VHS

Джордж Браммел был первым английским денди. Говорят, он настолько сильно погружался в себя и свою внешность, что стал полностью асексуальным. Лично мне кажется, что для проявления либидо вовсе не обязательно наличие принимающей стороны. Просыпаться ночью тяжело даже если твой режим перестроен уже несколько лет. В большинстве случаев кофеин неплохо решает эту проблему. Но я не люблю кофе. Поэтому, первый час после полуночи проходит всегда в пришибленном состоянии.

Подавив нарастающий приступ кашля, я опустил ноги с кровати и закурил. Луне удалось вонзить свой луч сквозь тяжелые шторы. Он, пройдя от подоконника до дальней стены, образовал янтарную полоску на глади паркета. Легко пощекотав мне нос, дым от последней затяжки исчез на полпути к потолку. В комнате стало тепло. Гладкие однотонные стены будто бы сдвинулись на пару миллиметров с заходом солнца. Тринадцать шагов до туалета, восемь на кухню. Тридцать секунд открытого вентиля и двадцать на умытие холодной водой. Дыхание - череда пороков. Порок - результат дыхания. Легкие оставляли много шансов на искупление и божью милость. Невидимое перо щекотало внутренности, заставляя ритмично выкашливать слизь, осевшую за ночь. Семь-девять-тринадцать. Отпрянув от раковины, я мертвецкой походкой поплелся к компьютеру. Монитор выглядел так же доброжелательно и обещал мне отличную ночь.

Комната, наполнившись тонким бирюзовым светом, окончательно проснулась. Закрытые кофейные банки, лакированная тумба, шкаф-купе, флегматичная кровать и нестареющая этажерка с грузным телевизором и видеомагнитофоном. Каждая деталь наполнилась смыслом и несла собственную эмоцию. Язык не повернется назвать это картиной. Ландшафт, экосистема, живой организм и полноценное общество. Компьютерный стол был отличной парой высокому мягкому стулу, кровать снисходительна к тумбе. И родительская техника, точно пенсионеры, которых давно забыли, таила надежду, что вскоре к ней придут и снова наполнят жизнью. Грязная дуга, оставленная кружкой на поверхности стола, давала ощущение спокойного постоянства. Ей, кажется, уже не один и даже не два года. Каждый метр квартиры мог сохранить такую деталь, рисуя гармонию.

В почтовом ящике голяк. Новости бесконечно вещали о политике, каких-то реформах и курсе валюты, новых партиях и старых парламентерах. Интерес к политике убивает вкус. Вкус к искусству, вещам и эмоциям. Из человека она превращает тебя в радиоприемник, который невозможно заткнуть. А как тебе тот оппозиционер? А ты слышал, что отмочил наш президент? Ты справа или слева? Либерал или консерватор? Какого цвета у тебя шнурки? С кем ты спишь? Пошел к черту! Воздух
отравлен.

Жак Мажорель рисовал в основном маргиналов. Бедных южноамериканцев, попрошаек и работяг. Силой масла и кисти он принципиально поменял их метафизический статус. Он смирил интеллигенцию с ближним соседством таких людей и без лозунгов объявил это новой нормой. Процесс стал куда эффективнее, чем годы французской социологии. Жак очень любил яркие цвета, которые можно было бы счесть пошлыми. Но они играли особую роль. Делали то, что воспринималось мрачным и далеким ближе и живее. Не может человек в розовом платье быть опасным и не иметь эмпатии! Интересно, как Мажорель изобразил бы меня.

Метаквалон замедляет течение времени. Ты обрастаешь коконом собственного эго, через который даже обычные предметы становятся трудноразличимыми. То и дело приходится одергивать себя, чтобы сфокусировать зрение и сознание на необходимых вещах. От него очень сложно отказаться, поскольку регулярное употребление исключает сам факт беспокойства о последствиях. Щелкнув мышью на иконку киносервиса, я стал бродить по его библиотеке. Семнадцать минут непрерывного скроллинга не привели к какому-то очевидному и однозначному выбору. Значит, не стоит и начинать. История с фильмом должна сложиться. От заинтересованного взгляда на постер, до обнаружения одного из любимых актеров во второстепенной роли. От гневной рецензии домашнего критика до красивого года премьеры. Сначала ты не можешь оторвать взгляд от его страницы, перестать о нем думать, а потом обнаруживаешь себя досматривающим финальные титры в слезах или приступе смеха. Я помню каждую такую историю. Например, «Навсегда Моцарт».

Симметрично расположенные молодые люди с открытыми ртами, пробуждающие праведную похоть. Женщина по центру, прислонившая пальцы к подбородку, словно символизирует смерть через повешение. Контрастная девочка напротив с застывшим на лице испугом выбивается из общей голубоватой дымки портрета. И неизвестно откуда тянущаяся рука в агрессивной распальцовке, словно желающая отнять что-то существенное. Ярко-серый фон и абсолютно угрюмый озлобленный шрифт. Каждая деталь, коснувшись другой, творила чистую поэзию.

Ночь не задавалась. Интернет словно держал обиду и не пускал меня в самые важные протоколы души, отделываясь дежурными эмоциями. Привет, пока, за окном пасмурно. Откинувшись на мягкую спинку, я начал следить за дыханием. Слабая рябь внутри легких давала ощущение живости и наличия выбора. Я мог бы выгнать ее, бросив курить. Но она там по моей собственной воле. И никто не может повлиять на это решение.Просидев так четыре минуты, я, наконец, смог поймать музыку тишины. Вы слышали ее, если хоть раз не могли уснуть глубоко ночью и лежали, подолгу глядя в потолок. Это не полноценная мелодия, а бесконечно тянущийся минорный аккорд. Он наполняется настроением прожитого тобой дня, нереализованных амбиций и запахом деревянной мебели. Если угодно, это не ты его слушаешь, а он тебя, отражаясь от эмоционального фона и тысячи прошлых жизней.

Оборвал этот удивительный звук писк автомобильной сигнализации. Я встал со стула и подошел к окну. Слегка отодвинув штору, так, чтобы меня нельзя было увидеть с той стороны, я стал наблюдать за улицей. Дом напротив, с двенадцатью одинаковыми пластиковыми окнами на торце полностью спал. Лишь третье окно на втором этаже давало немного света, показав открытую дверь типовой кухни. Фонари точечно освещали парковочные места вертикальным горячим светом. Вот та самая белая машина, чья сигнализация нарушила эту идеальную гармонию пятого часа. Ее звук только что смолк и совсем скоро прежняя реальность восстановится.

Японский писатель Акутагава был мастером короткого жанра. Он парой удачных предложений мог донести мысль, которая заставит содрогнуться. Акутагава не скрывал сильного влияние на свое творчество Антона Павловича Чехова. О том, кто повлиял на Чехова, разговаривать почему-то не принято. Компьютер обреченно сообщал об отсутствии сигнала. Пропал интернет. Лень заставила отказаться от срочных мер и отправиться спать. Упав на кровать, я впервые за долгое время ощутил, что мне одиноко.