Сопротивление

Облака смешались с персиковым закатом, небо давит на верхушки деревьев. Ложится манким одеялом на гористую местность Олдберга. Мои легкие вкушают разряженного воздуха.
Кто-то сегодня явно не в духе.
Я пытаюсь убрать улыбку с лица, но как только вспоминаю Тайлера, мои губы снова растягиваются на все лицо. Надо же, он так злится, когда не может контролировать всех вокруг. Да, Эрни обижают, Эрни большой ребенок, и он будет сталкиваться с жестокостью этого мира еще не раз, но стоит ли ограждать его от этого мира и делать еще более неспособным?

Я набираю номер из списка, единственный неподписанный. Остальные циферки Тайлер заботливо подписал: Гилберт, миссис Робинсон, Ричард. Мне стоило бы проверить, действительно ли принадлежат эти номера им.
К черту.
На том конце раздается женский голос:
— Ало?
Довольно мило.
Я подтягиваю рукава брезентовой куртки.
— Ваша посылка будет доставлена прямо к двери, подскажите, как будете дома? — меняю голос на гнусавый.
— Какая посылка? Я ничего не заказывала!
Уверенная.
— Подскажите, ваше имя, пожалуйста. Я проверю по базе, если произошла ошибка.
Я зажмуриваюсь и пинаю камешки с моста. Девушка на другом конце не кажется глупой или наивной.
— Джулия Кларк, — она ждёт моего ответа, но не дожидается. — а что вы за компания? Что я заказывала?
Я резко сбрасываю звонок бесчисленным нажатием на красную кнопку.
Моё сердце активно стучит, как в детстве, когда мы с подружками звонили в чужие дома и убегали.
Мама звонила Джулии Кларк. Снова Кларк.
Аманда Кларк, Джулия Кларк.
Я нервно обдираю кожицу с нижней губы, и она болезненно опухает.
Белоснежное судно медленно крадется под мостом. Я застегиваю куртку и разворачиваюсь в противоположную от Университета сторону.

Телефон снова возвращается к моему лицу:
– Остин! Остин, ты меня слышишь? Помнишь, мы говорили о Кларках. Каких, каких! Джулия Кларк.
Я жду пока до его рыжей башки дойдет информация. В телефоне раздается его отрывистое дыхание. Он опять на пробежке.
– Вспомнил? Молодец. Где она живет? Не ври, ты знаешь.

Я пересекаю мост и спускаюсь в темнеющий переулок. Тайлер собственноручно достал номера, по сути, подозреваемых, последних, кто контактировал с мамой. А ведь среди них есть и Гилберт. Не стал мне лгать, оставил его номер в списке. А мог бы и не вписывать его.
Несколько раз оглядываюсь, я давно не бывала на этой стороне города. Отшвыриваю камень с дороги, и тот ударяется о фонарный столб, который, к слову, не горит. Сначала помог мне проникнуть в башню, отдал номера, а потом поставил меня на место, в нем блеснуло нечто высокомерное, подобное Гилберту.
Перед моим носом вырастают синеватые стены дома Кларков. Город уже затягивается мглой. Сегодня стемнело рано, видно, погода портится. Дорога мерцает лишь от света из окон крохотных домиков. Я не понимаю, почему эти улицы никак не освещаются.
Поднимаю кулак, чтобы постучаться в дверь, но чувствую еле слышимое дыхание за спиной. И еще одно ниже, на уровне бедра. Собака? Я закусываю губу от легкой паники и разворачиваюсь.
– Тише, спокойно, – Джулия стоит прямо передо мной, держа на поводке огромного пушистого пса. Таких больших собак я еще не встречала. Если он встанет на задние лапы, то окажется выше меня, так ведь? – не дергайся, напугаешь, Никки.
– Никки? – я испускаю нервный смешок.
Безудержный комок страха прокручивается внутри меня, заставляет колени слабеть и прятать трясущиеся руки за спиной. Я никогда не боялась собак. Правда, это было до того дня, как за мной устроили погоню доберманы Белфордов.
– Сегодня меня окружают только странные люди, – раздраженно выдает Джулия. – чего тебе, Гибсон?

Ого.

Она совсем не такая дружелюбная, как в Университете. При первой встрече она показалась мне ослепительной красоткой, поддерживающей свой имидж «мисс конгениальность». Такие нравятся всем. Она это знает и успешно пользуется.
Ее азиатские глаза едко оглядывают меня с ног до головы. Затем она достает ключ, который выглядит отвратительно желтым в белоснежных руках.
– Ты близко общалась с моей мамой, – сделаю вид, что это известный мне факт. – мне нужна твоя помощь.
Джулия закатывает глаза и наклоняется к моему лицу, преодолевая нашу разницу в росте. Ее гипнотический взгляд завораживает меня.

– Я никогда не общалась с твоей матерью, – четко произносит она.
По моей шее бегут мурашки, я слежу за ее драматично пухлыми губами. И почему-то осознаю, мне страшно. Идти ва-банк?
– Один раз ты точно с ней общалась, две минуты пятнадцать секунд, за полчаса до ее гибели. Ты самая последняя, кто с ней говорил.
Джулия отшатывается.
– Отлично, маски сняты. Это ты звонила сегодня, выясняла имя, – она пожимает плечами, укутанными в тонкую розовую кофточку. – вот только, я никогда ей не звонила.
Ничего не могу понять. Она врет, потому что чувствует угрозу.
– Послушай, – я смягчаю свою интонацию. – я тебя ни в чем не обвиняю, может, она просто сказала что-то важное?
Джулия ставит руку возле моей головы. Я сглатываю комок нервов, но она открывает дверь, которая бьется о мою спину. Я почти падаю прямо на девушку, пока она впускает собаку домой.
– Джул, заходи уже, ужин стынет! – кричит женщина из дома.
– Прости, мама, бегу! – отвечает она вновь милым голосом и ставит уже вторую руку у моей головы, тем самым, захлопывая дверь.
Да что с ней с не так!?
Будто есть две Джулии. Ее ангельская сторона заканчивает с матерью и вздергивает округлую бровь своей дьявольской натуры, переводя взгляд на меня.
– Это она мне звонила. Твоя мать – ненормальная. Я предупреждала, чтобы она не лезла к моей семье, а теперь я возвращаюсь домой, и, о боже, какой сюрприз, снова Гибсон под моей дверью. Оставьте мою семью в покое.
– Джул, клянусь, я ничего не хочу от твоей семьи! – я поднимаю руки. – Что нужно было моей маме?
В ее лице проскальзывает обреченность, сменяемая гневом.
– Она свою дочь не смогла возлюбить, так решила помочь моим родителям.
Дочь? Что?
Мои зрачки расширяются.
– Аманда – твоя сестра?
Но за свою догадку я получаю лишь до боли сжатый подбородок. Как только я произношу ее имя, Джулия хватает меня за лицо. Господь, эта худая девушка сильная, ее тонкая рука с нежнейшим маникюром сдавливает меня так сильно, что челюсть начинает болеть.
У жителей Олдберга большие проблемы с агрессией. Стоит переучиться на психолога, клиентов не оберешься.
– Моя сестра умерла, – сквозь зубы выговаривает Джулия. – твоя мать и Белфорды – это зло в чистом виде. Мои родители не переживут, если увидят тебя на пороге своего дома.
Я пытаюсь извиваться, чтобы проронить хоть слово. Хотя сомневаюсь, что ее может что-либо убедить в моей добросовестности. На мои попытки вырваться, она отвечает стальной хваткой.
– Гибсон довела мою мать до приступа, потому что я была слишком мягкой. Предупреждаю. Это моя семья. Пальцем тронешь – отрежу руку.
После этого она выпускает мое онемевшее лицо. Я сгорбливаюсь, вытираю рукавом слюни.
Боже, мать твою.
Джулия со всей дури открывает дверь, которая толкает меня в спину, и я отлетаю на асфальт.
Я поднимаюсь, глядя на свои потертые ладони. В моей жизни не было столько адреналина до приезда в Олдберг. И каждый раз я чувствую, что копаю в правильном направлении. Каждая сумасшедшая реакция заставляет меня ковырять носом землю, в которой они закопали свои секреты.

Я прихожу домой глубокой ночью. Пока я добралась с одного конца города до другого, прошло несколько часов. Остин напугал бы меня, если бы я не заметила его джип, припаркованный за углом.

– Конечно, Остин, рада тебя видеть, – я бросаю рюкзак и ключи на столик в коридоре. – раз ты припираешься, когда хочешь, может, ты и ужин, – я замолкаю, потеряв дар речи.
Он сидит за столом, откинув голову назад. Джинсы Остина чем-то запачканы, он вытирал руки о белую майку.
Спит. Сидя. Посреди моей кухни. На столе стоит огромная миска салата, от вида сочных помидоров и мягкого сыра, у меня текут слюни. Перед Остином пустая тарелка, а на другой стороне тарелка, полная картошки фри с двумя куринными ножками. Я подкрадываюсь к столу и сажусь на свое место. Поднимаю вилку, но откладываю ее, и беру курочку руками, отгрызая кусок уже остывшего мяса. Живот начинает инстинктивно кричать, добравшись до еды.
От чего-то мне хочется плакать. Но вместо этого я откусываю курочку снова и снова, заедая это большой ложкой салата.
Я смотрю на умиротворенное лицо Остина. Он так поступает, потому что я ее дочь? Из любви к моей матери?
Блаженное и незнакомое спокойствие растекается во мне. Я в своем доме. Человек, который сегодня обо мне позаботился не скажет мне проваливать отсюда, как только проснется.
Он может только уйти сам. Но забота – зернышко, которое раскрошится, как только человек очнется от своего внезапного порыва проявить ее, как только я сделаю что-то не так, и он разочаруется во мне.
Я встаю из-за стола и беру в обе руки наши тарелки, тихо ступая по кухонному деревянному полу. Стараюсь не шуметь, но неспокойная доска все равно издает тихий скрип. Я зажмуриваюсь, но Остин даже не шелохнулся. Ставлю посуду в раковину и заливаю тонкой струей воды.
– Может, и не будить тебя? – я усмехаюсь, возвращаясь к столу.
Но меня снова раздражает скрип той же старой половицы. Да чтоб тебя!
Я опускаюсь на колени.
Одна дощечка действительно стоит выше других, поэтому, когда наступаю, она проваливается. Я приподнимаю ее, чтобы поставить на место. Но под ней оказывается темное пространство, не слишком большое, но до того погруженное во мрак, что я невольно отодвигаюсь. Представляю, как оттуда выбежит полчище пауков.
Набираясь смелости, я опускаю руку в пространство и натыкаюсь на что-то, напоминающее тонкую книгу. Вытаскиваю наружу пыльную находку. Это синяя тетрадка в твердой обложке. Я сразу же открываю первую страницу, подозревая, что мама не рецепты хранила в тайнике под полом. Она серьезно спрятала нечто личное точно так же, как это делает дедушка.