Сопротивление

Стол заставлен стряпней отца: пухлая курочка с глянцевой кожицей, салат из свежей зелени, фаршированные перцы. Я тяжело вздыхаю из-за количества еды, от которой меня тошнит уже не первый месяц. Опускаю глаза под стол на свое безразмерное голубое платье, я уже отказалась от облегающих вещей, перестала надевать ремень на школьные юбки, но никто ничего не заметил.

Мама квохчет на кухне, принося очередные столовые приборы. Она не просит меня о помощи, хотя ее руки трясутся. Вилка звонко падает на пол.

Болезнь прогрессирует.

Я поднимаю вилку и тащусь к раковине. Намывать до блеска посуду, менять подгузники, радоваться приходу мужа — унизительно. Мне такая жизнь противна. Я не для того ездила на олимпиаду по литературе в Лондон, не для того заняла третье место из сотен, я тратила тысячи часов на учебу. Этот маленький, сварливый город, где будущее есть только у преемников Белфорда, порождает во мне ненависть.
Я ненавижу этот дом. Ненавижу, как мама с благодарностью смотрит на отца. Ненавижу себя в этом дерьмовом положении.

— Сандра, милая, садись уже! — весело зовет отец.

Я поворачиваюсь к своей семье. Все тот же взгляд матери, отец, его полицейская форма на стуле. Сабрина свесила ножки под столом и счастливо показывает на стул рядом с собой. Она всегда хочет, чтобы я сидела рядом с ней.

Только моя задница соприкасается со стулом, как отец наливает мне бокал шампанского. Я в панике поднимаю на него глаза:

— Мне шестнадцать, сэр, — пытаюсь перевести все в шутку, но любыми способами отказаться.

Или от одного бокала ничего не будет? Я начинаю нервно теребить подол платья. Твою же мать, я нихрена не знаю. Что мне можно, а от чего развиваются патологии? Хотя я и не должна переживать об этом, ведь эту проблему надо решить, как можно скорее, пока не стало слишком поздно.

Я чувствую маленькую ручку, которая дотрагивается до моего колена. На меня с надеждой смотрят голубые глаза, которые я могу разглядывать бесконечно. В них я нахожу темно-синие, сапфировые оттенки, капли индиго. Моя ласковая светлая сестренка прилипает к руке. Разве можно быть такой преданной, сколько бы я ни шикала на нее, ни кричала, чтобы она не трогала мои вещи?

— Нашему маленькому первомайскому солнышку сегодня исполняется пять лет! — вещает папа с улыбкой в тридцать два зуба.

Они, действительно, счастливы. Сабрина вызывает у родителей совершенно другие эмоции, нежели я. От нее не требуют того, что требовали от меня, с ней невозможно быть строгими. Глядя на ребенка ангельской внешности, все расплываются в блаженных улыбках, совершенно им не свойственных.

Я тихо цокаю и отставляю бокал.
Майское солнце светит мне прямо в лицо, я встаю, чтобы зашторить окно. На секунду мой взгляд останавливается на парне, который рвет с соседнего участка цветы. Меня привлекает в нем все, включая его шрам на брови, татуированные руки и темные волосы, но больше всего меня привлекает его страсть. Наша страсть.

Он по-настоящему мне нравится. И поэтому он никогда не узнает о плоде нашей страсти. Я не испорчу жизнь и ему. Мы встречаемся мимолетным взглядом, он подмигивает.

— Сегодня прекрасный день, даже Сандра подарила нам свою улыбку, — смеется папа, замечая мое счастливое лицо.

Вам, ага.

— Сейчас придут друзья Сабрины, — он накладывает маме в тарелку самую мягкую часть курицы. Я закатываю глаза. — сколько тарелок нам понадобится?

— Я позвала Эмили, Руби и Хиз!

Господи.
Она сейчас лопнет от радости. Хиз, это которая Белфорд? Я незаметно беру свой бокал и иду к лестнице, чтобы оказаться в своей комнате. Еще немного, и меня стошнит.

— Пусть тусовка детсадовцев сильно не шумит! У меня болит голова.

Меня сопровождают всеобщим молчанием. И пусть.
То, что обо мне думают, не имеет ни малейшего значения.

Оказавшись в своей обители, я бросаюсь к зеркалу. Оно ярко отображает мои темные опустевшие глаза, искусанные от нервов губы и исхудавшие впалые щеки. Главное, что оно еще не отображает живота. Я натягиваю лоснящуюся ткань платья, проверяя. И несмотря на то, что я нахожусь в своей худшей форме, королевой школьного бала все равно буду именно я. Боже, эта мысль, явно, меня успокаивает.

Дверь в мою комнату приоткрывается, я вздрагиваю и убираю руки с живота.

— Дверь для тебя просто шутка? Их ставят специально, чтобы ты не входил, когда тебе вздумается!

Я злюсь, потому что меня застали врасплох. Это моё место! И вход сюда воспрещен кому бы то ни было. Отец игнорирует меня, присаживаясь на мою кровать. Трогает моё синее покрывало, берет с прикроватной тумбочки мои духи. Это мои вещи.

— Поставь! — вскрикиваю я с горящими щеками, когда он подносит флакон к носу.

— Он тебе нравится?

Его спокойный тон и самодовольная улыбка против моей вспыльчивости. И гадать не придется, кто выиграет эту битву. Отсутствие самообладания — это моя худшая черта. Я ему уже проиграла.

— Что ты несешь? — я вырываю из его рук духи и чересчур громко ставлю их на место.

— У тебя кто-то появился, — нагло констатирует коп. — давно?

— Не подавись гениальностью, Шерлок!

Улыбка отца смягчается, он потирает шею ладонями. Твоя школа, да.

— Так, давно? Или мне лучше спросить, какой месяц?

По моей спине пробегает холодок. Хоть он и продолжает смотреть с добротой, будто боится спугнуть меня.

— Какой месяц, Сандра?

Я стою, как вкопанная. Не может быть. И давно он знает? Была ни была.

— Так, мне шестнадцать, это ужасно. Давай, пропустим это дерьмо?

Отец сдвигает брови. Плохой знак.

— С беременностью пропадает слух? Я могу спросить громче, чтобы весь дом услышал.

— Семь недель, — я быстро отвечаю.

Его лицо озадачено. Но я нигде не прокололась, может высчитывать сколько угодно. Он не видел его рядом со мной. Ни разу.

— Надеюсь, он не один из тех, кого я упек за решетку.

Из тех. И ни раз. Он получал суточные сроки за хулиганство.

— Я не скажу тебе имя.

Отец пожимает плечи с надменным видом.

— Я знаю больше, чем просто имя, — он огорошивает меня. — он совершеннолетний, и ты его любишь.

— Как?

Он медленно расхаживает по комнате, очерчивая круги на ковре.

— Ты сама мне все рассказала, боишься, что я посажу его за связь с несовершеннолетней, поэтому не сообщаешь его имя. И ты не избавилась от ребенка.

Что? Меня начинает трясти. Я чувствую, как незаметно подкрадывается истерика.

— Кто тебе сказал, что я этого ребенка хочу оставить? Всего семь недель! Это тебе не платье на выпускной выбрать. Я...я не решила!

— Не кричи, Кассандра, все сбегутся, — его голос становится мягче. — я знаю тебя, ты сразу все решила, но не признаешься. Ты всегда сразу принимаешь решение, и не отступаешь. Не могу только одного понять.

Отец снова садится на кровать, чтобы его лицо было напротив моего, и берет меня за руки.

— Что тебя беспокоит? Реакция окружающих? Боишься, что жизнь сложится не так, как ты хотела?

Все. Меня беспокоит буквально все. Хочешь, чтобы я сказала прямо? Тебе не понравится. Мои глаза наливаются слезами. Хотя больше всего...

— Я боюсь, — мой голос начинает дрожать. — боюсь, что ребёнок будет похож на меня.

Его брови взлетают на лоб. Он ожидал, что угодно, но к такому готов не был.

— А если это будет девочка? — мою грудь сдавливает от боли. — И она будет похожа на меня? Я буду её ненавидеть. Как ненавижу себя.

Последние слова переходят в рыдания. Я ненавижу себя всей душой. Ненавижу за то, что я гребаная проблема для своей семьи. Почему я не такая, как все? Почему не могу быть, как Сабрина? Мне всегда нужно до последней капли во всем. Я хочу быть лучшей, любимой, заметной. Ненавижу.

Отец притягивает меня к себе, и я не сдерживаюсь. Сам виноват, его рубашка будет вся мокрая.

— Твои дети не будут, как ты, Сандра, — папа усмехается, гладя меня по спине. — это я тебе гарантирую.

Я встретилась с реакцией окружающих лицом к лицу. Мало приятного, но ожидаемо. Ведь даже те, кто поздравлял шестнадцатилетнего ребенка с тем, что он скоро станет мамой, неправдоподобно изображал радость. Моих подруг и след простыл.

Перешла на домашнюю форму обучения, последние школьные годы я себе не так представляла. Но я ожидала трагедии.
Моя семья должна была не принять это, выспрашивать его имя и адрес, кричать, что воспитали самое дурное создание. Разве я не позор семьи? А они просто продолжили делать то же, что и всегда — принимать меня.

И от этого я умирала.

Я поднимаюсь с кресла, упираясь руками в подлокотники. Господи. Моя спина сейчас треснет. Этой чертовке пора вылезать из меня. На следующей неделе уже ложусь в больницу.

— Ну чего? — я закрываю глаза, видя силуэт Сабрины в прихожей.

Она подбегает и кладет маленькие ручки на живот. Ее блондинистые косички разлетаются по спине.

— Хватит, я устала, — пытаюсь отодвинуть от себя сестру, но она еще крепче прижимается к моему животу. Я настороженно вглядываюсь в её макушку.

— Давай, назовем её Дженни, — шепчет она, поднимая на меня пронзительные голубые глазки с белыми ресничками.

Я фыркаю от возмущения и уже за руку оттягиваю от себя Сабрину.

— Ну уж нет. Что за имя дурацкое? Так собаку у Роджеров звали!

— Ничего не дурацкое! Тебе вообще плевать, как её будут звать!

Она надувает губки и отворачивается. К моему лицу подступает жар, если бы я могла сейчас с легкостью наклонится, она бы получила.

— У тебя красивое имя — Сабрина. У меня тоже красивое — Кассандра. Ей надо дать изящное имя, а не собачье.

Сабрина продолжает стоять ко мне спиной, сложив руки на груди. Изображает обиду. Меня даже смешит эта мысль, что я до сих пор не выбрала имя, и мне предлагает это сделать пятилетка.
Что будет, если я соглашусь?

— Ладно, назовем её Дженнифер, слышишь?

Сабрина оборачивается с хитрецой, а затем прыгает от радости.

— Дженнифер! Отлично! Но я буду звать её Дженни, можно? Можно?

Я закатываю глаза. Всё, с меня хватит.

Дженни так Дженни.