Сопротивление

Мои веки — тяжелый свинец.
Я пытаюсь открыть их, но при первой же попытке теплый свет разрезает глаза, и они начинают слезиться.  Меня гладят по голове. Поцелуй в лоб. Мама?
Однажды, приехав в Олдберг я сильно заболела, и мама даже взяла выходные, чтобы быть со мной рядом.
Это были лучшие дни.
Она рассказывала истории из детства о дружбе и о любви, они были нелепыми и смешными, но все заканчивались на возрасте шестнадцати лет. Они все заканчивались на мне. И я клянусь, что чувствую прикосновения мамы.
— Мам, — во рту так сухо, что я начинаю кашлять.
— Тихо, тихо, — мужской голос заставляет меня сразу же открыть глаза.
Я щурюсь от режущего света. Сильные руки помогают мне присесть на жесткой постели. Холщовое одеяло укутывает мои плечи, кто-то снимает заколку с моей головы. Даже шея расслабляется от освобождения черного крабика. Я запрокидываю голову, жутко тошнит. Но звук расстегивающейся молнии на платье сдавливает мои легкие. Я снова раскрываю глаза, пытаясь закричать.
— Тихо, я просто поправлю, — низкий голос звучит по направлению теплого дыхания.
Я утыкаюсь в плечо мужчины, пока он что-то делает с моей спиной. Пахнет древесиной. Его руки продеты сквозь меня. Полностью ослабнув на его плече, я поднимаю плывущие тяжелые веки.
Облущенная бежевая краска на стенах и деревянный потолок с прогнившей доской, из которой торчит старая лампочка. В углу комнаты стоит пузатый комод на изогнутых ножках. Причудливый, точь-в-точь такой был у мамы. Маленькое паутинистое окошко с елками. Неужели, эти зеленые хвойные лапы так реалистично нарисованы.
Я же не в лесу.
Сознание без энтузиазма возвращает меня к жизни. Я кручу глазами по комнате, которая с каждой секундой становится все более ясной. А руки на моей спине более ощутимыми. Я пытаюсь отодвинуться, но мужчина лишь крепче прижимает меня, продолжая вязать какой-то узел на спине. В другом углу под потолком угрожающе висит деревянный крест. Здесь пахнет лесом, древесиной и железом, как в мастерских или сараях. Он затягивает ткань, и меня сковывает от боли. Я дергаюсь в конвульсии, отталкивая его.
— Ладно, ладно, ты как бешенный зверек.
Он поднимает руки, ладонями ко мне. Его ногти такие грязные, а смуглые ладони мозолистые. Я вижу перед собой лицо священника и голубые задумчивые глаза с серой окантовкой.
Опускаю взгляд, моя грудь и спина перебинтованы, как и правая ладонь.
Беспорядочно перебираю руками по шее, но не нахожу маминого кулона.
— Он забрал его? – спокойно спрашивает мужчина, складывая бинты в коробку. Знает про кулон?
Я продолжаю искать кулон на кровати, в карманах и под платьем. 
— Я проснулся от лая собак, – он вздыхает и достается из черной рубашки крест. – и это никогда не сулит ничего хорошего.
— Я была на балу у Белфордов. Это Гилберт, ему нужен был мой кулон.
Священнослужитель передает мне крест, я беру его и удивляюсь. В его руках он казался намного меньше. Тяжелая вещица.
— Это что, сокровище какое-то, реликвия?
— Нет, это простой деревянный крестик, я сам его выстругал.
— Вы ведь понимаете, о чем я. Вы знаете, какую ценность представляет кулон.
— Если и представляет, то его нет, и ты в безопасности.
Мужчина наливает стакан воды и протягивает мне. Я по инерции кладу крестик в карман и благодарю его за возможность попить. Мое горло, будто покрылось трещинами от засухи. Почти ледяная вода кажется мне самой вкусной за всю жизнь. Священник придерживает стакан, меланхолично наблюдая за тем, как я жадно глотаю воду.
— Мою маму убили из-за этого камня? – спрашиваю я, как только отвожу стакан от своих губ. — Вы знаете.
Священник просто смотрит на меня, в мои глаза. Но не отвечает.
— Кассандру убили из-за кулона?
Он вздрагивает на ее имени, будто очнувшись от своих мыслей. 
— Уходи.
Сознание вдруг встает на место.
И знакомое "уходи" возрождает меня быстрее, чем живительная вода или крестики. Он придерживает меня, помогает встать.
— Погоди, — мужчина протягивает мне старые спортивные штаны и огромную футболку с грязным воротом. — сменная одежда, нельзя идти по городу в этом.
Под "этим" он имеет в виду мое рваное платье. То есть, он нашел меня в лесу, подобрал и принёс сюда?
Последнее, что помню: доберман, яма, дуб.
— Вы помогаете мне, потому что так велит Господь?
— Дженнифер, – его прекрасное лицо хмурится, глаза бродят по деревянному полу. — ничего, просто уходи. И уезжай.
...
Просто уходи. Размечтался.
Я перекручивание наш диалог, стоя перед своей дверью.
Замочная скважина открывает дверь с громким щелчком. И ко мне тут же подскакивает Остин.
— Ты живая!
Господи.
Не знала, что он здесь. Остин обнимает меня, вжимая с такой силой, что мне изрядно сдавливает ребра. Я выворачиваюсь из его рук.
— Иди ты, знаешь куда! — я отталкиваю его, и Остин начинает разглядывать не мои вещи на мне, огромные штаны и темно-зеленую футболку с пятном от кофе. — Как у меня оказался кулон?
Меня чуть не убили из-за этого кулона. Гилберт с ума сошел из-за него.
И единственный человек, который мог незаметно положить мне его в карман сейчас стоит передо мной. И не понимает, за что на него кричат.
— Ты шла в самую глубь башни и с Тайлером под ручку, — Остин вопрошающе размахивает руками. — твоя мама называла это ключом! Вдруг он дал бы тебе шанс выбраться из какой-то комнаты, где они держат...
— Остин.
— Какого хрена ты с ним поперлась?
Я целенаправленно прохожу в ванную. Умываюсь как следует и окунаю лицо в мягкое полотенце.
— Ладно, — Остин успокаивается. Его силуэт отражается в зеркале за моей спиной. — отдавай мне кулон, и больше я не буду тебе его подкладывать.
Ага, конечно.
— Его нет.
Я иду на кухню и включаю чайник. Мою спину сковывает от боли, и я, морщась, опускаюсь на стул.
— Как это нет?
— Я обыскала весь лес после того, как Гилберт спустил на меня собак. Я его там где-то потеряла.
Остин садится на корточки передо мной, исследуя меня заново. Он поворачивает мою голову вправо-влево, разглядывая царапины. И внезапно приподнимает футболку.
— Эй! — я ударяю его по руке.
Вижу, как в его голове идет мыслительный процесс.
— Тебя перебинтовали. Ты ходила в больницу?
Я тянусь к кружке на столешнице, но Остин берет ее, встает и сам наливает кипяток.
— Чай, — я поднимаю руку, чтобы указать на полку с чаем, но он уже открывает ее и достает пакетик чая с чабрецом.
Он протягивает мне чашку, но я почему-то не беру ее, смотрю на его большие ладони, которые держат крохотную чашечку. Это будто не мой дом, а его. Все чашки стоят идеально ровно, одна в другой.
— Священник помог мне, он же альтруист и, — я задумываюсь, стоит ли вдаваться в объяснения, ведь это священник. Его дело — помогать людям. — Остин, а почему ты заботишься обо мне?
В память о ней?
Я так измотана, мне требуется еще несколько дней, чтобы начать мыслить здраво, чтобы я перестала задавать такие прямолинейные и тупые вопросы.
— Мы друзья, может быть, — неуверенный ответ Остина заставляет меня поднять на него глаза.
Он уже заваривает чай и себе.
— У меня, вообще-то, нет друзей, я не уверен, что точно понимаю определение дружбы, так что, — он распаковывает какой-то протеиновый батончик.
— А как же твоя команда? — я удивляюсь, ведь команда в спорте — это почти семья.
Он отправляет свои рыжие волосы назад и присаживается на столешницу.
— Мы должны знать друг друга, чувствовать друг друга. Но я бы никогда не сказал, что Терри или Гилберт мои друзья, или Тайлер, упаси Боже.
Я хрюкаю от того, каким жутким он представляет Тайлера. Даже сын Белфорда его так не пугает.

Уходя, Остин оставляет мне пакет с круассанами из пекарни миссис Робинсон. И это, возможно, самое счастливое событие за день. Круассан уже надкусан, он пытается спрятать внутри себя шоколад, но я надавливаю на тесто, и темная начинка вздымается.
— И Джен, – Остин останавливается в дверях, кладет руку на дверной проем. — будь осторожна.
Я машинально киваю, даже не задумываясь о словах. Выпечка Робинсонов уносит меня в мир сладких иллюзий, и я не хочу возвращаться к нынешним вопросам.
Остин уходит, а я внезапно думаю о Тайлере. Решила довериться и попала в ловушку. За все это время он мне не позвонил.
Мягкий и сладкий шоколад становится пресным. Я кладу откусанный круассан на тарелку, и смотрю на экран телефона, и тот зажигается от пришедшего только что сообщения.
Твою мать.
Беру телефон в руки. Неизвестный номер, который хочет встречи. Конечно.
Я пишу, что не смогу увидеться, бросаю телефон на стол и следую в ванную. Но телефон снова издает звук. И стоя к нему уже спиной, я думаю, не послать бы все к черту и прекратить наши тайны с Тайлером. Каждый предупреждает меня об опасности.
Он не пытается казаться крутым парнем, не говорит о роде своей деятельности, не говорит бежать мне, а затем снова сближается. Никаких игр.
И это намного больше пугает. Хочет знать, кто убийца... Он никак не был связан с моей мамой, не могут быть здесь святые мотивы. Я не замечаю, как вновь ощущаю вкус шоколада, уже доедая круассан, сидя на столешнице. Ему должно быть все равно на мою маму. Смотрю на телефон издалека, экран загорелся от сообщений уже четыре раза. А теперь он светится бесперебойно. Звонит.
Я слизываю крошки с пальца. И вдруг мое тело цепенеет от мысли. Ради них. Я соскакиваю с поверхности и подлетаю к телефону. Вдруг он делает это ради них же самих. Ради Белфордов. Вдруг он знает, кто убийца. И хочет вывести меня на неправильный след. Я прикладываю телефон к уху, попутно снимая с себя штаны священника.
Но все равно сбрасываю.
Не могу.
Он должен знать. Даже если он ничего не видел, он прикрывает каждого Белфорда. Но дал мне подсказку, какой-то бредовый браслет, который сам, наверно, и сплел. Впустил меня в башню, вел по ложному следу. Хочет, чтобы я пришла к какому-то выводу, хочет привести меня к выводу.
И он будет в корне неверным.
Я прислоняюсь лицом к окну, сидя на подоконнике. Холодное стекло остужает голову. Пока я не начинаю видеть смутные образы доберманов во сне, пока сквозь сон не порывается надрывный стук в дверь.