Сопротивление

Мама была самым ласковым человеком на свете. Она нас очень любила, проводила с нами все время. Нас было трое: я, Гил и Хизер. И хоть мама старалась разделять внимание и заботу поровну, признаюсь честно, я чувствовал, что, как младшему мне достается почти вся её любовь. Гил и Хиз уже подросли, свои друзья, занятия, хобби.
Я ходил за мамой хвостом.
Папа.
Папа был человеком суровым, постоянные нравоучения, побуждение быть лучше. Дети Белфорда. Они должны быть лучше остальных во всем.
Во всем не получалось, конечно. Тем более, мой старший брат, Гил — вот лучшее творение Ричарда. Он мог бы оправдать все его ожидания, мог бы превзойти нас всех и его самого, если бы не его характер, если бы не его вечное «пошло оно всё к черту», если бы не Сабрина...
Пока я пытался достигнуть уровня, который желает отец, Гил приходил домой все позже, заводил отношения, которые явно не входили в виденье Ричарда о нашем времяпрепровождении. После очередного скандала мы с Хиз просили его поберечь себя. Ведь было так страшно. Когда я стирал кровь с его лица, Гил сжал мою руку и улыбнулся.
«Мы будем в порядке, однажды, мы вместе будем смеяться».
«Над его могилой».
Добавила Хизер.
По спине пошел холодок. Я так не могу. Опускаю глаза. Он же... папа. Даже если и жестокий.
Мы не такие. Я не хочу быть таким.

А потом в один день все рухнуло.
И машинку, что подарил мне Дастин, отец раздавил с треском, она разлетелась под его ногой. А мама обнимала меня, закрывая собой. Он сорвался, превратился в чудовище. И с размахом ударил её по лицу, потом еще раз и еще раз. Сердце панически билось все это время, тем более я ничего не понимал. Я не понимал, что происходит. Только знал, что это из-за Дастина. Папа поругался с другом, но почему он разгромил мою комнату и бьет маму, я не понимал.
Руки онемели. Кроме гула в ушах и биения сердца я ничего не слышал. Я обхожу маму. Ноги не слушаются, слабеют. Смотрю на его разъяренное лицо, папа кажется еще больше, чем обычно. Но это не пугает так, как отсутствие воздуха. Смотрю на открытое окно.
Но воздуха нет. Мне так страшно. Я сейчас умру.
Он наклоняется и что-то говорит. Звон в ушах. Не могу вздохнуть. Кулаки сжаты.
«Хочешь защитить мамочку? Давай! Давай!».
Обрывки криков отца эхом голосят в голове. Не могу отвести глаз от окна. Почему же воздуха нет?

А потом я уже помню этот трухлявый дом, который совсем скоро станет мне новой реальностью. И не такой уж он и страшный. Там нет Ричарда. Только мы с мамой. А еще Дастин.
Это оказался его дом.
Я и не знал, что друг папы так бедно живет. Настоящие трущобы. Раньше я только слышал про Шафалд. Здесь нужно было выживать. В пять я хотел цветных игрушек, в семь я выиграл в карты у друга с соседнего дома хороший перочинный ножик. И это самая ценная вещь, которая меня оберегала, согревала и давала ежедневную надежду дойти домой в целости и сохранности.
Мы стали жить, как семья. Дастин работает на древесном заводе, он и дома выпиливает такие изящные вещи. Мама начала хромать, но Дастин каждый вечер делает ей компрессы, он очень хорошо заботиться и о ней и обо мне.
Только почему отец не приходит?
Мама сказала, он больше не придет. Никогда.
Гил приходит. Хизер этого района боится. Да и мама не хочет, чтобы она здесь расхаживала.
Маме становилось все хуже. И потом в нашем доме появилась инвалидная коляска. Болезнь развивалась стремительно на фоне стресса.
Деньги. Безопасность. Уверенность в будущем.
Этого не было. И это то, в чем мы адски нуждались.

Ни раз я уже видел, как Дастин целует маму. Дебра. Из его кст её имя звучало так мягко.
Я понял. К тому моменту, как они решили мне все рассказать, я уже все понял. И Дастин с его «ты мой сын» уже сильно опоздал.
Я видел свое отражение в его карих глазах, совсем не таких чёрных, как у Белфорда. Я видел, как он смотрит на маму. Дастин взрастил во мне не привередливость и любовь к старым вещам. Вещам с историей.
Поэтому в школе и университете я никак не мог проникнуться людьми, чьи глаза отражали лишь радость и задор, легкость и беззаботность.
Я хотел найти того, чья история в глазах мне близка.

Дастин умер.
Он был хорошим человеком. Если не брать в расчет то, что он всю жизнь любил жену своего единственного друга, что они зачали ребенка и молчали о своем грехе. А когда все выяснилось, Ричард потерял жену, друга и сына.
Не знаю я, как он должен был поступить. Не знаю, что бы я делал.
Но когда Дастин погиб из-за несчастного случая на производстве. Я подумал, что создатель просто садист. Помещает людей в непригодные условия для жизни, словно пауков в банку, и наблюдает.
Такой же садист, как и Ричард.
Денег не оставалось. Подработка давала нам возможность есть, существовать, но не жить. Маме бы это не помогло. А я не мог даже на секунду помыслить, что она останется в таком положении навсегда.
Так, едва мне исполнилось шестнадцать я оказался у Белфордов.
В той де башне, которая была мне домом. А ней я не был с того дня, хотя бывал в поместье в лесу.
Я хочу это просто забыть.
Многое изменилось с тех пор, по всей видимости, неоднократно делали ремонт в холле и комнате Хизер.
Как я удивился, войдя в комнату Гила. Раньше она была ярче, синие обои, фотографии, чьи-то рисунки, красивые пейзажи Олдберга.
Голые стены. Ободранные до ужаса, будто душераздирающий крик. Вскрытая рана, которую никто не будет залечивать.
Рука Гила на моем плече: «Проходи, не бойся». Его улыбка.
Как всегда. Будто ничего не случилось.
Он спросил, почему я, наконец, пришел. Ведь мне никто не запрещал являться в башню. Мы выросли вместе, родители могут не прощать друг друга, могут ненавидеть. Но Белфорд ни разу не сказал, что не хочет меня видеть.
Разве не очевидно, что не хочет.
«Я пришел к Ричарду».
В тот день я впервые назвал его не отцом. Гил, кажется, вздохнул, но ничего не спросил.

А я пошел прямиком к нему.
Мне нужна работа, нам нужны деньги, маме нужна защита. В Олдберге слишком небезопасно, особенно, если ты уязвим. Мы были так слабы. В тот день я осознал насколько. Я почувствовал.

Золотых гор Ричард не обещал. Но он стал заниматься её лечением. Центральная больница стала нашим вторым домом, все счета оплачены, ни за что переживать не надо.
Если что-то требовалось — он это давал.
Я стал тем, кем стал.
Я не знал, кого в этом винить. Ричарда? Болезнь матери? Судьбу?
Город.
Я винил во всем Олдберг.
Убедил себя, что это место проклято. Оно поглощает души людей, делает из них зверей. Никто не хочет быть чудовищем, никто не хочет рушить чужие жизни.
Но теперь и моя фамилия носит совсем иной характер. Они шепчут «Далтон» и те, кто знает, что я работаю на Белфорда никнут, падают глазами в пол, отходят подальше от греха.
А ведь это фамилия мамы. Она не должна нести такой крест.