Глава 34
Спускаюсь по очищенным ступенькам и, чуть отойдя в сторону, решаю достать свой телефон.
Понимаю, что уже семь часов вечера, а на улице стало уже совсем темно. Но меня волнует то, что я вижу десять пропущенных от Марка и пятнадцать пропущенных от родителей.
Мурашки бегут по коже. Шмыгаю носом и в ступоре смотрю на экран телефона.
В голове начинает возникать множество дурных мыслей. Родители уже знают про Клару, но что с ними? А вдруг они как-то плохо перенесли такое известие? Сердце ускоряет свой темп, а после я вспоминаю про кучу пропущенных от Марка. Но почему от него столько звонков? Как он узнал про Клару? Но точно ли он звонил из-за неё? Что, если что-то у него случилось? А вдруг он просто не мог найти меня и волновался? Мысли непрерывным потоком гудят в моей голове. Немного колеблюсь, но все же решаю набрать маму.
Из разговора мне становится ясно, что они уже вылетают и через пару часов будут в больнице. Сначала я говорю с мамой, и она утверждает, словно все и вправду хорошо, но после говорю с отцом, который рассказывает, что мама выпила уже несколько сердечных препаратов, что ей дважды кололо сердце. Тогда-то страх за мою маму окутывает меня с ног до головы. "И это они ещё не знают про изнасилование", — промелькивает мысль в моей голове. И, когда я прекращаю диалог с папой, я все же решаю набрать Марка.
Долгие гудки, и я уже решаю сбросить вызов, но мне отвечает Марк.
— Да, Лисс, привет, — начинает он понурым голосом и все внутри меня сжимается.
— Марк, ты звонил много раз. Что-то случилось?
— Мира умерла. — Всего два слова произносит парень и по телу бегут мурашки. Всего два слова. Два крайне убийственных слова, которые могут вмиг потушить все в человеке, которые могут сломить и заставить надрывно кричать внутри. Слова, которые режут больнее острия ножа.
И я теряюсь. Не знаю, сколько я молчу, но не знаю, что сказать. Не знаю, какие слова нужно говорить в таких ситуациях. Но молчать ещё хуже.
— Марк... Я... сочувствую, это ужасно, — выдавливаю я столь обыденные слова, которые говорят людям в таких ситуациях. Но а больше и нечего сказать. Ни одно слово не заменит столь огромную зияющую дыру в его сердце. Его сестра умерла. И её больше нет. Её больше не вернуть. Никогда.
— Лисс, я справлюсь, все со мной будет в порядке, — вздыхая, проговаривает он, а после резко переводит тему: — Как там Клара?
И вновь я молчу, даже не зная, как правильно начать. А потому я говорю также кратко, как и он:
— Она в реанимации.
И теперь его очередь молчать.
— Слушай, Лисс, скинь мне потом адрес больницы. Я подъеду завтра утром. Сейчас я должен быть с мамой.
— Да, Марк, разумеется. Ты сейчас намного нужнее маме. В конце концов, я все выдержу. Я справлюсь, — последние два слова вылетают из меня крайне тихо, будто я не до конца уверены в их правдивости. И я даже не уверена в том, что он их слышал. А после я сбрасываю вызов, убирая телефон в карман куртки.
Внутри меня все разрывает на части. Грудь сдавливает, дышать тяжело. И, чуть отойдя от храма, я нахожу ближайшую лавочку и сажусь на неё, понимая, что мои ноги больше не в состоянии меня держать.
И я рыдаю. Слезы потоком льются из глаз, опираюсь руками на колени и утыкаю лицо в ладони. Громкие всхлипы периодически врываются из меня. Солёные капли от слез стекают по щекам, попадая в рот и капая на куртку.
Боль, отчаяние, невыносимая усталость. Внутри все кричит, кричит от ужаса и безысходности. Ещё два месяца назад было все так хорошо. До меня даже не доходит осознание, как моя жизнь так быстро покатилась в бездонную яму.
Внутри меня истерика, хочу рвать и метать, хочу кричать на всю округу, хочу бежать, куда глаза глядят, но не могу. Сил нет, мои ноги будто ватные, а моё тело ужасно дрожит. И вовсе не от холода.
Но оставаться на улице — не выход. Замёрзнуть и попасть в реанимацию вслед за сестрой — самое ужасное, что я могу сделать для всех моих близких и для себя, в конце концов.
С трудом встав, я нахожу в себе силы идти вперёд. Но не домой. Сейчас я не смогу зайти в квартиру, наполненную воспоминаниями о сестре. О том, как она стоит и говорит со мной, запах её цветочных духов, её вещи. Её комната. Сейчас у меня остаётся лишь один путь — вернуться в больницу и ждать там сначала родителей, а после Марка.
Вечер сменяется солнечным утром. И я даже толком не понимаю, каким образом я оказалась на мягком диванчике, свернувшись калачиком. Проснувшись, пытаюсь осознать, что последнее произошло вчера. Открыв глаза и убрав мешающие волосы, я вижу, что спала под тёплым одеялом. Но кто? Кто это сделал?
Родители. Они, вероятно, уже тут. И, вероятно, это они уложили меня. Тогда я, недолго думая, тянусь в карман все тех же разодранных джинсов и, достав телефон, вижу половину восьмого утра.
— Солнце, Мелисса, родная моя, — слышу громкий возглас, а после, даже не успев ничего осознать и понять, чувствую, как меня заключают в крепкие объятия. И я по запаху понимаю: это мама. Тогда я утыкаюсь ей в плечо, крепко ухватившись за него руками.
Слезы вновь вырываются из глаз. И наконец, я могу чувствовать себя слабой. Наконец я могу просто молча пасть в объятия и ничего не говорить. Не знаю, сколько по времени мы крепко обнимаем друг друга, но после она целует меня в щеку и чуть отстраняется, и мы смотрим друг другу в глаза.
И глядя на маму, сердце в груди сжимается. Её вид ужасно усталый, лицо лишено косметики. Под глазами виднеются чёткие синяки, и я понимаю, что она эту ночь не спала.
Чуть позже ко мне подходит и папа, которого я также крепко обнимаю, утыкаясь в крепкое отцовское плечо.
Его вид тоже не радует взор. Уставший и потухший взгляд серых глаз понуро смотрит на меня из-под квадратных очков. Чуть отросшая щетина и растрепанные короткие волосы.
Эта ночь не пощадила никого.
— Как Клара? Как она? — решаю спросить и все также сидя на диванчике, перевожу взгляд то на маму, то на папу. Тогда папа присаживается рядом и приобнимает меня за плечи.
— Она все ещё в реанимации. Состояние тяжёлое. Врачи не могут пока что ничего сказать. Говорят лишь то, что сейчас все зависит от организма Клары.
Всё внутри меня тухнет. Чувствую, как надежда внутри меня, что ярким огнём горела ещё вчера медленно тухнет. Что, если её ждёт та же участь, что и сестру Марка...
Ах, если бы кто-то мог сказать наверняка, стоит ли мне хвататься за тонкую нить надежды?
Ведь заведомо ложная надежда намного хуже ее отсутствия. Имея ложную надежду, заберешься высоко, а падать будет больнее и неожиданнее.
— Мы заходили к ней, — раздаётся приглушенный голос мамы, и я перевожу взгляд на неё. Она не смотрит на меня. Замечаю, как она изо всех сил пытается подавить слезы: — Это страшно, Лис. Страшно было видеть её в таком состоянии.
Я ничего не говорю на её слова. В моей голове вмиг представляется ужасная картина, как моя сестра вся изнеможенная лежит с закрытыми глазами, а к ней подведены различные трубки, капельницы и так далее.
— Лис, привет, — неожиданно слышу знакомый и очень родной голос Марка. И тогда, подняв голову, я вижу его. Ничего не говоря родителям и ему, я лишь подскакиваю с места и крепко-крепко его обнимаю, уткнувшись ему в плечо.
— Мы пока отойдем, – говорит папа, и я лишь киваю, даже не оглянувшись. Мысленно тысячу раз благодарю родителей за то, что они оставили нас наедине.
— Марк, я люблю тебя. Марк, я тебя очень-очень люблю, я так скучала, — шепчу я сквозь прорывающиеся слезы. Его рука лежит у меня на спине, легонько поглаживая.
Сейчас, стоя в его объятиях, я чувствую себя защищённой. Я чувствую, что мы со всем справимся, до тех пор, пока наши души сплетены вместе, мы все преодолеем.
Тогда я чуть отстраняюсь него, держась за плечи, чуть подняв голову вверх, смотрю в его зелёные глаза в обрамлении тёмных ресниц.
— Ты как... Как мама? Марк, мне так жаль, держись, прошу. Я даже не знаю, не могу представить, каково бы было мне на твоём месте...
Он тяжело вздыхает и смотрит вниз.
— Мама плохо, но держится. Как и я, собственно говоря. Вчера днем врач позвонил ей и сказал эту ужасную новость. Завтра будут похороны, если хочешь, можешь прийти.
А в моей голове мой разум сам поневоле представляет картинку завтрашнего дня. Похороны, небольшой гроб с его сестрой и с её бледным усохшим телом. Мурашки бегут по телу, а больной разум представляет на её месте Клару.
И я резко отрицательно мотаю головой.
— Нет, прости, прости, я не смогу прийти... Мне больно думать об этом. Знаю, тебе сейчас ещё хуже, чем мне, но... прости, — бормочу я и чувствую укол стыда за то, что не смогу присутствовать рядом с любимым тогда, когда ему будет крайне трудно в столь тяжёлый момент.
— Ничего страшного, я и сам бы не хотел быть на похоронах. Хотел бы, чтобы в моей памяти она была только живой. Но не могу не прийти, все же её брат, — говорит он, а после, на минуту замолчав, добавляет: — Знаешь, Лис, мне грустно, что моя сестра умерла. Очень грустно и больно, но мне сейчас стало легче.
На его слова я вопросительно смотрю в его глаза, поначалу не понимая, как ему сейчас может быть легче после потери сестры. Но он не даёт озвучить вопрос вслух, видимо, поняв мою озадаченность, продолжает:
— Не пойми не так. Я её любил больше себя. Любил так сильно, что не описать словами. Но уже давно знал, что её не вылечить. Да, можно было надеяться на чудо, и я надеялся. Но последний месяц я смирился, снял розовые очки и понял: она умрёт. Каждый день я думал об этом. Каждый день понимал, что её похороны — неизбежны, тут лишь вопрос времени. И я терзал себя, путаясь в бесконечном лабиринте из страхов и отчаяния. Я так не хотел, чтобы она умерла, но в то же время хотел, чтобы этот ад закончился. Чтобы мы смогли уже спокойно её похоронить, отпустить и смогли начать жить дальше, поборов эту невыносимую боль. Знаешь, надежда — это прекрасно. Но порой она так выматывает, порой она длится так долго, что появляется ощущение как после долгого и кошмарного сна. Ты знаешь, что проснёшься, но не знаешь когда.
Его поток слов пробирает меня на мурашки. Я его понимаю, несмотря на то, что сама не проходила через такое. А что, если Клара будет в таком состоянии около месяца, а то и больше? Что, если она не очнется? Сколько мне придётся мучать себя надеждами? Сколько слез будет пролито мной и моими родителями...
Но я не говорю этого вслух, оставляя эти мысли у себя в голове. Думаю, Марк и так прекрасно понимает, о чем я сейчас думаю, а потому крепко берет моё лицо в руки и нежно целует меня в лоб.
— Ладно, давай не будем говорить про мою сестру. Я устал от всего этого, правда. Будет лучше, если ты сейчас сосредоточишься на своей сестре, а не на моем горе.
Я смотрю на него, уперевшись руками грудь.
— Марк, да о чем же ты говоришь. У тебя горе похлеще моего. Ни в коем случае не думай, что мне нет до твоих проблем никакого дела, ни в коем случае не...
Но он перебивает меня:
— Клара жива, а Мира — мертва, Мире уже не помочь. А я справлюсь с этим, правда. Я был готов к этому, — говорит, а после резко переводит тему, чуть отстранившись от меня, и приглашает присесть на диван. Парень тянется в большой пакет и достаёт оттуда пакет поменьше: — Вот возьми, я зашёл в пекарню по пути, купил всякого разного поесть. Ты ведь ничего не ела, я больше чем уверен.
И правда. Только сейчас до меня доходит осознание, что я не ела ровным счётом ничего почти сутки. Тогда я достаю какой-то пирожок из его пакета и надкусываю, но мой организм будто против любого рода еды. Меня тошнит от одного лишь вида еды, но моему организму нужна энергия. Нужны хоть какие-то силы.
— От стресса ничего в рот не лезет. Я знаю. Но нужно поесть хоть немного, тебе нужны силы, — озвучивает парень мои мысли и крепко сжимает одну мою свободную руку.
И я так рада, что я не одна в своей беде. Так рада иметь рядом с собой близких людей, способных быть в трудную минуту.
Как минимум за это я готова благодарить всех всевышних. За то, что я не одна. И я знаю, что бы не случилось, пока рядом есть близкие — я справлюсь.