Твой до последнего вздоха

Саша

Холодно.

Мне так холодно, что я не могу пошевелить даже пальцами руки, они словно окоченели. Такое странное состояние: я понимаю, что происходит что-то плохое. Понимаю это с того момента, как кто-то взял меня под руки, поднял на второй этаж и кинул на кровать, находящуюся в одной из спален. Но я никак не могу бороться, потому что совсем не чувствую своего тела, будто оно превратилось в бревно. Такое тяжёлое и неподвижное. Такое онемевшее.

На моём лбу что-то влажное, похожее на пот, почему я потею, если меня так ужасно морозит?

Пуговица на моих джинсах щёлкает, вниз по ногам их стягивают с меня. Мне хочется ударить этого урода, выругаться и плюнуть ему в морду, но я с трудом даже открываю глаза. С каждой секундой веки всё больше и больше тяжелеют, будто ты не спал два дня — и вот только сейчас вырубаешься.

Я вырубаюсь...

Нет, я не должна! Чёрт возьми, не должна, мне нужно сделать хоть что-нибудь!

Но я только мычу. Мычу, отрицательно качая головой, как безвольная кукла.

— Хочешь, чтобы я поласкал тебя, прежде чем трахну? — смеётся кто-то. Не могу быть уверена, что знаю владельца этого голоса — он звучит как что-то отдалённое, как эхо у меня в голове. — Извини, у нас нет времени, я должен быстро отыметь тебя. И сделать так, чтобы тебе понравилось. Или не понравилось, меня не заботят чувства грязной шлюхи.

После последнего слова я делаю над собой огромное усилие, начиная мотать головой из стороны в сторону активнее, чем до этого. У меня даже получается дёрнуть ногой, когда он возвышается надо мной и даёт пощёчину. Такую сильную и звонкую, что я отключаюсь почти до конца.

Мои ноги освобождаются от ткани джинсов, и я даже слышу тихий, едва слышный звук, когда он кидает их на пол. Затем он отодвигает ткань моих трусов и с животной силой засовывает в меня пальцы. Господи, невыносимо, так невыносимо. Слёзы скатываются по щекам, когда адская боль окутывает меня. И самое ужасное, что я никак не могу ей противиться.

Это больно.

Это очень больно, не так, как когда Вова ласкал меня сегодня, делал мне приятно, боготворил моё тело. Нужно просто потерпеть, пожалуйста.

Только это невозможно.

Господи, как же это невозможно, когда его грубые пальцы разрывают меня изнутри. Кажется, что все мои внутренние органы готовы выпасть наружу.

Я всхлипываю, готовясь к самому худшему, но в этот момент слышу звук, похожий на открытие двери. Кто-то пришёл?

— Пошли, блядь, отсюда быстрее. Он уже вернулся.

Он вернулся? Кто вернулся? Почему их двое? Почему именно я?

— Сука, — ругается парень и быстро стягивает трусы и кофту через мою голову. Зачем, если они собираются уйти? Кажется, я понимаю зачем, когда слышу звук сделанного на телефон снимка. — На память, чтобы никто не забыл, какая ты шлюха.

Господи, нет. Он сфотографировал меня в таком виде. Зачем? Почему он это сделал? Почему, блядь, он это сделал?! Ему мало того, что он со мной чуть не сотворил?!

Дверь захлопывается, а я остаюсь лежать голая и грязная. Мне так хочется встать и одеться, вымыться, забыть об этом, а тело меня не слушается. Я продолжаю плакать, мысленно представляя, что это всё просто чья-то злая шутка.

Больше нет сил думать. Я проваливаюсь куда-то на самое дно, терпя адскую головную боль. Сейчас засну, и мне точно станет легче. Но мне становится легче, лишь когда я слышу свой любимый голос сквозь пелену царящего вокруг меня тумана.

— Сашенька, — произносит он. Забавно, что я не могла понять, кому принадлежит голос того насильника, а голос Вовы определяю безошибочно.

И этот голос буквально вырывает меня из глубокой чёрной бездны, как в каком-то слащавом кадре фильма, где героиня падает на самое дно, но её вытягивает рука спасителя.

— Господи, детка! Почему ты голая? Чёрт возьми, чёрт, чёрт, — взволновано чуть ли не кричит он, обхватывая моё тело двумя руками — одной он обвивает мою спину, другой берётся под коленными чашечками. Сверху он накидывает на меня одеяло и куда-то выносит.

— Что они с тобой сделали? Боже...

Я хочу успокоить его. Сказать, что они ничего не сделали. Почти ничего, но не могу.

Тяжёлые басы ударяют мне в голову, словно они забрались в мои барабанные перепонки и безостановочно стучат по ним.

Обмотанную одним одеялом, он максимально аккуратно кладёт меня на холодный пол. Это кафель, а значит, мы в ванной. Я не в состоянии открыть глаза и посмотреть точно, но думаю именно так.

— Так, милая, тебе нужно выпить много воды, — объясняет он, мельтеша надо мной. — Сука, где хоть что-то?

Вова снова берёт меня на руки и кладёт в ванную. Включает воду, берёт шланг из-под душа и подносит к моему лицу.

— Пожалуйста, милая, открой рот. Нужно много выпить, чтобы тебя стошнило.

Своей левой рукой он придерживает меня за спину, чтобы я не упала, а правой заставляет меня пить воду из душа.

Я стараюсь, я очень стараюсь, но просто задыхаюсь от жидкости, потому что не в состоянии её проглотить. Всё стекает по подбородку и дальше вниз, по моему телу.

Всё ещё холодно.

— Ладно, давай по-другому.

Шланг ударяется о керамическую поверхность ванны. Мой парень всё ещё придерживает меня за спину, и в следующее мгновение я ощущаю, как в моём рту появляются его пальцы. Он засовывает их глубоко мне в горло, чуть ли не доставая до гланд. Я неразборчиво мычу, тем самым умоляя его этого не делать. Я не хочу, чтобы моя рвота полилась ему прямо на руку.

И всё происходит так, как я думаю: из моего рта льётся волна рвоты, большей частью которой я пачкаю его руку, которую он даже не убирает от моего лица.

— Умница, всё хорошо. Молодец, сейчас эта хуйня из тебя выйдет. Давай ещё.

На этот раз ему не приходится дотягиваться пальцами до нёбного язычка, потому что меня тошнит сразу же, только он засовывает их мне в рот.

— Вот так, детка.

Моя голова падает на его грязную, запачканную моей рвотой руку. Мне не становится легче, но я хотя бы рада, что непонятная дрянь может выйти из моего организма. Вова присаживается на корточки, потому что его лицо становится на один уровень с моим. И он делает то, чего я никак не ожидала — он целует меня. Оставляет лёгкий поцелуй на грязном уголке моих губ, не брезгая того, что из меня только что лился фонтан рвоты.

— Блядь, — ругается он. Через несколько секунд Вова говорит что-то, но не мне. До этого я слышала гудки. Вероятно, он кому-то звонит, при этом все ещё держа меня. — Найди Никиту, он сидит где-то на диване, и заставь его блевануть.

Боже, нам обоим что-то подсыпали. Боже, надеюсь, с ним всё в порядке, потому что я совсем не думала о нём, когда меня пытались изнасиловать.

Меня пытались изнасиловать.

— Сделай это, чёрт возьми! Как хочешь, только чтобы он хорошо проблевался! Потому что их чем-то накачали, блядь. И принеси в нашу ванную воды. Обычной воды!

Вова заканчивает разговор и обмывает нас от моё лицо, тело и свою руку от моей рвоты. Меня продолжает ещё больше знобить, когда одеяло на мне становится полностью мокрым от тёплой воды.

— Всё хорошо, милая. Я с тобой. Это дерьмо пройдёт. Я отвезу тебя в больницу.

Не знаю, как сильно разыгрался во мне адреналин, что я поднимаю голову, распахиваю глаза и на одном дыхании произношу:

— Нет!

Впервые за всё время я смотрю на него и вижу волнение вперемешку со страхом на его лице. Серые глаза уставились на меня, он спасает меня, но при этом ищет утешение в моём неадекватном теле. Мне так хочется почувствовать себя чистой и поцеловать, зарыться в его руках, забыть о произошедшем.

Забыть о ноющей боли, оставшейся между моих ног.

— В последний раз, — просит Вова, но нас прерывают звуки зашедший в нашу комнату людей. Я не хочу никого видеть, чёрт возьми. Я просто хочу, чтобы мы остались вдвоём, я ненавижу всех этих людей. Но сразу же я успокаиваюсь, слыша голос Илюши.

— Что произошло? — спрашивает он, передавая бутылку воды Вове. Мой парень ему даже не отвечает, он откручивает крышку и ставит её на пол.

— В последний раз, детка, — повторяет он, и к нашему общему счастью, мой желудок совсем пустой, из меня больше ничего не извергается. Он даёт мне попить, маленькими глоточками, чтобы я не давилась и не захлёбывалась.

В моём рту сухо с тех пор, как меня кинул на кровать какой-то урод, после рвоты ещё хуже, поэтому вода очень помогает.

— Принеси одеяло или простынь, — требует Вова, обращаясь, насколько я понимаю, к Илюше. Пару секунд спустя наш друг возвращается с одеялом, которым Вова снова обматывает меня.

Мне некомфортно находиться в таком уязвлённом виде. Блядь, голая, чуть ли не изнасилованная, под наркотиками. Больше всего я боюсь, что об этом узнает мама. Она всегда поймёт меня, но я не хочу заставлять её волноваться. Заставлять только потому, что мне в алкоголь сумели подсыпать наркотики.

В пучине своих тревожных мыслей совсем не замечаю, как меня кладут на кровать.

Сейчас я мечусь между двумя состояниями: крепко заснуть и продолжать бороться с сонливостью. Пальцами Вова перебирает пряди моих влажных от пота волос, и от этих убаюкивающих движений мне становится так хорошо, приятно и спокойно.

— Вова, — шепчу я одними губами.

— Да, детка, я здесь. Ничего не говори. Просто отдыхай.

— Пожалуйста, никакой больницы.

— Это даже не обсуждается.

Стоит огромных усилий говорить, но я должна вдолбить в его голову, что моя мама не должна узнать о произошедшем.

— Мне нет восемнадцати. Могут позвонить маме.

— Ничего страшного.

— Просто... — даже губы не слушаются. — Побудь со мной. И всё. Я чувствую себя лучше, когда ты рядом.

Он ничего не отвечает, только целует меня в висок и позволяет уснуть на его плече. И во сне боль притупляется, особенно, когда он поглаживает моё тело, заставляя забыть.

***

Мои глаза резко открываются. Я много и часто моргаю, жмурюсь, потому что моё зрение отказывается фокусироваться.

Чувствую себя не лучше побитой собаки, безумно болит голова, колит в боку, адски хочется пить. Вокруг тишина. Точнее, я слышу какие-то разговоры ребят, очень тихие, но музыка больше не играет.

Сколько времени прошло с момента, как я заснула?

Приподняв голову, я вижу Вову — и понимаю, что он не двигался всё время, что я спала на его руке. Его глаза закрыты. Надеюсь, что он спит и у меня получится не разбудить его. Осторожно и медленно я приподнимаюсь, но сильная рука останавливает меня, заставляя снова лечь.

— Ты не спишь?

— Нет, детка. Я проснулся.

Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него — растрёпанный, с огромными синяками под глазами, взгляд убитый, но нежный.

— Такое ощущение, что вообще не спал.

— Я спал, — мягко отвечает он, улыбаясь, но я понимаю, что он врёт. — Как ты себя чувствуешь?

— Более-менее, — говорю, чтобы он не волновался ещё больше. — Очень хочется пить.

— Сейчас принесу, детка. Это правильно, ты должна много пить, чтобы эта хрень побыстрее из тебя вышла.

Он быстро приходит с бутылкой воды в руке.

— Мы поедем сегодня в больницу, — серьёзным тоном сообщает Вова, когда я залпом выпиваю чуть ли не половину.

— Нет, никакой больницы!

Смутно помню всё, что было вчера.

Это похожее на сон, который на утро забываешь или помнишь только урывками. Но я чётко помню несколько моментов, которые лучше бы просто стёрлись из моей памяти.

— Это даже не обсуждается.

— Я не хочу, чтобы из-за этого звонили моей маме.

— А я хочу знать, что ты в порядке! Мы переживём, если позвонят твоей маме.

— Я в порядке, Вова! Уверена, я не первый человек, которого накачали наркотиками на вечеринке.

— Мне плевать, я хочу знать, что с тобой всё будет в порядке, — повторяет он, проводя ладонью по своим растрёпанным волосам.

— Со мной всё будет в порядке. Обещаю тебе.

По крайней мере, я сама на это надеюсь. Сама стараюсь верить в это, как и в то, что забуду это адское ощущение — ощущение, как чьи-то безжалостные руки с насмешкой пытаются разорвать тебя изнутри.

— Помоги мне одеться, пожалуйста, — прошу я, чтобы хоть чем-то отвлечь его от тревожных мыслей. Да и мне будет комфортнее одетой, ведь всю ночь я провела голой после того, как... кто-то раздел меня.

Вова достаёт из шкафу мою одежду, и первым делом надевает на меня тёплый свитер. Он присаживается на корточки рядом с моими ногами. Сначала всё идёт хорошо, он поднимает нижнее бельё вверх по моим ногам. Но, когда случайно касается внутренней стороны моего бедра, машинально я дёргаюсь.

Дёргаюсь и жмурюсь, всеми силами стараясь притупить воспоминания о тех животных прикосновениях.

— Что? Что такое?

— Нет, ничего.

— Скажи мне, детка, ты помнишь, что произошло? Что они с тобой сделали?

Его губы касаются моего колена. Очень медленно, очень аккуратно, очень мягко и очень нежно. При этом взгляд устремлён на меня.

Я не могу ответить. Я просто молчу.

— Прости меня, — произносит он. — Господи, прости.

Его лицо опускается, но своими ладонями я дотрагиваюсь до него и заставляю поднять.

— Тебе не за что просить прощения. И со мной ничего не сделали. Хотели, но... Не успели.

— Господи... Ты помнишь, кто это был?

— Нет, — я отрицательно качаю головой, в глубине души пытаясь ответить себе на вопрос: а что бы он сделал?

Когда наш одноклассник оскорбил меня, он при всех избил его. Каким-то образом часть этого даже записали на телефон — и если честно, я даже не узнала Вову. Он всегда был для меня... не таким убийственным, как на том коротком видео, длинною не больше десяти секунд.

— Совсем нет.

Наш разговор прерывает стук в дверь.

— Да? — Я прикрываю свои ноги одеялом и наблюдаю за тем, как медленно открывается дверь, а внутрь заходит Илюша.

У него тоже не самый счастливый вид. Не такой, как обычно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Это не твоё собачье дело, — встревает Вова, кидая на него убийственный взгляд. Это не их обычные перепалки, которые я воспринимаю больше как забаву или шутки. Они оба выглядят более чем серьёзно.

— Всё в порядке, Илюша.

— Где Разживин?

— Он спит.

Господи, я проснулась и даже не подумала о Никите, я даже не помнила, что с ним что-то случилось.

— Что с ним? С ним же всё хорошо, правда?

— Вас чем-то накачали, Саш, — объясняет Илюша, и в этот момент Вова встаёт на ноги.

— Просто выйди отсюда нахер.

— Я переживаю не меньше тебя, Серов.

— Ты, блядь, виноват во всём, что произошло! — рычит Вова, желваки на его лице играют, а кулаки сжимаются. — Ты устроил эту никому ненужную вечеринку. Собрал толпу, половину из которой даже не знаешь. Из-за тебя мою девушку накачали чем-то. Из-за тебя её чуть не изнасиловали! Мне надоело твоё детское поведение. Меня затрахало то, что из-за тебя случается хуйня. Просто выйди отсюда. Сейчас. И проследи за Никитой, сделай хоть что-то полезное.

От сказанных слов волоски на моих руках становятся дыбом. Илья поджимает губы, засовывает руки в карманы брюк и откашливается, словно действительно считает себя виноватым. Я не хочу быть причиной их ссоры, тем более, что Илья явно ни в чём не виноват. Это не он что-то подсыпал в мой алкоголь. Не он собирался меня изнасиловать.

— Санчес, я приду к тебе, когда этот злой пёс успокоится.

— Уверена, он скоро успокоится, — улыбаюсь я, после чего дверь с другой стороны захлопывается. — Мне кажется, ты незаслуженно на него набросился.

— Я на него не набрасывался.

— В любом случае, ты не прав. Он не виноват в случившемся. Не будь таким злым.

— Я вовсе не злой.

— Вена на твоей шее чуть не взорвалась.

— Тебе нравится вена на моей шее? — он возвращается, возвышаясь надо мной. Приходится запрокидывать голову, чтобы взглянуть в его серые глаза. У них такой холодный оттенок, но при этом его взгляд настолько тёплый, что может согреть и унять дрожь моего тела.

— Мне много чего в тебе нравится.

— Расскажи о каждом пункте, — просит он, садясь рядом. Затем, одним ловким движением Вова усаживает меня к себе на колени, заставляя «оседлать» себя.

Его руки на моей талии, мои руки обвивают его шею.

— Я не могу. Мне нужно подумать.

— Подумать, за что ты меня любишь?

— Я не люблю тебя за что-то конкретное.

Каждое его прикосновение, его лёгкие движения вверх-вниз по моей спине имеют успокоительный эффект для моего тела.

— Просто ты совсем не такой, каким я тебя представляла раньше.

— Каким ты меня представляла раньше?

— Самовлюблённым эгоистом и бабником.

— Я мог бы догадаться. И сейчас ты меня таким не считаешь?

— Нет, сейчас я понимаю, что ошибалась в тебе, — искренне говорю я, нуждаясь в том, чтобы он услышал и понял. — Я люблю тебя. Может, когда-то я об этом пожалею, но я люблю тебя.

— Ты никогда не пожалеешь об этом. И я люблю тебя, чертёнок.

Я кладу голову ему на плечо, наслаждаясь моментом близости. На самом деле, это ближе и откровеннее, чем секс. Это что-то на уровне наших душ, когда он просто обнимает тебя, и тебе от этого становится лучше, боль потихоньку стихает, плохие воспоминания отходят на второй план.

Мы сидим так какое-то время, пока я снова не откючаюсь, чтобы поспать.

***

Половину дня я провела в кровати, убеждая Вову в том, что это просто слабость и мне не нужна никакая медицинская помощь. Он заставляет меня пить безбожно много воды, так много, что в меня уже не вмещается.

Наконец, когда я выспалась и почувствовала себе более-менее живой, мы спустились вниз и нас ждал небольшой сюрприз на кухне.

— В знак своих искренних извинений за то, что я такой придурок, я заказал пиццу, — говорит Илья, разливая колу по стаканам. — Этот озлобленный пёс может подумать, что этого недостаточно, поэтому я заказал ещё и роллы.

Подмигивая, он демонстративно поднимает два больших бумажных пакета.

— Тебе не за что просить прощения, — повторяю я слова, сказанные сегодняшним утром. — Но роллы я возьму.

— И я тоже, в качестве компенсации за то дерьмо, которое нам подсыпали в алкоголь, — нудит Никита, подбирая  голову ладонью.

Слава богу, он в порядке. Это уже вторая вечеринка, которую мы посещаем и после которой мы остаёмся в таком ужасном состоянии.

— Тогда прошу к столу.

Несмотря на вчерашний ужасный вечер, мы мило проводим время, обедая купленной Илюшей едой. Мне немного не по себе, чтобы между ним и Вовой всё ещё чувствуется напряжение, но я уверена, что они разберутся и смогут всё выяснить спокойно.

В из компании я миную мысли о неприятных ощущениях и о том, что со мной хотели сделать.

**"

Школьники вернулись!
Обязательно подписывайтесь на наш телеграмм канал, там очень много инста-постов с ребятами, как на скрине ниже. Название канала: Лиза Лазаревская (или ищите по нику: lazarrevskaya)