё можно. Даже когда хочется вырубить свет.
Он криво усмехнулся, отводя взгляд.
— И если ты сейчас скажешь что-то вроде „это было почти трогательно“, я выйду в окно.
— Это второй этаж, — напомнила она, едва слышно.
— Тем более. Эффектней.
И на этот раз она засмеялась — по-настоящему. Тихо. Уставшее, но настоящее.
Он молчал, но взгляд его смягчился. И в этой тишине было что-то странно тёплое — будто на секунду всё действительно стало чуть проще.
***
Гермиона только вошла в кабинет, а там — уже сидят Гарри и Рон. Один с чашкой кофе, другой с лицом, которое выражает всё: от обиды до непонимания.
— Наконец-то, — буркнул Рон, поднимаясь. — Ты вообще собиралась появляться? Мы думали, тебя похитили!
— Нам пришлось отпросить тебя у Кингсли, — добавил Гарри мягче, — и объяснить, почему ты не выходишь на связь некоторое время. Спасибо, что хоть сову не прислала.
Гермиона закрыла за собой дверь. В груди — уже знакомое напряжение. Она сняла пальто, аккуратно повесила его и только потом ответила:
— Я была… с Малфоем. Всё это время.
Рон замер. Гарри тоже. Только у него брови удивлённо приподнялись, а у Рона — скривился весь рот.
— Что? — выдал Уизли. — Ты… ты жила с ним?!
— Живу, — спокойно уточнила она. — И да, я в порядке. Я... просто не могла остаться одна после всего этого.
— Ты не могла остаться одна, и поэтому пошла к Малфою? — Рон подошёл ближе, сжав кулаки. — Ты хоть понимаешь, насколько это... это больно слышать?!
— Рон, — вмешался Гарри, — хватит.
— Нет, подожди, — перебила Гермиона. — Я понимаю, что это неожиданно. И, может быть, неприятно. Но это не что-то спонтанное. Это не… ошибка. Я знала, что делаю.
— Значит, ты теперь с ним? — Рон смотрел в упор, почти не мигая. — После всего? После войны? После того, как мы были...
— Мы расстались давно, Рон, — тихо сказала она. — И ты сам знал, что у нас с тобой всё закончилось. Просто... раньше, чем мы признали.
Рон отвёл взгляд. Лицо его налилось краской — от злости, или от обиды, она не разобрала. А потом он фыркнул, грубо отодвинул стул и направился к двери.
— Ну, удачи тебе тогда, — бросил через плечо. — Надеюсь, он тебя не продаст за пару галлеонов в следующий раз.
Гермиона дёрнулась, но Гарри её остановил лёгким движением руки. Дверь хлопнула.
Они остались вдвоём.
— Он злой. Не удивляйся, — сказал Гарри. — Но, если хочешь знать моё мнение… я рад за тебя. Правда.
Она посмотрела на него с облегчением.
— Правда?
— Да. — Он усмехнулся. — Ты впервые за долгое время выглядишь как человек, которому не хочется убежать от всего мира.
Гермиона выдохнула.
— Спасибо, Гарри.
Он встал, взъерошил волосы, направился к выходу.
— Только не говори, что он теперь будет приходить за тобой на работу. Я ещё не готов видеть Малфоя в буфете с пирожком в руках.
Она усмехнулась сквозь усталость.
— Не обещаю.
Когда дверь за Гарри закрылась, Гермиона осталась наедине с тишиной. Она опустилась в кресло и на миг прикрыла глаза. Всё ещё дрожали пальцы — от разговора с Роном, от признания, от того, как резко обостряются чувства, когда их долго подавляешь.
Но внутри — тихое, тёплое послевкусие. Гарри.
Он всегда рядом. Никогда не требует, не давит. Просто... есть. Лучший друг. Брат. Мой якорь.
Ещё со школы он был тем, кто знал, когда нужно молчать. Кто мог понять даже без слов. Он видел её в самые худшие моменты, и всё равно оставался. Не осуждал. Не отстранялся. Не кричал, как Рон, не задавал ненужных вопросов.
Если бы у меня был родной брат — я бы хотела, чтобы он был как Гарри.
Она улыбнулась, грустно, но искренне.
И как бы ни сложилось дальше... я всегда буду благодарна ему за это.
***
Ресторан Le Cygne Noir утопал в полумраке и мягком свете люстр. Из динамиков лилась старая джазовая композиция, пахло дорогим вином, кожей и деревом. Всё было изысканно, но сдержанно — здесь знали, как создавать атмосферу конфиденциальности.
Драко сидел у окна, поигрывая бокалом воды. Он не заказывал вина. Ждал.
Аргус Монтреаль появился, как всегда, без опозданий. Высокий, сухощавый, в тёмно-синем пальто и с прямой осанкой. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а глаза — по-прежнему цепкие и внимательные.
— Драко, — произнёс он, подходя к столику. — Рад видеть тебя живым. В наше время — уже неплохо.
— Мистер Монтреаль, — кивнул Драко, вставая. Они пожали руки.
— Сядем. Нам ведь есть о чём поговорить.
Официант молча подал два бокала — красное вино. Монтреаль взял вино, слегка покачал в бокале, не торопясь.
— Я слышал... о Люциусе, — тихо сказал он, не глядя на Драко. — Прими мои соболезнования. Не важно, каким он был — он был твоим отцом.
Драко сжал челюсти. Глянул в бокал.
— Его больше нет. Всё остальное уже неважно.
Монтреаль коротко кивнул, словно понимая больше, чем говорил.
— Я знал его долгие годы. Видел разным. И поверь — он бы гордился тобой. За то, что ты выбрал идти своей дорогой. За то, что держишься.
Драко резко выдохнул носом, с усмешкой. Без веселья.
— Не говорите этого. Это красиво звучит. Но неправда.
— Может, — медленно согласился старик. — Но у отцов редко бывает второй шанс. А у сыновей он есть. Ты — не он. И это хорошо.
Повисла пауза. Драко отвёл взгляд, пальцы дрогнули на бокале.
— Мне угрожают, — произнёс он глухо. — Я не знаю, кто. Пока. Но они копают под меня. Под бизнес. Под связи. Хотят уничтожить. Тихо. Эффективно.
— И ты хочешь, чтобы я помог?
— Я хочу, чтобы вы посмотрели в те углы, в которые у меня пока нет доступа.
Монтреаль выпрямился, положил трость рядом, сцепил пальцы.
— Я сделаю, что смогу. Но есть вопрос. — Он прищурился. — Вокруг тебя — новая тишина. Не та, что раньше, когда боялись фамилии. Другая. Легче. Но… опасная для того, кто был Малфоем. Кто она?
Драко не ответил.
— Я не глуп, мальчик. Я не скажу, что ты влюблён — это банально. Но я вижу: ты стал держать кого-то под кожей. Прячешь. Значит — важно. А значит — это слабое место.
Драко наконец поднял взгляд. Твёрдый, холодный.
— Она не слабость. Она — причина, по которой я не спился к чёрту после всего. Так что не трогайте её. Ни словом. Ни намёком.
Монтреаль не ответил сразу. Только слегка склонил голову.
— Значит, будем защищать и это.
Он взял бокал, пригубил и спокойно добавил:
— Давай, Драко. Говори. Кто у тебя на подозрении?
— Дэмиан Крауфорд. Элрик Мэдден, — выдохнул Драко, будто с отвращением произнося эти имена.
Монтреаль приподнял бровь, будто слушал нечто давно знакомое.
— Интересный выбор врагов. Один — бывший друг твоего отца, помнишь? Крауфорд считал, что Люциус предал "дело". А второй… — он ненадолго замолчал, отпил из бокала. — Мэдден — это змея. Я бы с ним даже за стол не сел. У него были интересы в контрабанде артефактов ещё до войны. Сейчас же он… слишком тих. Это всегда тревожит.
— Оба — гниль, — сухо бросил Драко. — Но они явно действуют не в одиночку.
Монтреаль кивнул.
— У них есть ресурсы. И желание свести счёты с фамилией Малфоев. Но теперь ты — их цель, Драко. Ты, а не призрак отца.
Драко молчал, пока старик внимательно смотрел на него, будто сканируя что-то в его лице.
— Я тебя знал, когда ты был ребёнком, Драко. Когда ты ещё носом шмыгал в мантии на размер больше. Ты был дерзкий, шумный… одиночка. Теперь сидишь тут передо мной — молчаливый, собранный. Осторожный. Всё это не просто так.
Он слегка прищурился.
— Она изменила тебя?
Драко ничего не сказал. Только чуть дёрнулась скула.
— Я не про имена, — продолжил Монтреаль мягко. — Мне не нужно знать, кто она. Я и не знаю. Но… догадываюсь. Твоя походка другая. Глаза. Реакции. Ты защищаешь что-то. Или кого-то. Это видно.
Он выдержал паузу.
— Она — твоя слабость?
Драко поднял взгляд. Медленно, прямо, как лезвие.
— Она — не ваша тема, — тихо, почти шипя.
Монтреаль не отпрянул, но понял. Кивнул, будто чего-то и ждал.
— Я не враг, сынок. Не хочу зла. Но ты должен понимать: такие люди, как Крауфорд и Мэдден, бьют туда, где больно. А не туда, где логично. Поэтому… если хочешь, чтобы никто её не тронул — начни первым. Без жалости. Без пафоса. По-малфоевски.
Он усмехнулся, выпрямился, снова взял бокал и посмотрел в глубину рубинового вина.
— Люциус бы… хм… не одобрил, наверное.
— Он умер, не одобрив много чего, — коротко сказал Драко.
— А я — одобряю, — спокойно добавил Монтреаль. — Потому что впервые за долгие годы ты стал собой. И мне бы не хотелось, чтобы эти ублюдки снова это из тебя выбили.
Он замолчал. А в воздухе между ними ещё долго висело ощущение недосказанности и тревоги.
Монтреаль помолчал, будто что-то взвешивал внутри себя. Потом медленно поставил бокал на стол, скрестил пальцы, глядя прямо на Драко.
— Я помог твоему отцу не один раз, — проговорил он. — Часто — вопреки здравому смыслу. Иногда — вопреки своим же интересам. Он был... сложным человеком. Но я уважал его. За ум. За холодную стратегию. И за то, что он умел держать слово. А вот ты…
Он посмотрел на Драко с легкой полуулыбкой.
— Ты другой. Мягче. Но только снаружи. Внутри — тот же огонь. Только не злость, а что-то более… опасное. Упрямство, что ли. Слишком много боли, чтобы снова дать себе упасть.
— Вы собираетесь к чему-то, или мне встать? — сухо перебил Малфой, но без злости.
Монтреаль усмехнулся.
— Да. К делу. Я помогу тебе. Мэдден и Крауфорд — старые псы, но я всё ещё держу пару нитей в этом мире, за которые можно дёрнуть. Есть один человек. Не приятный, но всё же. Он не афиширует себя, но у него ухо в каждом кабинете Министерства, в каждой галерее теней. Он должен кое-что знать. Я устрою тебе встречу. — Он замолчал на миг, потом добавил с нажимом: — Только учти: то, что ты узнаешь, может изменить правила. А за информацию такого уровня придётся платить.
— Чем? — хрипло спросил Драко.
— Доверием, — просто сказал Монтреаль. — Ты хочешь защитить её? Тогда доверься мне. И не смей срываться, когда она окажется в центре этого всего.
— Не окажется, — отрезал Драко. — Я этого не допущу.
— Посмотрим, — кивнул Монтреаль. — Встреча завтра. Полночь. Я пришлю адрес. И, Драко...
Он посмотрел на него с почти отеческой теплотой.
— Иногда... быть похожим на отца — это не проклятие. Это фундамент. Только ты сам решаешь, на чём строить.
Малфой кивнул, не отвечая. И в его взгляде впервые за долгое время мелькнуло нечто, похожее на благодарность.
***
Он сидел на подоконнике, вглядываясь в лондонский вечер, медленно догоряющий за окном. Дом был на редкость тих. Слишком. После шумных дней и бессонных ночей эта тишина казалась чужой, непривычной. Гермионы не было — возможно, задержалась в Министерстве. Или решила немного отвлечься, после всего. Он понимал, но это не мешало ему чувствовать её отсутствие в воздухе.
На столе рядом лежал сложенный вчетверо лист пергамента. Без подписи. Без прелюдий. Лишь несколько строк:
La Nuit d’Or. Частный зал. Второй этаж. Полночь. Приходи один.
Строчка простая. Слишком простая, чтобы не вызывать подозрения. Монтреаль был не из тех, кто пишет подобные вещи без причины. Но всё равно — сам тон, без подписи, без пояснений, как будто уже подразумевает: это не просьба. Это приказ.
Один.
Драко хмыкнул. Коротко, без радости.
— Ну да. Конечно. Один. Сейчас.
Он не был идиотом. Не после всего. После суда, нападений, слухов, подстав — одиночество могло стоить дорого. Даже если письмо пришло от Монтреаля. Даже если он доверял ему… в той степени, в какой вообще можно доверять человеку, выросшему в окружении шпионов, политиков и убийц в мантиях с вышивкой герба рода.
Блейз и Тео будут рядом. Не в зале, конечно — это бы разрушило весь смысл встречи. Но рядом, под прикрытием, чтобы быть там, если что-то пойдёт не так. Они знали, как работать в тени. Умели ждать, не мелькать в отражениях бокалов.
И пусть он сам войдёт в этот ресторан. В зал с потолками, утонувшими в хрустале и дымке редких сигар. Пусть перекинется парой фраз с маитром в бархатной перчатке. Но в случае опасности… у него будет своя подстраховка.
Пальцы скользнули по манжете рубашки. Он всё ещё чувствовал остаточное напряжение после разговора с Монтреалем — невидимая нить, тянущаяся от прошлого к настоящему.
***
Он сидел за столом, сосредоточенно склонённый над бумагами. В его кабинете было тихо, слышно только, как его перо скребёт по пергаменту и как стрелка часов отсчитывает секунды.
Гермиона остановилась у порога, прислонилась плечом к дверному косяку. Наблюдала за ним молча. Он выглядел как всегда — собранный, хмурый, погружённый в работу. Но всё же не тот, каким был раньше. В нём появилась усталость, не физическая, а другая. Более глубокая. Её тянуло к нему — и всё ещё отталкивало.
Она подошла. Осторожно. Положила руки ему на плечи. Большие, сильные, напряжённые. Пальцы мягко коснулись шеи, провели по воротнику рубашки.
Он не вздрогнул. Только отложил перо, не поднимая головы.
— Ты чего? — спросил, тихо, безо всякого раздражения.
— Просто… — она чуть пожала плечами, — ты выглядишь напряжённым.
Он слегка повернул голову, посмотрел на неё из-под тяжёлых век. Долго. Внимательно.
— Иди сюда.
Гермиона замерла.
"Иди сюда" — это ведь просто жест. Просто фраза. И всё же внутри что-то сжалось. Память вспыхнула — та ночь, где она просила остановиться. Его рука, твёрдая, крепкая. Его голос — без пощады. И боль.
Она опустила взгляд, на секунду почувствовав, как внутри снова поднимается страх. Но он не тронул эту тему. Не сказал ни слова. Просто продолжал смотреть.
Она сделала шаг. Потом ещё один. Его взгляд не отпускал.
Он откинулся в кресле, будто давая ей место. Она медленно, с сомнением, села к нему на колени. Осторожно, будто земля под ней могла треснуть.
Он провёл рукой по её спине, легко. Не торопясь. Никакого нажима. Ни тени агрессии.
— Ты устала, — сказал он, спокойно, почти лениво.
Она кивнула, прижавшись лбом к его щеке. Он пах табаком, бумагой и чем-то тёплым, родным.
— Всё ещё боишься меня? — тихо, почти шёпотом.
Она не ответила. Только глубже вдохнула, цепляясь пальцами за край его рубашки.
Он не стал настаивать. Просто притянул ближе. Дал ей тишину. Тепло. Себя — таким, каким был сейчас.
— В Министерстве сегодня задержали одного из бывших Пожирателей, — вдруг произнесла она, негромко, будто проверяя, слушает ли он её.
— И? — Его пальцы продолжали двигаться по её спине, как будто сами по себе. Но в голосе появилась настороженность.
— Его вёл Гарри. Все эти камеры, вспышки… Он всё время оглядывался, будто ждал, что в него вот-вот кто-то швырнёт чем-нибудь.
Малфой хмыкнул, скользнув взглядом по её лицу.
— Ну, Поттер всегда умел драматизировать.
— Не в этом дело, — Гермиона покачала головой. — Просто… Я смотрела на этого мужчину и думала: вот он — враг, бывший убийца. А мне всё равно было его жаль. Не из-за того, что он страдал, нет. А из-за того, каким он стал — сломанный, пустой.
Он замер. Не сразу, но замер. Пальцы остановились, взгляд стал чуть жёстче.
— И ты подумала обо мне, — тихо.
Она не ответила. Её молчание всё сказало за неё.
Он снова двинулся — теперь уже увереннее. Его ладонь скользнула к её бедру, чуть выше. Юбка мягко зашуршала. Он не торопился — просто чувствовал ткань, кожу под ней. Гладил.
— Не сравнивай меня с ними, — тихо, не грубым голосом. — Я не пустой.
— Я и не говорю, что ты такой.
— Просто ты не знаешь, кем я стал.
Она подняла взгляд, наконец — прямо в его глаза.
— Я знаю. Ты всё ещё учишься быть нормальным. Таким, каким, может быть, никогда не был. И я вижу, как ты стараешься.
Малфой усмехнулся.
— Большое спасибо, Грейнджер, за высокую оценку моих потуг. Хочешь, и грамоту нарисуешь?
— Идиот, — выдохнула она, и в этом было больше нежности, чем обиды.
Он обвил рукой её талию, другой коснулся подбородка, чуть приподнял лицо. Она снова не отстранилась.
— Вот так ты разговариваешь с теми, кого жалеешь?
— Нет. Так я разговариваю с теми, кого...
Она не договорила. Потому что он наклонился и поцеловал её. Неспешно. Глубоко. Не от желания доказать, не от злости. От нежности. От уязвимости, которую они оба скрывали слишком долго.
Её рука скользнула вверх, в волосы на затылке. Он сжал её бёдра чуть крепче. А потом поцеловал снова, сильнее, будто боялся, что она снова исчезнет.
Драко поднял её, усадил на край стола. Бумаги с шорохом сдвинулись в сторону, но он не обратил на них ни малейшего внимания.
Пальцы прошлись по её ноге, выше — чуть приподнял подол юбки. Она не отстранилась, не напряглась. Только ладони легли на его грудь.
— Подожди, — тихо сказала она. — Я не хочу, чтобы ты был… как тогда.
Он застыл. На секунду в голове словно вспыхнуло что-то острое — яркое воспоминание. Та ночь. Её голос, слёзы, взгляд. Его ярость.
Он медленно поднял на неё глаза.
— Я не буду, — сказал, хрипло, почти срываясь. — Никогда.
Он смотрел на неё и не узнавал самого себя. Ему не было привычно быть осторожным. Не было привычно сдерживаться. Он привык к другим — к тем, кто сам тянулся, кто сам хватал, царапал, кто шептал ему на ухо грязные слова и принимал любое его движение. Там не нужно было думать.
Он любил жёстко, грубо. Но не потому, что был жестоким. А потому, что не чувствовал — не к ним. Ни к одной.
Им было всё равно. Ему — тем более.
Но она… Она другая. В ней всё живое. Она тёплая. Ранимая. И чёрт возьми, она всё ещё его боится.
И всё же сидит перед ним. Не уходит. Говорит, что хочет, чтобы он был собой. Тем, кем стал.
Он провёл рукой по её бедру, медленно. Внутри всё горело от желания, но он сдерживался.
Он больше не хотел брать. Хотел, чтобы она сама дала. Не тело даже — себя.
— Ты не такая, как все, — прошептал он, будто себе. — Не такая, как я. И, может, именно поэтому ты мне нужна.
Она приподняла голову, посмотрела ему в глаза. Он коснулся её губ. Не целовал — просто коснулся. И почувствовал, как она дышит чаще.
— Я рядом. Не как тогда. Не для того, чтобы доказать. А просто… быть с тобой.
Он снова притянул её ближе, но уже не спеша, не рвя. Каждый шаг, каждое движение — сдержанное, уважительное. Потому что впервые за долгое время он действительно хотел, чтобы ей было хорошо. Не просто физически — по-настоящему.
Он опустил голову, уткнулся лицом в изгиб её шеи и задержался там, вдыхая её запах — невыносимо родной. Тело требовало движения, близости, но внутри что-то останавливало, не давало сорваться, как раньше. Всё должно быть иначе.
Он чувствовал, как она замирает, как ловит каждый его вдох, каждое касание. Не потому что боится, а потому что ждёт. Доверяет.
— Скажи, если что-то не так, — прошептал он, не открывая глаз.
Она не ответила. Только провела рукой по его волосам и подтянула к себе ближе.
И тогда он снова начал двигаться — медленно, будто проверяя каждый сантиметр её кожи. Скользнул вниз поцелуями, к вырезу блузки, снова к груди, теперь уже обнажённой. Почувствовал, как она дрогнула под ним, но не оттолкнула. Наоборот — прижалась сильнее.
Юбка легко сдвинулась вверх. Он провёл пальцами по внутренней стороне её бедра, пока не услышал её дыхание — прерывистое, горячее. Она всхлипнула, когда его губы коснулись ниже, и тихо выдохнула его имя.
Он остановился на мгновение. Не потому что сомневался. А потому что хотел запомнить — эту дрожь, этот звук, её голос, который раньше звал его только в ярости. А теперь — в желании.
Глаза у неё были мутные от возбуждения, щёки горели. Она смотрела на него без страха. Без стыда. Просто смотрела.
— Мне нужно чувствовать, что это ты, — прошептала она. — Что ты со мной.
Он выпрямился, молча посмотрел на неё, глаза темнее тьмы.
— Повернись. — Голос ровный, низкий, будто отдавал вибрацией в груди.
Она повиновалась. Медленно.
Он шагнул ближе, поставил руки на её талию — и уверенно направил вперёд. Его тело уже касалось её сзади, и при каждом его движении она ощущала это всё отчётливее.
— Локти сюда. — Его пальцы провели по её рукам, уложили их на край. — Спину прогни. Ниже.
Он надавил на её поясницу, направляя. Поза получилась идеальной — открытая, уязвимая. Дыхание стало рваным.
Он наклонился к её уху, не прикасаясь губами.
— Так лучше. Ты даже не представляешь, как ты сейчас выглядишь.
Он провёл ладонью по её спине, скользнул ниже, прижимаясь бёдрами. Лёгкое, будто случайное движение — но она задохнулась. Он чувствовал это.
— Почувствуй. — Его голос был почти хриплым. — Это всё для тебя.
Он наклонился сильнее, проводя по её талии пальцами. Медленно поднял юбку, обнажая кожу, почти не касаясь, но дразня до дрожи.
— Никто не прикасался к тебе так. И не будет.
Он наклонился, его дыхание обжигало шею.
— Потому что ты — моя. Слышишь?
Он задержал взгляд на линии её спины, на том, как кожа чуть вздрогнула под его ладонью. Мерлин, как же она послушна сейчас. Такая не его, но в этот момент — полностью принадлежит ему.
Как ты вообще позволяешь мне это, Грейнджер?
Он усмехнулся — коротко, почти молча.
Рука снова скользнула по её бедру, медленно, будто лениво. Он не спешил. Ему нравилось видеть, как она замирает, как затаивает дыхание.
— Ты вся такая правильная, умная… — его голос звучал спокойно, почти задумчиво. — Интересно, профессор Макгонагалл гордилась бы, если б увидела тебя вот так?
Он видел, как её плечи дёрнулись. Попал.
Она злится. Или стыдится. Или ей просто хочется, чтобы я не останавливался. Даже с этими подколами.
Он наклонился, провёл носом по линии её шеи, не касаясь губами.
Дразнить. Терпеливо. Пока не начнёт умолять.
— Может, ты всё ещё мечтаешь о мистере «Я-подарю-тебе-котёл» Уизли? — он прошептал это прямо в ухо. — Или он не умеет заставить тебя вот так дрожать?
Он снова качнулся вперёд — не сильно, просто чтобы она чувствовала.
Его одежда тёрлась о её кожу, и он знал — она ощущает каждую деталь. И как сильно он хочет. И как он сдерживается.
Он снова качнулся вперёд — не сильно, просто чтобы она чувствовала.
Его одежда тёрлась о её кожу, и он знал — она ощущает каждую деталь. И как сильно он хочет. И как он сдерживается.
— Ответь, — выдохнул он, обжигая дыханием её ухо. — Он хоть раз касался тебя так?
Она не сказала ни слова. Только чуть сильнее вцепилась пальцами в стол.
Вот и всё. Молчание. Но в этом молчании — её согласие.
Её спина подрагивает, как будто она борется с чем-то внутри себя. С совестью, с гордостью… с желанием?
— Ты ведь моя сейчас. Скажи. Признай. Хоть раз в жизни скажи, чего хочешь на самом деле.
Пауза. Долгая. И всё же — тише шёпота:
— Тебя.
Его будто ударило током.
Не громко, не ярко. Просто — факт. Просто признание.
Грейнджер хочет его. Вот так. Без выкрутасов, без защиты. Она отдала это слово ему — и будто отдала себя.
Он облизнул губы. Проклятая, упрямая, идеальная девчонка. И сейчас она его.
Он провёл пальцами вдоль её позвоночника, задержался на пояснице. Медленно. С нажимом. Чтобы помнила. Чтобы ощущала.
— Повтори, — сказал он низко. — Только громче. Мне нравится, как это звучит.
— Я… я хочу тебя, — чуть срывающимся голосом.
И этого хватило.
Его грудь наливалась жаром, кровь стучала в висках.
Он больше не улыбался. Просто смотрел. На неё. На свою. На ту, которая всегда была запретной, но сейчас… сейчас стала реальной.
Он потянул ремень из петель штанов, не спеша — но достаточно громко, чтобы она услышала. Щелчок пряжки эхом разнёсся в тишине. Его дыхание стало ещё тяжелее.
Он раздвинул её бёдра, не спрашивая разрешения — оно уже было получено. В том самом «тебя». В том, как дрожали её пальцы, как она кусала губу, как выгибалась, не осознавая, что зовёт его телом.
И когда он вошёл — резко, уверенно — она не закричала. Только всхлипнула, сдавленно, будто боялась сорваться.
Он замер. А потом склонился к уху, его губы чуть коснулись мочки.
— В каждом твоём «ненавижу» я слышал «трахни меня», — прошипел он.
Она сжала челюсть, но не ответила. Только выгнулась. Ещё. Сильнее.
— И, чёрт возьми… ты чертовски хорошо это скрывала, — добавил он, двигаясь, каждый толчок — сдержанный, но точный, будто хотел запомниться её телу.
Её ногти царапнули дерево.
— Говори, — выдохнул он. — Говори, Грейнджер, как тебе.
Она всхлипнула — и прошептала в ответ:
— Слишком… хорошо. Не останавливайся.
Он продолжал. Без слов. С жаром. С тем самым безумием, что копилось годами.
Он вбился глубже — резко, но не грубо. Его дыхание сбилось, а в висках стучало в такт их общему ритму. В один момент рука скользнула вверх и крепко, но бережно заплелась в её волосы, намотав пряди на кулак. Он потянул назад, открывая её шею, заставляя выпрямиться, чувствовать каждую свою дрожь.
— Вот так, — выдохнул он ей в затылок, почти срываясь. — Чтобы помнила, кому принадлежишь.
Он чувствовал, как она замирает, как её дыхание становится рваным, будто каждое его движение разрывает на части что-то большее, чем просто тело.
— Тебе нравится, — не спросил, а констатировал. И это был не вызов — утверждение, уверенное, как само их притяжение.
Она кивнула — не видя, что он смотрит на неё, не зная, что в этот момент в нём уже нет злости. Только она. Она и всё, что он себе никогда не позволял.
Он немного замедлил темп. Теперь каждое движение было более глубоко прочувствованным, почти трепетным — как будто касался её изнутри душой.
— Я тоже не знал, — прошептал он, чуть касаясь губами её шеи. — Что можно так... теряться в человеке.
Он снова ускорился. Только теперь их ритм стал каким-то единым, на грани полного слияния. И в этом не было грязи. Только дрожь. Только искреннее, дикое «мы».
***
Он проснулся первым. Сразу понял — не из-за шума, не потому что выспался. Тело ломало. Кожа будто зудела изнутри. Захотелось встать и пойти — неважно куда, лишь бы достать зелье.
Вот дерьмо. Один раз. Один раз, и уже тянет. Прекрасно, Малфой.
Он сел на край кровати, сжал затылок руками. Вчера ему не было нужно. Потому что была она. Потому что был секс — не механика, не привычка, не грязный способ забыться, а… что-то живое. Настоящее.
А сейчас опять начинается. Только ночь прошла — и уже трясёт. Без зелья в голове шум, руки черт знает что творят. Как долбаный нарик.
Он поднялся, прошёлся к окну, распахнул створки. Холодный воздух встряхнул, но ненадолго. Внутри всё равно пусто. Тупое, сосущее желание — просто забыться. Минут на десять. Чтобы не думать.
Раньше всё было просто. Хотел — выпил. Хотел — трахнул кого-то. А теперь… теперь она спит в моей кровати. И я не могу позволить себе сорваться. Не могу облажаться.
Он обернулся, глядя на Гермиону. Спокойная, свернувшаяся калачиком. Хрен бы с ним, с зельем. Но она… Она не как остальные. Не та, кого можно просто взять и забыть. Не будет второй попытки.
Никакого "ещё одного раза". Если сорвусь — потеряю всё. И уже не отверчусь.
Он крепко сжал челюсть.
Держись. Просто держись, чёрт тебя дери. До встречи со стариком. Потом — что угодно. Но сейчас — без этого дерьма. Без зелья. Без ошибок.
Он стоял на балконе, прислонившись плечом к стене, сигарета медленно тлела в пальцах. Утро было тихим, ещё не до конца проснувшимся, но внутри — наоборот: всё горело. Особенно эта чёртова венка на шее — пульсировала, как будто напоминая.
Один раз. Один, грёбаный, раз — а теперь вот это? Он сжал зубы, затянулся глубже. Вишнёвый дым немного успокаивал, но ненадолго. Тупой. Тупой. Как можно было быть таким идиотом? Выпить что-то, о чём вообще ничего не знаешь. Из чужих рук.
Он провёл рукой по лицу. Щетина кололась, будто тоже бесилась вместе с ним.
Это ведь даже не похоже на обычную зависимость. Не то чтобы трясло или рвало. Но тело... тело как будто ждёт. Хочет повторения. Это как зуд под кожей, как будто внутри что-то открылось и теперь шепчет: "Давай ещё раз. Один — и станет легче".
Он резко выдохнул.
Нет. Не станет. Это ловушка. Ты же не идиот, Малфой. Хотя...
Венка на шее снова дернулась, как будто билось сердце не в груди, а там. Он ненавидел это ощущение.
Это было желание убежать. Хотел заткнуть себя, забыться, потому что рядом была она. Не какая-нибудь шлюха, не бессмысленный секс. А она. И ты испугался. Сбежал, как мальчишка. Через зелье. Через дурь.
Он затушил сигарету о перила, глядя на остывший окурок, как на приговор.
Если сделаю это снова — всё. Стану тем, кого сам всю жизнь презирал.
Он провёл пальцами по груди — рубашка была расстёгнута, ткань тёплая, льняная, закатанные рукава уже пропитались сигаретным дымом.
Соберись, Малфой. Это всего лишь утро. Всего лишь тело. Главное — не послушать голос внутри. Главное — не искать дозу.
Он обернулся в сторону спальни. Там была она. Живая. Сильная. Чистая. Не такая, как он.
А значит, есть ради чего бороться.
Она уже проснулась, когда он вошёл. Лежала на боку, волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, тёплая складочка на щеке от подушки. Его футболка, слишком большая для неё, сползла с плеча, оголяя тонкую кожу ключицы.
Малфой остановился у порога. В груди всё жгло. Не так, как раньше, когда он рвался с места, хотел глотнуть зелья, забыться. А по-другому — терпимее, но противнее. Он сжал пальцы в кулак, выдохнул и шагнул к ней.
— Доброе утро, — выдохнул он, глядя на неё. Голос чуть хрипел.
— М-м, — Гермиона зевнула, — ты давно встал?
Он ничего не ответил, просто лёг рядом. Не как обычно — лениво, расслабленно — а почти резко, как будто искал опоры. Обнял её за талию, зарываясь лицом в её шею. Губами, щекой, кожей — жадно, будто ему не хватало воздуха.
— Ты такой… тёплый, — она улыбнулась, поглаживая его по затылку. — Что-то случилось?
Он качнул головой. Медленно, будто это движение давалось с трудом.
— Просто соскучился, — прошептал и поцеловал её в плечо. Потом в шею. Ниже, чуть ниже, почти на ключицу.
Её дыхание стало глубже, она прижалась ближе.
— Я ведь всего на ночь ушла, — прошептала она, смеясь.
Он не ответил. Продолжал целовать — медленно, с расстановкой, как будто каждый поцелуй имел вес. Руку провёл под её футболку, нежно касаясь кожи на груди, будто проверял, жива ли она на ощупь.
Он не скажет, как внутри всё ноет. Как пальцы всё ещё хотят дрожать. Как мозг нашёптывает: «ещё глоток — и станет легче». Но он молчит. Потому что она здесь. Потому что пока он может касаться её — он держится.
Она обняла его в ответ, запуская пальцы в его волосы.
— Мне через час в Министерство, — пробормотала она.
Он замер.
— Не смеши меня, — буркнул он, уткнувшись носом в её ключицу. — Пусть очкарик сам всё решает. И рыжий заодно. У них, кроме тебя, что — рук нет?
— Драко, — она тихонько рассмеялась. — Это совещание. По реформам.
— Ну вот пусть твои реформы и реформируют друг друга, — проворчал он, прижимаясь к ней ближе. — Ты им там не министр магии. Без тебя не рухнет этот сраный отдел.
Он поднял голову, посмотрел на неё снизу вверх. Лицо у него было упрямое, почти уязвлённое. Но не капризное — нет. Он смотрел так, будто действительно не хотел отпускать.
— Останься, Грейнджер. Я... — он провёл ладонью по её боку, по её талии. — Я не выспался. Мне нужен утренний... терапевт.
— Ты хочешь, чтобы я прогуляла Министерство ради тебя?
— Ради нас, — поправил он и поцеловал её. Сначала легко, почти невинно, а потом глубже, требовательнее. Как будто надеялся, что поцелуем удержит её.
Она вздохнула, пальцы зарылись в его волосы. Он чувствовал, как ей тепло рядом, как она расслабляется. А внутри всё жгло. Не в том смысле — не остро, не как раньше. Но тянуще, вязко. Как будто всё тело знало, что без неё будет хуже.
— Они и так думают, что ты сумасшедшая, — пробормотал он, целуя её в висок, потом в щеку, в уголок губ. — Пусть хоть повод будет. Один день, Грейнджер. Один чёртов день. Мне. Себе. Нам.
Она не отвечала, но и не вставала. Лежала, прижавшись, а он целовал её снова и снова — так, будто эти утренние минуты могли спасти его от чего-то гораздо более тёмного.
Она медленно провела ладонью по его спине, всё ещё не открывая глаз. Чуть улыбнулась — едва заметно, почти для себя.
— Ты же понимаешь, что ты манипулятор, — пробормотала она, уткнувшись лбом в его плечо.
— Я — отчаянный парень, — парировал он, не отпуская. — Играющий в ва-банк.
— Это всё не изменит того, что мне потом придётся разгребать кучу бумаг. И слушать, как Рон говорит, что я “подвела систему”.
— Зато система узнает, что у тебя есть личная жизнь. Представляешь, какой шок.
Он почувствовал, как она хмыкнула, чуть сильнее прижавшись к нему.
— Я останусь, — сказала она наконец. Тихо. Почти неуверенно. Но достаточно ясно, чтобы он понял: победил.
Он не ответил. Просто прижал её крепче, уткнувшись носом в её волосы. Закрыл глаза. Впервые за много дней — действительно позволил себе просто быть.
Она провела пальцами по его щеке — нежно, бережно.
— Но завтра я всё равно пойду. И никаких оправданий.
— Завтра будет завтра, — прошептал он, целуя её в висок. — Сегодня — ты моя.
Они лежали молча. Только дыхание. Только утро. Только они.
И, возможно, именно в этом тишина была настоящей терапией.
***
Ещё днём Малфой отправил Тео и Блейзу короткое письмо: «Ждите в офисе. Без вопросов.» Больше ничего не требовалось — они и так поймут, что дело срочное.
После этого он спустился в тренировочный зал. Там, среди привычных полок и оборудования, достал из ящика костет — на всякий случай. Не потому что собирался его использовать, а просто чтобы был под рукой.
Он вышел из зала, поднялся наверх и, как ни странно, не пошёл сразу к двери. Направился в гостиную. Она, конечно, заметила — даже не притворялась, что читает. Сидела с видом полнейшей невиновности, плед до подбородка, кружка в руках, как будто это её не касается. Очаровательно.
Он остановился у порога.
— Если вдруг кто-то будет стучать в дверь и угрожать сжечь дом — не открывай, — сказал он с лёгкой полуулыбкой. — Даже если предложат шоколад.
Гермиона медленно опустила кружку, посмотрела на него внимательно.
— Это угроза или предупреждение?
— Прелюдия, — отозвался он, проходя ближе. — Я уезжаю в офис. Срочно. Ненадолго. Наверное.
Она вскинула брови.
— Ненадолго, наверное?
— Это было романтично, — усмехнулся он. — Хочешь, обещаю, что вернусь, как только закончу спасать мир. Или хотя бы нескольких идиотов.
Он наклонился, поцеловал её быстро, но не мимоходом — с тем самым "если вдруг что-то случится". Она чуть дёрнулась, как будто хотела что-то сказать, но он её опередил:
— И нет, Грейнджер, ты не поедешь со мной. Даже не пытайся. Тео и Блейз будут, а ты — не они. Слишком умная, чтобы лезть в это.
— Малфой... — начала она.
— Всё будет хорошо, — перебил он. — Или очень плохо. В любом случае — я разберусь.
Он ещё раз окинул её взглядом, как будто хотел убедиться, что она в порядке. Потом резко развернулся и ушёл, и звук закрывшейся двери прозвучал как последнее слово в коротком, но важном разговоре.
Офис встретил его полумраком, ароматом крепкого кофе и слегка прокуренным воздухом. Кто-то всё же решил открыть окно, но в остальном — всё было как всегда. Тео стоял у стены, покачиваясь с ног на ногу, задумчиво крутил в пальцах зажигалку. Блейз сидел на спинке дивана, свесив одну ногу, с тем видом, будто ждал уже вечность.
— Глянь-ка, он явился, — протянул Блейз. — А я уж думал, ты окончательно растворился в своей великой драме. Или в Гермионе. Хотя, может, и в том и в другом одновременно.
Драко проигнорировал, скинул перчатки на стол и подошёл ближе.
— Аргус назначил встречу. Сегодня. Полночь. “La Nuit d’Or”. Частный зал, второй этаж.
— С кем? — спокойно спросил Тео.
— С каким-то типом, — ответил Драко. — Сам Аргус будет там тоже. Говорит, "человек, о котором стоит знать". Стиль письма осторожный, как будто даже он не до конца понимает, с кем связывается. Или слишком понимает.
— И ты собираешься пойти? Один? — Блейз приподнял бровь. — Я уже предвкушаю. Красные шторы, плотный пар, сигары и кто-нибудь в белом костюме, называющий тебя мистер Малфой.
— Это частная встреча, Блейз, а не театральная постановка, — Драко устало усмехнулся. — Я иду. А вы — незаметно за мной. Второй этаж, зал справа. Вход через чёрный ход. Никаких выкрутасов. Наблюдаете, фиксируете ауры, любые признаки ловушки. Если всё спокойно — остаётесь в тени. Если нет — действуете.
— Прямо как в старые добрые, — протянул Тео, лениво щёлкая зажигалкой. — Ты — на витрину, мы — за стеклом.
— Только не разбейтесь там от переизбытка важности, — буркнул Драко.
— Всё же, — Блейз вытянулся, соскользнув с дивана, — ты уверен, что стоит? Аргус — не мальчик с шоколадками, он всегда играет в долгу.
— Я его знаю, — коротко ответил Драко. — Он может быть мутным, но не идиотом. Если зовёт — значит, тема серьёзная. И это точно не ловушка. По крайней мере, не от него.
— А от "какого-то типа"? — уточнил Тео, поднимая бровь.
— Вот это уже другой вопрос, — согласился Драко. — Поэтому вы и идёте. На всякий случай. Если что-то пойдёт не так — вы рядом. Но без фанатизма. Ни шагу раньше сигнала.
— А если мы решим, что ты затягиваешь? — Блейз скрестил руки. — И с тебя там вот-вот снимут фамильный плащ?
— Тогда... — Драко на секунду задумался, — доверьтесь чёртовой интуиции. Вы её хоть раз слушали?
— Один раз, — усмехнулся Тео. — С тех пор у меня аллергия на крыс и французские сыры.
— И на упрямых блондинов с любовными проблемами, — добавил Блейз, потянувшись. — Хотя, Драко, ты за последнее время вышел на новый уровень. Такое ощущение, будто у тебя в доме поселился кто-то с интеллектом выше среднего и коллекцией травяных чаёв.
Драко не отреагировал, продолжая перебирать бумаги.
— Ты теперь вечно какой-то… застёгнутый на все пуговицы, — продолжил Блейз, прищурившись. — Подушки расправлены, рубашка выглажена, а на пальто — волос. Рыжий. Один.
Тео удивлённо поднял брови:
— Рыжий?
— Светло-каштановый, если быть точным, — уточнил Блейз с невинным видом. — И с тонким ароматом ванили. Или карамели. Или Грейнджер.
— Не беси меня, — процедил Драко.
— А что? — Блейз изобразил недоумение. — Я просто рад за тебя. Всё-таки не каждый день Гермиона Грейнджер “остаётся переночевать” несколько недель подряд.
Тео оторвался от стены.
— Подожди… она у тебя живёт?
— Нет, — отрезал Драко.
— Ну как “нет”, — протянул Блейз. — Просто у неё теперь там кружка, плед, две книги на тумбочке и загадочная коробка под раковиной. А так, конечно, “нет”.
— Это временно, — буркнул Драко. — У неё… сложная ситуация. И я просто предложил помощь. Всё.
— Ага, — кивнул Тео, — и с этой “помощью” вы теперь завтракаете вместе и делите плед.
— Да-да, и, судя по всему, уже обсуждаете цвета обоев для будущей детской, — добавил Блейз.
Драко закрыл папку с грохотом.
— Хватит.
— Мы просто интересуемся твоим счастьем, — невинно поднял руки Блейз. — Может, у вас там всё серьёзно. Родителей познакомил?
Драко резко обернулся, взгляд стал холодным.
— Не смешно.
Блейз замер, поняв, что ляпнул лишнего. Тео бросил на него предостерегающий взгляд.
— Эй… — Блейз потёр шею. — Я забыл, прости. Правда. Я не хотел.
— Мы просто пытаемся понять, — осторожно начал Тео. — Это что вообще? Временное соседство? Или ты уже жену выбираешь?
— Соседство, — отрезал Драко. — И не твоё дело.
— Конечно, — протянул Блейз, — потому что ты, как обычно, всё контролируешь. Даже собственные чувства. Молодец, Малфой, живи как камень.
— Лучше быть камнем, чем тряпкой, — буркнул Драко, снова берясь за бумаги.
— Ну, тряпкой ты точно не стал, — с усмешкой сказал Тео. — Но, может, пора уже перестать врать самому себе?
— Я не вру, — сухо бросил Драко.
— Ага, — Блейз щёлкнул пальцами. — Тогда просто скажи: “Мне плевать на Грейнджер.”
— Мне плевать на Грейнджер.
— Ты только что выдал это с интонацией “мне плевать на Грейнджер, но если кто-нибудь тронет её без моего разрешения, я спалю ему дом”, — фыркнул Тео.
— Ты сам себя подставляешь, брат, — добавил Блейз, откинувшись на спинку дивана. — У тебя лицо каждый раз меняется, когда мы её упоминаем. Помнишь, как у Поттера было, когда он только понял, что влюблён в Джинни? Вот такое же. Только хуже. У тебя ещё зубы сжимаются.
— У тебя галлюцинации, — сказал Драко.
— Да ты вон даже голос снижаешь, когда про неё говоришь, — Тео склонил голову. — Как будто кто-то услышит и сразу всё поймёт. Типа: “Ой, Малфой заботится! О ужас!”
— Вы оба идиоты.
— Ты любишь её, — сказал Блейз, расплываясь в довольной ухмылке. — Просто скажи это. Один раз. Давай, Малфой. Тебе не привыкать признавать поражение.
— Это не поражение.
— О, значит, есть что признавать! — воскликнул Тео. — Пошло дело!
Драко закатил глаза и встал, медленно, с полным презрением ко всему происходящему.
— Если я сейчас выйду, — сказал он холодно, — и вы оба умрёте от скуки, вините только себя.
— Мы умрём от счастья, если ты просто скажешь “да”, — протянул Блейз. — Просто. Один. Раз. Да.
Пауза. Драко смотрел на них как на сумасшедших. Потом сжал челюсть.
— Ладно. Да.
Блейз вскрикнул, как будто забил гол:
— Я ТАК И ЗНАЛ! Тео, плати мне! Я говорил, что он треснет до конца месяца!
— Ты ждал этого, как сова еды, — фыркнул Тео, роясь в карманах.
Драко поморщился.
— Я вас ненавижу.
— А мы тебя обожаем, особенно влюблённого, — довольно сказал Блейз. — Прям светишься изнутри. Как люмос в ночи. Только вместо палочки — Грейнджер.
— Ещё одно слово — и я выброшу тебя в окно, — предупредил Драко.
— Из какого этажа, кстати? — спросил Тео.
— Всё зависит от настроения, — отозвался Драко и вернулся к бумагам, но губы его чуть дрогнули. Почти незаметно.
Смешные, идиоты, но ведь правы.
Он сам слышит, как меняется его голос, стоит произнести её имя.
Как будто люди по интонации догадаются — он не просто живёт с ней. Он сходит по ней с ума.
Он не говорил этого. Но всё выдавало его — каждый взгляд, каждое движение, каждый чёртов вдох рядом с ней.
— Серьёзно, как она вообще столько лет терпела Уизли? — Тео выглядел искренне поражённым. — Это же надо, делить пространство с человеком, у которого любимое блюдо — тост с фасолью.
— И который обсуждает “Квиддич сегодня” с той же страстью, с какой нормальные люди обсуждают секс, — добавил Блейз. — Не женщина, а святая.
— Или мазохистка, — лениво бросил Драко, крутя в пальцах перо. — Хотя, скорее всего, просто у неё тогда не было вкуса.
— У неё и сейчас с этим беда, если вспомнить, что она с тобой под одной крышей, — фыркнул Тео.
— Разница в том, — усмехнулся Драко, — что я хотя бы не начинаю каждый день с крика “Гриффиндор — чемпион!”
— И не носишь свитер с инициалами, — добавил Блейз. — Причём даже не своими.
— И не ревнуешь её к каждому, кто умеет читать, — добил Тео.
Драко чуть склонил голову и, будто задумавшись, произнёс:
— Удивительно, конечно. Грейнджер — одна из умнейших ведьм поколения. А Уизли — ходячий аргумент в пользу запрета близкородственных браков.
Блейз прыснул, Тео закашлялся от смеха.
— Блестяще, — выдохнул Блейз. — Просто… блестяще.
— Спасибо, — хмыкнул Драко. — Стараюсь.
До полуночи они так и просидели втроём в его кабинете, превратив его в нечто среднее между офисом и комнатой для насмешек. Тео растянулся в кресле у окна, лениво покручивая перо и рассуждая о том, как героически он сегодня ничего не сделал. Блейз рассказывал идиотские истории, включая ту, как однажды перепутал двери и аппарировал в женский туалет Министерства — и уверял, что это было частью секретного задания.
— Думаю, мне тогда просто нужно было увидеть мир с другой стороны, — заявил он с серьёзным лицом, а Тео фыркнул и чуть не подавился чаем.
Драко, не отрываясь от бумаг, сухо заметил:
— Если бы у тебя было хоть одно секретное задание, ты бы уже издал об этом трилогию.
— “Шпион в юбке”. Книга первая, — подхватил Тео и хлопнул себя по колену.
Блейз с достоинством поклонился, сцепив руки на груди. Драко молча закатил глаза и снова уткнулся в отчёты. Всё это время он заполнял документы — очередные бумаги от отдела магического регулирования и внутренней безопасности, с дурацкими формулировками и бесконечными таблицами.
Иногда он вслух проклинал бюрократию.
Иногда — Блейза.
Иногда — просто всех.
***
Они аппарировали за несколько метров от ресторана — на безлюдной улочке с тусклым фонарём и влажной брусчаткой. Тишина, даже воздух казался настороженным. Никто не должен был видеть, что они прибыли вместе. Так было безопаснее. Так — разумнее.
Первым заговорил Тео, поправляя воротник.
— Ну что, шоу начинается?
— Не облажайся, — бросил Драко, поправляя манжеты и отстраивая лацканы плаща.
— И тебе того же, — усмехнулся Блейз, стряхивая несуществующую пыль с плеча. — Помни: ты — хладнокровный аристократ, которому плевать на всех. Кроме неё, конечно. Но это никто не должен заметить.
— Я вас обоих не замечаю, — отрезал Драко и направился в сторону ресторана, даже не оборачиваясь.
Он вошёл первым.
Тяжёлые двери с инкрустацией из чёрного дерева мягко захлопнулись за его спиной, отрезая его от улицы и вбрасывая в атмосферу глухой, безмолвной власти.
Хрусталь на потолке — целый лес люстр — терялся где-то в дымке редких сигар. Стены были обиты вишнёвым бархатом, свет — тёплый, тусклый, как в старом портрете. Воздух тянул за собой ноты амбры, табака и дорогого вина. Всё было нарочито изысканным, тяжёлым, как пелена над тайной.
Официанты — в карнавальных масках. Ни одного слова. Ни одного взгляда. Только беззвучное движение между столиками и жесты — как в театре, где реплики давно забыты, а смысл считывается только по интонациям молчания.
Он уже бывал здесь. Когда-то. С отцом. Люциус Малфой считал такие места вершиной аристократического мира — здесь не ели, здесь решали.
Плащ с него сняли молча. В маске цвета воронова крыла, с бархатными перчатками, официант кивнул и указал направление.
На втором этаже, за дальним столом, погружённым в тень и отгороженным резной перегородкой, ждали трое.
Монтреаль — в тёмно-синем, безупречно выглаженном костюме. Его лицо было спокойно, и в его глазах читалась мягкая, тёплая усталость. Как у человека, который давно видел слишком многое, но не потерял человеческое.
Рядом с ним — двое других. Мужчины старше Малфоя, лет под пятьдесят. Один — жилистый, с холодными глазами и пронзительным взглядом, будто просвечивал собеседника до костей. Второй — массивный, с сединой в висках, широкими кольцами на пальцах и кольцом на указательном — знак древнего рода. У обоих лица без эмоций. Смотрели на Драко, как хищники — выжидающе, будто взвешивали, стоит ли нападать.
— Ты вовремя, — тихо сказал Монтреаль, поднимаясь. — Присаживайся.
Драко кивнул. Сел. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Взгляд — острый, отстранённый, холодный. Он не собирался заискивать.
— Драко Малфой, — сухо произнёс один из мужчин, тот, что с сединой и кольцами. Голос низкий, чуть сиплый, с акцентом то ли французским, то ли балканским. — Не думал, что увижу сына Люциуса здесь, за этим столом. Меня зовут Арно Виллер. Когда-то я знал твоего отца. Мы не были друзьями. Но… уважали друг друга. — Он выдержал паузу, изучая Драко. — Надеюсь, у тебя больше мозгов, чем у него.
Второй, жилистый, усмехнулся уголком рта. Пальцы его — узловатые, вены на тыльной стороне — выпуклые, как корни. Он наклонился вперёд.
— Виктор Леман, — представился он. — Слышал, ты неплохо умеешь держать лицо. Посмотрим, насколько хорошо.
Драко не моргнул.
— Я пришёл не для того, чтобы вам понравиться.
— Хм. Хороший старт, — кивнул Леман и откинулся назад, сцепив пальцы.
Арно покачал фужер с красным вином. Его взгляд скользнул по Монтреалю, тот ответил почти незаметным кивком.
— Странное время вы выбрали, — негромко сказал Драко, не глядя ни на кого конкретно. — Полночь. Почти театрально.
— Ты хотел тени, — отозвался Арно. — В другое время здесь слишком много ушей.
— И глаз, — добавил Леман. — А в полночь легче говорить… откровенно.
— Только не забывай, — вмешался Монтреаль, — за откровенность здесь платят.
— Я не из тех, кто привык платить за воздух, — холодно отозвался Малфой. — Говорите по делу.
— Ха, по делу, — усмехнулся Леман. — Ну что ж. Расскажем. Но сначала ты. Мы ведь не просто так интересуемся. У тебя там… новые связи, да?
— Связи? — переспросил Драко. — Вы намекаете на...
— Мы намекаем на кудрявую грязнокровку, — ухмыльнулся Леман. — Миленькая. Уж больно она тебе дорога, нет?
Драко молчал. Лицо будто высечено из мрамора.
— Видел её однажды, — продолжил Леман, а Арно лениво покачивал бокал. — Взгляд вызывающий, губы прикусывает — настоящая маленькая сучка. Ты её дрессируешь или она тебя?
Арно усмехнулся, не поднимая взгляда.
— Я слышал, она не прочь, если правильно попросить. Всегда была слишком умная, чтобы не понимать, на что её могут пустить.
Леман хмыкнул.
— Наверное, неплохо стонет, когда рот занят не законом. Ты подтвердить можешь?
В груди Драко что-то хрустнуло — не снаружи, внутри. Медленно, без резких движений, он опустил ладонь в карман. Кость под пальцами была тёплой. Чужая кровь всё ещё хранилась на руне.
Мерзавцы. Гнилые до костей. Им под пятьдесят, а они обсуждают девятнадцатилетнюю девушку, как будто делят мясо на рынке. Противные, тошнотворные твари.
— Закончили? — спросил он низко. Глухо.
— Да брось, — Леман усмехнулся. — Ты ведь знаешь, что она просто использует тебя. Они все такие. Особенно такие как она. Сначала за твои яйца, потом — за твой карман.
— Или за фамилию, — бросил Арно, лениво вращая бокал. — Амбициозная, да. Любит власть. Такой только намекни — и она на коленях.
Малфой не двинулся. Только уголки губ чуть дрогнули — призрак насмешки, иронии, холода.
— Это всё? — его голос прозвучал отстранённо, почти скучающе. — Или вы ещё не до конца вылили свои комплексы?
— Комплексы? — Леман усмехнулся. — Мы просто говорим правду. Ты забыл, с кем водишься. Грязнокровка, Малфой. Ты опустился.
— Забавно, — отозвался Драко, откидываясь в кресле и чуть склонив голову, как хищник, разглядывающий добычу. — Вижу перед собой двух стариков, что дрожащими руками цепляются за свою молодость, обсуждая, как трахнули бы девятнадцатилетнюю. А мне рассказывают, кто из нас опустился.
— Не девятнадцатилетнюю, — с акцентом уточнил Арно. — А перспективную. Ты думаешь, что ты её выбрал. Но это она тебя выбрала. Из всех. Потому что ты — билет. Не слишком яркий, не слишком страшный. Удобный. Мягкий.
Леман рассмеялся, негромко, хрипло.
— Даже это её не испортило. Всё ещё может сделать карьеру. Если, конечно, вовремя поймёт, где настоящая сила.
Драко по-прежнему не двигался. Лицо — маска. Поза — почти расслабленная.
Внутри — не было ярости.
Была жгучая, тонкая, медленная злость. Та, что ползёт под кожей, как яд. Та, что не кричит — только ждёт нужного момента.
Он знал, как они смотрят. Знал, чем живут. И всё это было ничтожно.
Но упоминание Гермионы в их ртах звучало грязно.
Так, как будто они имели право на неё.
Как будто могли позволить себе думать, что понимают её.
Он думал о её руке на его запястье, когда она молча останавливала. О том, как она смотрела на него, когда никто другой не смотрел. Без страха. Без уважения. Просто — видела.
Она была не властью. Не трофеем.
Она была зеркалом.
И он слишком хорошо знал, что увидел в этом зеркале.
Иногда — себя. Иногда — чудовище. Иногда — того, кем бы мог быть, если бы был достоин.
— Забавно, что вы считаете, будто её можно "выбрать", — грубо сказал он. — Будто у вас был бы хоть шанс.
Леман прищурился.
— Значит, не отрицаешь. Нравится?
— А тебе бы не понравилось? — голос Драко был всё таким же ровным, холодным. — Женщина, которая умнее тебя. Сильнее. Цельнее. Та, что вызывает у тебя реакцию даже сейчас, хотя ты прикрываешься усталостью и скукой. —
Он наклонился вперёд, глядя Леману в глаза. — Это не я опустился. Это ты никогда не поднимался.
Арно хмыкнул. Но теперь уже без насмешки. Что-то в голосе Драко изменилось. Слишком тихий, слишком спокойный — такой, каким бывает голос человека, который держит себя на грани.
Монтреаль чуть качнулся, будто хотел что-то сказать — но не стал. Только внимательно посмотрел на Драко. И в его взгляде мелькнула горечь. Не злость — сожаление. Он знал, что перегнули. Что играя с такими, как Леман и Арно, рано или поздно провоцируешь чью-то боль. Пусть даже нечаянно.
— Ладно, — сказал Арно, откинувшись в кресле. — Мы тебя поняли.
Он взглянул на Монтреаля.
— Переходи к делу. Мы своё развлечение получили.
Монтреаль кивнул, чуть сжав губы.
— Драко, — сказал он, — они хотят услышать то, что ты знаешь. Только то, что важно. Мы не играем в политику. Это — другое.
Драко откинулся обратно в кресло, снова выпрямился. Плечи расправлены, голос спокоен.
— Хорошо. Тогда слушайте.
Он принял правила их игры, но играть собирался по-своему — хладнокровно, точно, без слабостей.
В этих стенах не было союзников, кроме Монтреаля, и он это знал. Но и страха не было. Только цель — и человек, ради которого стоило держать удар.
Иногда достоинство — это не громкие слова, а умение молчать, когда в тебя плюют, и говорить только тогда, когда каждое слово — как удар.
А настоящая сила — не в гневе, а в умении защитить то, что дорого, даже в комнате, полной врагов.