Глава 71. Это изящество и манеры были еще более ослепительными
Том 4. Ваньлянь превращается в землю останков Будды
Глава 71. Это изящество и манеры были еще более ослепительными
Тринадцатое число седьмого месяца. Государство Ю.
Каменная стела с надписью Юду*, через десяток ли должны были быть городские ворота.Говорят, что если пройти через эти ворота, то перед взором предстанут самые величественные и восхитительные столичные ворота во всей Поднебесной. А за ними – столица Ю, о которой множество раз писали талантливые поэты и литераторы.
*幽都 [юду] столица Ю
Юду.
Хэ Цинмо понял, что после того, как он покинул ворота школы и спустился с горы, побывал во многих местах, но никогда не посещал Юду.
— "Эти городские ворота действительно намного величественнее и красивее, чем в других местах, но они не вызывают восторга". Тот, кто сказал такое, наверное никогда не покидал родных краев! – хмыкнул юноша, высказав свое мнение, стоя у городских ворот.
Хэ Цинмо взглянул на него, но не стал поддерживать разговор.
Они встретились как ряски на воде, их знакомство было поверхностно и вскоре им придется разъехаться по разным дорогам. Было бы излишне слишком привязываться.
Заметив его манеры, Чжан Цзе решил, что тот является учеником прославленной именитой секты, относящимся с пренебрежением к обычным школам. Он усмехнулся и вошел в городские ворота.
— Хэ-даосюн, не обращай внимания, просто Чжан-даою горделив, но он совсем не плохой человек.
По сравнению с Чжан Цзе, Хэ Сиюнь, которая в этот момент пыталась разрядить обстановку, казалась гораздо приятнее.
И не потому, что она была девушкой, а потому, что лучше справлялась с делами, чем Чжан Цзе.
Хэ Цинмо покачал головой:
— Ничего страшного.
Хэ Сиюнь произвела на него хорошее впечатление, и он захотел продолжить разговор:
— Хотя Юду – столица государства Ю и здесь множество талантливых людей, но также достаточно спрятавшихся драконов и спящих тигров, умело скрывающихся в тени. Хэ-даою следует с осторожностью бродить внутри городских стен.
Хэ Сиюнь с улыбкой кивнула:
— Премного благодарна Хэ-даою* за наставление. Я уже слышала, что пятнадцатого числа в Юду проводится грандиозная по масштабам пуджа, и почти все буддисты Поднебесной приедут на эту церемонию. Хотя я не последовательница Будды, все-таки хотела бы посмотреть на это событие. Хэ-даою многое повидал и познал, может ли он поведать этой сяомэй*, действительно ли пуджа такая, как ее описывают слухи?
*贺[хэ] Сиюнь и 何 [хэ] Цинмо имеют разные иероглифы в фамилии
*小妹[сяомэй] дословно: маленькая сестра; девушка вежливо и самоуничижительно о себе; сестренка
Хэ Цинмо только хотел сказать, что он тоже не посещал это место, но не успев открыть рот, тут же забыл, что хотел сказать.
Тоже самое произошло с Хэ Сиюнь.
Перед их взором предстали изящные домики, каждый из которых казался созданным одним и тем же мастером. Они были расположены в живописном беспорядке, но в то же время выглядели упорядоченно и аккуратно.
Крыши, покрытые черепицей, казалось, сделаны из материала, похожего на стекло, и хотя они не были полностью прозрачными, под солнечными лучами мерцали и блестели, словно сами излучали свет.
Многие дворы обычных людей у входа были украшены лотосами. В это время как раз был сезон их цветения, поэтому весь город наполнился ароматом цветов. Роса, омывающая лепестки лотосов, падала прямо на дорогу, ведущую в Императорский город.
Дорога упиралась в ворота, где возвышался императорский дворец, видимый издалека. Это напоминало непостижимое царство из буддийских легенд, непонятное, но в то же время ясное.
Прекрасное и священное.
Ветер донес звон колокольчиков.
Хэ Цинмо обернулся на звук. Медные колокольчики под карнизами крыш звенели от малейшего движения ветра. Их звон сливался в прекрасную мелодию, говорящую лучше, чем любые слова в мире.
Не нужно ни мантр, ни молитв, ибо голос Будды уже находился в сердце.
Не говоря уже о Хэ Цинмо и Хэ Сиюнь, даже Чжан Цзе, идущий впереди, был поражен этим зрелищем. Ему потребовалось много времени, чтобы прийти в себя, и, наконец, выдохнуть.
Такая реакция возникала у всех, кто только прибыл в Юду. Местные жители уже давно не считали это чем-то необычным.
Хэ Сиюнь воскликнула:
— Юду действительно достоин называться святыней буддистов! Тут все пропитано буддизмом!
В этой фразе звучало не только изумление, но и восхищение.
В государстве Ю от верхов до низов почитался буддизм. Все, от императорского дома до простых людей, были преданы вере. Это говорило о том, что храм Ваньлянь не просто занимал высокое положение, но и обладал большой властью.
И хотя даосизм тоже почитался, его статус находился далеко не на таком уровне.
Однако, это лишь демонстрирует влияние на светский мир. Единственное, о чем это говорит, что буддийские секты гораздо лучше знают правила игры во власти, чем даосские. Мир совершенствования уважает только реальную силу, и именно даосские школы, такие как Ваньцзянь и Обитель Шэньсяо, по-прежнему являются теми, кто отрезает ухо быку, и не имеют себе равных.
Подумав об этом, Хэ Сиюнь почувствовала себя гораздо спокойнее.
Вплоть до того, что ученик Обители Шэньсяо рядом с ней стал казаться еще более величественным.
— Пока я не вошла в эти ворота, я и не знала, что в мире существует такой прекрасный город! Неудивительно, что Юду также называют Фоду*!
*佛都 [фоду] где ду - столица, фо - Будда, буддизм ~ столица буддизма
Хэ Сиюнь, кажется, вспомнила что-то и огляделась вокруг.
— А где находится второй по значимости в буддизме храм Ваньлянь?
— Там, – Хэ Цинмо поднял руку и указал вдаль.
Вдалеке на середине склона горы виднелся буддийский двор. Золотые верхушки сияли, то появляясь, то исчезая в облаках, как будто он был и далеко, и близко одновременно.
— Я слышал, что Ваньлянь и Цинъюнь называются двумя совершенными школами буддизма, но первая не так хороша, как вторая. Кто бы мог подумать, что в Юду храм Ваньлянь занимает такое высокое положение. Когда мне говорили об этом раньше, я не верил.
Когда Чжан Цзе заметил, что выходец именитой школы Хэ Цинмо, так же как и он сам, долго пялился на все вокруг, как деревенщина, почувствовал удовлетворение и его отношение к Хэ Цинмо стало немного дружелюбнее.
Хэ Сиюнь:
— Даою, давайте сначала найдем место для ночлега. Я слышала, что с приближением пятнадцатого числа, в течение пяти дней до и после в Юду по ночам бывает очень оживленно. Мы можем дождаться темноты, а затем выйти прогуляться.
Чжан Цзе, естественно, не возражал. Он изначально отправился путешествовать, поэтому ему было без разницы куда идти.
Однако Хэ Цинмо ответил:
— Вы идите, а я еще погуляю. Мы еще встретимся, если так будет угодно судьбе. Прощайте!
Хэ Сиюнь хотела остановить его, окликнув:
— Эй! Хэ-даою!
Прежде чем она успела сказать что-нибудь, чтобы убедить его остаться, Хэ Цинмо уже ушел.
Чжан Цзе холодно усмехнулся:
— Вот видишь! Я же говорил, что он считает ниже своего достоинства быть нам спутником. Он же личный ученик Главы Обители Шэньсяо, такой сильный и могущественный, с чего бы ему обращать внимание на выходцев из маленьких сект?
Хэ Сиюнь с горечью вздохнула. Она думала, что ей все-таки посчастливится обменяться опытом с Хэ Цинмо.
— Чжан-даою, не нужно принимать все близко к сердцу. Возможно у Хэ-даою действительно есть дела. Мы встретились случайно, поэтому неуместно задавать слишком много вопросов. Не нужно накручивать.
Чжан Цзе холодно фыркнул.
Гора Цинбэй действительно являлась малоизвестной небольшой школой, и ее единственным прославленным человеком был Старейшина Лу Чжиюань. Однако Шифу Хэ Сиюнь не был с ним в дружеских отношениях. Не так давно Хэ Сиюнь чудом осталась жива, выбравшись из Желтых Источников, и вернулась на Цинбэй, но обнаружила, что ее Шифу погиб, пытаясь преодолеть бедствия. Она даже не успела увидеть его в последний раз. После периода траура Хэ Сиюнь решила покинуть школу и спустилась с горы, отправившись в путешествие, не имея намерений когда-либо вернуться.
Что касается Чжан Цзе, его происхождение вообще не стоило упоминания, и о его школе не слышала даже Хэ Сиюнь. Однако навыки Чжан Цзе были неплохими. И если бы не ее опыт в Желтых Источниках, сейчас она бы не смогла сражаться с ним на одном уровне.
— Эти ученики именитых школ всегда смотрят на всех свысока. Хэ Цинмо не первый и не последний, я уже давно к этому привык! – Чжан Цзе не был впечатлен ее попытками оправдания.
— Чем выше их уровень совершенствования, тем более высокомерными они становятся. Я видел множество таких людей!
— Это не так.
По крайней мере есть один человек, и он точно не такой.
В сердце Хэ Сиюнь неожиданно всплыл силуэт.
Этот мужчина назвал себя Чанмином. У него не было ни прошлого, ни воспоминаний, тем не менее, его невероятная сила ослепляла и завораживала.
И если бы не этот человек, она бы давно уже умерла в том ужасном месте, где от нее не осталось бы даже костей.
Интересно, как он сейчас поживает в Цисянь?
— Кстати, Чжан-даою, ты же пришел с горы Лунсюэ? Она вроде бы недалеко от Цисяньмэнь. Мой старый друг по имени Чанмин поселился у подножия горы, может ты слышал как там сейчас обстоят дела?
— Цисяньмэнь? Эта школа истреблена до последнего человека, разве ты не знала?
Хэ Сиюнь была ошеломлена:
— Когда это произошло?!
Чжан Цзе:
— Я и сам не знаю. У меня был друг в Цисяньмэнь, и тогда я собирался его навестить, но когда я добрался до подножия горы, увидел, что вся деревня была абсолютно пуста. Все вещи находились на своих местах, а еда была наполовину приготовлена. Со школой на горе та же история, как будто все люди просто исчезли в одно мгновение. Впоследствии я решил все разузнать и мне сказали, что Цзяньсюэ и все школы в округе, большие и маленькие были полностью истреблены и никто не знал, кто к этому причастен.
Хэ Сиюнь была просто в ужасе:
— А Глава Цзяньсюэ, Чжоу Кэи, он же признанный Образцовый Мастер, неужели с ним могло что-то случиться?
Чжан Цзе:
— У демонических сект изначально много врагов. Говорили, что если у Чжоу Кэи что-то шло не так, он использовал живых людей в качестве треножных котлов, чтобы продвинуть свое совершенствование. Возможно, он схватил любимого ученика какого-нибудь Великого Мастера и тот ему отомстил, уничтожив все подчистую! Ай, жалко лишь моего друга, его постигла та же участь, что и рыбу в городском рву. Но ни живым, ни мертвым я его не видел, и понятия не имею, что там вообще произошло!
Тогда что же с Чанмином...
Хэ Сиюнь была в смятении, ей даже расхотелось любоваться пейзажами Юду. Остановившись с Чжан Цзе в первом попавшемся постоялом дворе, она села медитировать после обеда, и только к ночи ее сердце немного успокоилось.
Чжан Цзе пришел за ней и предложил выйти прогуляться, Хэ Сиюнь согласилась.
Хотя Юду поклонялся буддизму, здесь не обходилось без песен, танцев и развлечений. Говорят, что, как и в Лоду, на восточной и западной площадях каждую ночь играет музыка, а развлекательные заведения с заката до рассвета сияли в темноте ночи. Те, кто приезжал в Юду, в большинстве своем останавливались в этих районах.
Хэ Сиюнь и Чжан Цзе остановились на постоялом дворе в западной части города. От западного рынка их отделяла одна улица, то есть несколько шагов.
Неожиданно они увидели своего попутчика, с которым попрощались совсем недавно, но уже так скоро встретились на западном рынке:
— Хэ-даою!
В оживленной толпе Хэ Цинмо повернул голову, он выглядел очень удивленным.
— Вы?
Хэ Сиюнь ускорила шаг и заметила, что его удивление было еще и разочарованием.
— А кого ты ожидал увидеть?
Хэ Цинмо:
— Не важно. Мне показалось, что я увидел старого друга, но похоже обознался.
Хэ Сиюнь вспомнила Чанмина, и на ее сердце стало тяжело.
— Хэ-даою так скоро откланялся, потому что отправился искать старого друга?
Хэ Цинмо покачал головой:
— Я ходил в храм Ваньлянь.
Хэ Сиюнь:
— У тебя там была назначена встреча?
Хэ Цинмо:
— Нет, я просто посмотрел на храм снаружи.
Когда он приблизиться к храму Ваньлянь, то сразу ощутил установленный многослойный барьер из формаций. В обители Шэньсяо Хэ Цинмо являлся лучшим в искусстве построений формаций, но находясь около храма долгое время, так и не смог найти ни единого слабого места. Понимая, что, если задержится здесь, его могут обнаружить, он развернулся и ушел.
Хэ Сиюнь поняла, что его поездка в Юду вовсе не была такой бесцельной, как у них. Возможно, он приехал сюда ради кого-то или чего-то, но раз он не говорил об этом сам, Хэ Сиюнь не стала расспрашивать.
Чжан Цзе изначально не взлюбил Хэ Цинмо, поэтому когда они заметили его на рынке, он не захотел оставаться с ними и прошел несколько шагов вперед, чтобы идти отдельно.
В темноте ночи зажглись фонари, мир людей наполнился светом.
Оглядевшись по сторонам, можно было заметить, что свет бумажных фонарей сливался в одно целое, освещая шумную толпу в Юду, словно днем.
В преддверии Фестиваля Голодных духов множество лавок были увешаны масками различных призраков. Некоторые из них были отвратительными и реалистичными, а другие милыми и красочными. Для живых Фестиваль голодных духов это не только скорбь и печаль, но и возможность поклониться духам, молить о благоденствии и мире, просить мягкого ветра и благоприятных дождей, а также благополучия для семьи.
Хэ Цинмо и остальные являлись совершенствующимися и никогда не праздновали Фестиваль голодных духов. Их можно было считать обычными путешественниками, которые имели поверхностное представление об обычаях Юду.
Время от времени до них доносилась болтовня людей поблизости.
— Отец, когда мы уже будем сжигать жертвенные деньги? Разве мы не сжигали их в прошлом году в это время? – спросил маленький ребенок.
— Что за чепуха! Жертвенные деньги сжигают пятнадцатого числа. Ты неправильно запомнил.
— В день сжигания денег можно съесть запеченную утку!
— Тебя волнует только еда! Это подношение призракам и духам. Мы сможем съесть ее лишь после того, как они закончат трапезу. Не говори глупостей, иначе тебя поймают и используют в качестве замены!
— А что такое замена?
......
Голос, поучавший маленького ребенка, все отдалялся. Хэ Сиюнь вспомнила, как в детстве ее Шифу давал ей наставления, и не смогла удержаться от искренней улыбки.
— Там есть лавка с лапшой. Почему бы нам не посидеть там?
Если бы это предложил Хэ Цинмо, Чжан Цзе бы проигнорировал, но это сказала Хэ Сиюнь, поэтому он согласился из уважения к ней.
Когда все трое уселись по местам, Хэ Сиюнь заказала миску "кошачих ушек", а Хэ Цинмо и Чжан Цзе – саоцзымянь*.
Миски были большими, но при этом стоили очень дешево. В Лоду не найти такие порции за подобную цену.
Наблюдая за тем, как Хэ Цинмо ест лапшу, Чжан Цзе не мог удержаться от насмешки:
— Не ожидал, что Хэ-даою, выходец именитой школы, будет есть с нами обычную человеческую пищу! Я думал, ты каждый день практикуешь пигу!
Хэ Цинмо спокойно ответил:
— Могу и практиковать пигу, и Чжан-даою может, если захочет. Но если я не в дремучих лесах и глухих горах, где нечего есть, зачем же мне себя так мучить?
Хэ Сиюнь больше всего боялась, что они снова начнут ругаться и поспешила вмешаться:
— Мои "кошачьи ушки" слишком пресные, в них совсем нет соли. А у вас?
Чжан Цзе:
— Мое блюдо тоже безвкусное.
Он попросил у хозяина лавки соль и уксус, чтобы добавить в лапшу. Но даже после этого саоцзымянь осталась пресной и безвкусной.
У всех троих немного испортилось настроение, они поспешно доели, рассчитались и покинули лавку.
*猫耳朵 куриный бульон с лапшой "кошачьи ушки"; 臊子面 лапша с рубленым мясом "саоцзымянь", цишаньская лапша[1]
— Что в блюдах Юду такого особенного? Лапша стоит совсем недорого, но она же совсем безвкусная, будто пьешь простой кипяток. Как они ее едят? Они что, не чувствуют вкуса? – сетовал Чжан Цзе.
Хэ Сиюнь как будто что-то почувствовала. Она прошла несколько шагов вперед и обернулась.
В лапшичной было действительно много посетителей.
Все они зарылись головой в лапшу и даже не разговаривали, словно не ели три дня и три ночи.
Но если посмотреть на их одежды, было очевидно, что эти люди не бедняки. Хотя их нельзя было назвать богачами, они точно не выглядели так, будто не могли позволить себе миску лапши.
В сердце Хэ Сиюнь появилось нехорошее предчувствие.
Ее взгляд упал на хозяина лавки.
Тот как будто бы и сам наблюдал за ними. Когда их взгляды встретились, они мгновение смотрели друг на друга, а затем хозяин лавки улыбнулся Хэ Сиюнь.
Это была очень странная улыбка.
Волосы на теле Хэ Сиюнь встали дыбом, она внезапно ринулась к хозяину лавки.
Последний опешил от испуга:
— Что случилось, нянцзы?
Хэ Сиюнь впилась в него своими красивыми глазами.
Хозяин лавки выглядел невинным и был напуган ее настроем. Он хотел отступить, но не осмелился.
Ничего необычного, возможно, мне показалось.
Хэ Сиюнь обернулась и еще раз окинула взглядом каждого посетителя.
Кто-то, закончив трапезу, встал, чтобы уйти, оставив чаевые. Лишь один стол все еще был занят семьей из трех человек – они разговаривали и смеялись.
— Хэ-даою, в чем дело? – раздался голос Хэ Цинмо.
Хэ Сиюнь расправила брови:
— Ничего. Вероятно, мне показалось. А где Чжан-даою?
Хэ Цинмо равнодушно:
— Возможно, ушел вперед и мы разделились.
Толпы снуют туда-сюда, среди такого количества людей, как мы сможем отыскать Чжан Цзе?
Но даже если они разделились, в этом не было ничего страшного. В конце концов, они не маленькие дети и рано или поздно вернулись бы на постоялый двор.
Но все же Хэ Сиюнь чувствовала неладное.
Выйдя из лавки за Хэ Цинмо, она не сдержалась и еще раз взглянула на лапшичную.
После увиденного ее лицо побледнело.
— А что с лапшичной?!
Хэ Цинмо обернулся и тоже заметил странность.
Большая лапшичная исчезла, а на ее месте появился ларек со сладостями.
— Сладкие пирожные! Сладкие пирожные! Молодой господин, нянцзы, не хотите пирожных? Уверяю, они очень вкусные!
Продавец выглядел совершенно по-другому. Это был уже не тот хозяин лапшичной средних лет.
Хэ Сиюнь:
— Тут же только что была лапшичная?!
Продавец с недоумением ответил:
— Какая еще лапшичная? Тут поблизости вообще нет никаких лапшичных. Я торгую сладостями на этом месте уже пару лет.
Хэ Сиюнь хотела сказать что-то еще, но Хэ Цинмо ее остановил.
Он отвел ее в сторону и сказал:
— Все эти люди не совершенствующиеся.
— Но.. сейчас....
— Я чувствовал себя плохо с того момента, как вошел в город, – сказал Хэ Цинмо.
Сначала он подумал, что просто не привык к буддийским ароматам лотоса и сандала, и не придал этому значения, но сейчас в его голове раздался тревожный звонок – это была бдительность совершенствующегося.
Теперь он понял, что именно вездесущий дух этого места заставлял его чувствовать себя плохо.
И это не сандаловое дерево, не духота от снующей толпы, а скорее...
Призрачная Ци.
Будто струйки дыма, повсюду витала призрачная Ци.
— Смотри! – Хэ Сиюнь внезапно закричала, но затем понизила голос:
— Что это!?
Хэ Цинмо посмотрел на сладкое пирожное, нанизанное на бамбуковую шпажку. Изначально белая, пышная, мягкая и аппетитная булочка под светом фонаря вдруг начала медленно извиваться.
Огромная личинка...
Тогда что же мы только что съели в лапшичной...
Хэ Сиюнь не решилась продолжать углубляться в эту мысль, чувствуя, что, скорее всего, ей больше никогда не захочется есть лапшу.
Хэ Цинмо внезапно протянул руку и схватил продавца сладостей. Тот не стал сопротивлялся, а лишь протяжно начал умолять о пощаде.
— Мм-молодой г-господин, что-о В-вы де-елаете...
Хэ Цинмо слегка усилил хватку. Голова продавца внезапно слетела с плеч и с грохотом покатилась прочь.
— У-бий-ца!
— Ты у-бий-ца! – один за одним со всех сторон раздались голоса.
Вот только эти голоса были жуткими, совершенно не похожими на обычных живых людей.
Оглянувшись, Хэ Цинмо и Хэ Сиюнь увидели, что все люди, прогуливающиеся вокруг, теперь смотрели на них. Даже те, кто находился к ним спиной, повернули головы в их сторону, не меняя положения тела. Эти взгляды не выражали никаких эмоций, но на лицах застыли зловещие улыбки, словно это были маски. Совершенно ужасающая картина.
Да какой же это ночной базар? Это же явно призрачный рынок!
*鬼市 призрачный рынок. Рынок нечистой силы, место торговли демонов; также рынок как "сборище"
Руки тянулись к ним со всех сторон. Хэ Цинмо мгновенно вытащив меч из-за спины, беспощадно ринулся в бой. Свет меча метался из стороны в сторону и бесчисленное количество голов и костей падали на землю. Но за каждым павшим появлялись новые враги, напирая все сильнее. Да как вообще с ними справиться?
Их уже окружили со всех сторон.
Хэ Сиюнь хотела использовать свою духовную силу, но обнаружила, что ее даньтянь* абсолютно пуст. Она посмотрела на Хэ Цинмо: хотя его меч источал огромную силу, это была исключительно Ци самого меча, а не его владельца.
Что с нашими духовными силами?!
*丹田 даньтянь. Часть тела, находящаяся на 3 цуня ниже пупка; место сосредоточения жизненных сил; хранилище силы совершенствующегося
— За жизнь расплачиваются жизнью. Вы останетесь здесь, – неизвестно откуда раздалась тихая насмешка, полная затаенной обиды, казавшаяся одновременно далекой и близкой. Однако она обладала реальной силой: тысячи призрачных рук потянулись к Хэ Цинмо и его спутнице.
В критический момент сзади протянулась рука и легла ему на плечо.
Хэ Цинмо хотел нанести удар, но обнаружил, что рука как будто уже ожидала этого, поэтому легко уклонилась от атаки и крепко сжала его плечо.
— Следуй за мной.
Этот голос показался им знакомым. И Хэ Сиюнь и Хэ Цинмо одновременно повернулись.
Черные волосы, нефритовая заколка, белые широкие одежды, бездонные глаза. Статный и внушительный, словно высокая гора.
Это изящество и манеры были еще более ослепительными, чем те, которые Хэ Сиюнь увидела тогда у подножия горы Вэйцин.
______________________
Автору есть что сказать:
ps.1 Что касается изменений в настроениях учителя и ученика, это есть в комментарии пользователя с ID "早睡早起" (рано ложиться, поздно вставать) Он провел тщательный анализ тех аспектов, которые невозможно объяснить в тексте так же, как в научной статье. Обсуждения и анализ в теме под этим комментарием также очень интересны и, возможно, помогут разрешить некоторые вопросы у других читателей.
ps.2 В мире существует множество типов чувств, с разными вкусами и оттенками. Например смешение любви и ненависти. Их нельзя просто описать понятиями вроде "любовь", "родственные чувства" или "неразделенная любовь". Например, чувства Чжоу Кэи по отношению к учителю нельзя описать только этими категориями.
прим. переводчика: комментарий пользователя 早睡早起 , на который указала автор:
Попробую восстановить эту запутанную временную линию воспоминаний.
Известно, что когда Цзюфан Чанмину было 28 лет, он взял 15-летнего Юнь Вэйсы в ученики. Они провели вместе семь лет, и за это время чувства Юнь Вэйсы к Чанмину постепенно изменились. Глава 68, посвященная обсуждению Даосского сердца, вероятно, произошла в течение этих семи лет до того, как Чанмин покинул Обитель Юйхуан. В главе 25, перед своим уходом, он предложил Юнь Вэйсы совершенствоваться путем безразличия, где используется выражение "как будто намекая на что-то". Если вернуться к этому моменту, это становится довольно интересным (лично я предполагаю, что в то время Юнь Вэйсы мог подумать, что уход его Шифу как-то связан с его собственными чувствами, и, возможно, он ощущал, что его чувства были отвергнуты, независимо от того, какими они были).
прим. переводчика: вот этот отрывок из Главы 25, чтобы было понятно о чем речь:
По возвращении в обитель, Юнь Вэйсы услышал от Цзюфана Чанмина, что тот намерен покинуть Юйхуан и отойти от Дао. Он собирался пойти своим путем.
<...>
Как и следовало ожидать, Цзюфан Чанмин ответил:
— Я не советую тебе пытаться встать во главе Обители. Повседневные заботы и совещания будут растрачивать энергию и задерживать процесс твоего совершенствования. Если ты будешь следовать моим наставлениям, то достигнешь вершины совершенствования этого пути, а затем ищи новые, чтобы подняться еще выше. Я же начну с буддийской школы – буду изучать буддийское учение. Однажды я стану хорошо сведущим во всех направлениях, смогу объединить и совместить эти знания, и вернуться к истокам.
Юнь Вэйсы, не задумываясь, ответил:
— Если Вы встанете на путь Будды, я тоже встану на путь Будды. Если Вы пойдете по демоническому пути, то я тоже готов следовать этим путем!
Чанмин покачал головой:
— Тебе необязательно следовать за мной. У тебя есть способность к глубокому пониманию и ты достиг определенных успехов на пути Дао. Если ты продолжишь следовать ему, то, в конечном итоге, добьешься большого успеха. Не следует тянуть ростки, чтобы помочь им вырасти*, так как это может иметь противоположный эффект. К тому же твоя природа бесстрастна и бесчувственна, поэтому ты подходишь для совершенствования по Пути безразличия*. Я же полон разнообразных размышлений, мыслю глобально и хочу совместить лучшее из всех направлений, а это тоже своего рода страсть. Именно поэтому я больше не могу идти этим путем.
Сказав это, он взглянул на Юнь Вэйсы, словно на что-то намекая, и добавил:
— Ты изначально был свободен от привязанностей. Мой уход обрежет последнюю нить, связывающую тебя с суетным миром. Ты уже отомстил за учеников обители и исполнил свой кармический долг. Теперь ты можешь сосредоточиться на самосовершенствовании и больше не заботиться ни о чем другом.
Юнь Вэйсы растерялся, услышав это.
_______________
Затем он начал практиковать путь безразличия. Неизвестно, сколько времени прошло, пока они снова не встретились на Собрании Цяньлинь. На данный момент неясно, что именно произошло в то время.
Во время этого собрания учитель и ученик разыграли перед всеми сцену разрыва их отношений, известную только им двоим. Перед тем, как отправиться на битву в Люхэ Чжутянь, они встретились в последний раз. Юнь Вэйсы предложил пойти вместе с Чанмином на Ваньшэнь, но снова был отвергнут. Затем Юнь Вэйсы сказал, что если Чанмин не вернется, он пойдет искать его, и Чанмин молча согласился.
После битвы в Люхэ Чжутянь, когда Цзюфан Чанмин потерял свою репутацию и его судьба осталась неизвестной, Юнь Вэйсы, как и обещал, отправился на гору Ваньшэнь, где встретил маленького дракона и сказал, что будет ждать, пока правда не откроется. Затем он остался в Цзючунъюани, отделив Юнь Хая.
Ранее Цзюфан Чанмин не знал, что после его поражения Юнь Вэйсы действительно пошел искать его. Юнь Вэйсы также не знал, что перед тем, как отправиться на эту смертельную встречу, человек, которого не мог "отпустить" Чанмин, был он сам. Некоторые говорят, что не понимают психологию Цзюфан Чанмина, но на самом деле все просто: Юнь Вэйсы был особенным в мире Цзюфан Чанмина, независимо от причин. И Юнь Вэйсы это понял и ясно сказал, что неважно, какие чувства были в основе (поэтому я думаю, что его примирение с самим собой произошло именно в этот момент).
Юнь Вэйсы никогда не скрывал своих чувств, он ясно выражал их, и Цзюфан Чанмин знал об этом.
Как будут развиваться события дальше — это уже другая история, но если вернуться и перечитать предыдущие главы, можно заметить множество намеков, которые связывают эти две главы. (Если я что-то неправильно понял или запомнил, прошу прощения.)
прим. переводчика: и второй коммент на платформе, заслуживающий внимания
Ах, возможно, мое понимание отличается от понимания первого комментатора. Я считаю, что он не тот человек, который, зная о чувствах ученика, превышающих рамки отношений учителя и ученика, не остановил бы его (это было бы немного подло, не так ли?). Чанмин четко дал понять, что его Даосское сердце не принадлежит ему.
На мой взгляд, изначально эта ситуация для Цзюфан Чанмина была неприемлемой. Я думаю, что он предложил Юнь Вэйсы практиковать путь безразличия из соображений совершенствования, а не из-за личных чувств. Проще говоря, "ты можешь любить меня, это твое дело, но я не буду отговаривать тебя от этого, я ясно дал понять, что не люблю тебя, и не буду держать тебя в подвешенном состоянии".
До сих пор, по крайней мере в моем понимании, Мэн Сиши очень четко и полно описала развитие их отношений (возможно, из-за ее всеведущей точки зрения можно увидеть, чем Юнь Вэйсы отличается для Чанмина). Следующее путешествие, возможно, будет заключаться в том, что Цзюфан Чанмин осознает и примет особое место Юнь Вэйсы в его жизни и поймет, что это значит для него.
P.S. Мне всегда нравилось в Цзюфан Чанмине то, что он никогда не жалел о своих решениях, независимо от того, были ли их последствия хорошими или плохими. Это было видно еще в начале, когда он встретился младшей версией себя на Берегу Небытия, зная, что можно изменить прошлое. Тогда, несмотря на то, что несколько слов могли бы предотвратить его потерю совершенствования в битве на горе Ваньшэнь, он все равно не изменил своего решения.
Во всех предыдущих главах видно, что Цзюфан Чанмин — человек с ясным и твердым характером, которого трудно поколебать внешними обстоятельствами. Это также означает, что его трудно завоевать в эмоциональном плане. Возможно, "непримирение" Юнь Вэйсы частично связано с этим? (Ой, я отвлекся.)
Примечания:
[1] 猫耳朵 куриный бульон с лапшой "кошачьи ушки"
臊子面 лапша с рубленым мясом "саоцзымянь", цишаньская лапша