Глава 32
Марк
Как минимум четыре раза в неделю мои ноги переступают порог уже известной мне больницы. Каждый раз, когда выдается свободная минутка и время для посещения, я иду к ней, ибо знаю, что в любой момент ее может не стать. В любой день она может перестать узнавать меня. А в один день ее глаза могут закрыться навсегда, ее тело остынет, а сердце замрет. В один день тело пятилетней девочки, возможно, больше не сделает вздоха и не откроет свои красивые зеленые, как и у меня, глаза.
Все началось полгода назад. Мира, то есть, моя сестра, начинала часто болеть летом, в то время года, когда риск заболеть гриппом в разы меньше, нежели в другие времена года. Учитывая еще тот фактор, что она была достаточно крепкой девочкой, и даже обычные вирусные заболевания ее затрагивали редко. У нас была обеспеченная семья, где были я, Мира, мама и папа. Жили в трехкомнатной квартире, с хорошим ремонтом и в полном достатке. Наш холодильник никогда не пустовал, у нас у всех было отличное детство, а у меня и подростковые годы.
Наши родители были чуть ли не идеальными, если таковые вообще существуют. Они, как и положено, заботились о нашем здоровье. Водили регулярно к врачам на осмотры. Даже касаемо части воспитания – они никогда не били меня или, уж тем более, сестру, как это нередко случается. Все проблемы в нашей семье решались разговорами. И я очень уважал своих родителей за то воспитание, которое они нам давали.
Так вот. Если вернуться к разговору про мою сестру. В начале лета мы стали замечать, что она постоянно болеет, несмотря на то, что она пропивала курс различных витаминов, принимала антибиотики, различные лекарства, что выписывали врачи и так далее. И она выздоравливала, конечно же. Но стоило ей чуть переохладиться, и подхватить какой-то вирус – она вновь спадала в постельный режим недели на две. Одним словом, иммунитет упал на самое дно. А мы с родителями недоумевали, и, черт возьми, почему же только спустя месяц мы решили отвести на полный осмотр и сдачу анализов? Что, если бы узнав чуть раньше, было бы больше шансов?
Собственно говоря, только тогда, когда у Миры не редким гостем стали тошнота и рвота, мы решили сдать все анализы.
Но никто из нас даже и предположить не мог, что столь страшная болезнь коснется моей сестры.
Помню, как в один из летних и солнечных дней, когда моей сестре стало легче мы с мамой вдвоем решили отвести ее ко врачу. Поначалу вместо меня должен был идти папа, но ему нужно было на работу. А отгул никак не давали.
И мы шли втроем. Мира держала маму за руку, а в другой маленького плюшевого зайца. Несмотря на легкое недомогание на лице моей сестры была широкая улыбка, а ее каштановые локоны красиво распадались по плечам, сверкая от ярких лучей солнца.
До сего дня больница меня никак не пугала. Максимум, что мне там делали — прививки, уколы, медосмотры и так далее. Я видел лишь одну сторону больничных коридоров. Для меня была скрыта та темная сторона больницы, которая несет за собой боль и отчаяние.
Сдав все анализы, мы отправились домой, а нам сказали прийти через пару дней, чтобы забрать результаты. И, честное слово, в моей голове даже и на долю секунды не промелькнула мысль о таком тяжком заболевании. Мы думали, что в целом-то ничего серьезного. По крайне мере, ничего смертельного.
Но все оказалось иначе. И в один из последующих дней мне пришлось одному идти за анализами, так как родители полностью погрязли в своих рабочих проектах.
А я без проблем согласился помочь.
Подхожу к нужному мне кабинету и, не увидев никакой очереди, аккуратно стучусь, а после приоткрываю дверь, спрашивая разрешение. Врач не отрывает взгляда от заполнения бумаг, но говорит утвердительное: «Да».
Аккуратно прикрываю дверь и сажусь за пустующий стул напротив, держа легкую ветровку от дождя в руках.
Он все еще что-то заполняет, в то время пока я задумчиво разглядываю ничем непримечательный кабинет, похожий на стони других в больнице.
Он откашливается и после, наконец, поднимает взгляд на меня:
— Как ваши фамилия и на счет чего вы пришли? — его голос звучит достаточно низко, что даже звучит слегка пугающе.
— Марк Герцовский – озвучиваю, а после добавляю: — Меня мама просила зайти за анализами моей сестры, Миры Герцовской
— Так, Герцовская, — задумчиво протягивает он и что-то смотрит в мониторе.
Сижу минуту, две, а после он что-то распечатывает и еще какое-то время неотрывно смотрит на распечатанные бумаги перед собой.
— Ну, я могу забрать и идти? — спрашиваю я и встаю, понимая и осознавая, что обещал погулять с друзьями, а время конкретно поджимает.
И тут я сталкиваюсь с его взглядом, выражающим растерянность. Его чуть седые брови задумчиво сводятся к переносице, и он задумчиво потирает свои усы.
— Присядь, пожалуйста, – говорит он, а я непонимающе смотрю на него.
— Зачем?
— Просто присядь, — его голос полон настойчивости и решительности, отчего я все же сдаюсь и усаживаюсь обратно на стул, стоящий позади меня.
Тогда, секунду погодя, он все же протягивает скрепленные листы. Я уверенно беру их и бегаю взглядом по ним.
Но не успеваю я найти в них что-то путное, как врач выдает всего три слова, которые заставляет меня в пасть в крайне странное состояние:
— У нее рак.
По телу бегут мурашки, а я словно пропускаю его слова мимо ушей. Словно все внутри меня противится этой правде, словно все мое нутро отказывается принимать столь болезненную реальность. И я лишь киваю головой, все также продолжая бегать глазами до бумагам.
Я словно нахожусь где-то не в этом мире. Моя голова не соображает, в ней абсолютная пустота. Тогда врач, поняв, что я нахожусь в шоке, повторяет еще раз:
— Марк, мне очень жаль, но у твоей сестры рак крови.
И тогда осознание постепенно начинает доходить до меня.
«У нее рак крови» — эхом звучат его голос в моей голове. А я судорожно бегаю взглядом, отыскивая подтверждение его диагнозу на бумаге. И нахожу. А дальше и не читаю. Болезненное осознание резко ударяет по голове, и слезы вырываются наружу, которые я даже не пытаюсь подавить или хоть как-то скрыть, Нет. Не может быть, нет... Это все сон, это дурной сон, кошмар, у меня галлюцинации. Бумаги точно перепутали. Это не о моей сестре. Такого быть не может. Ей же всего пять...
Одна мысль перебивает другую, отчего я хватаюсь за голову.
«Этого. Не. Может. Быть» — четко и уверенно проговариваю внутри себя.
Но временная иллюзия разрушается, после того, как врач подносит мне стакан воды и кладет руки мне на плечи, присаживаясь на корточки, дабы быть со мной на одном уровне.
— Марк, дай мне номер своей мамы. Или папы, я позвоню и попрошу прийти их сюда.
А я сижу, не в силах что-либо сказать. В моей голове все ещё звенят его слова а я не могу поверить. И кто бы знал, что именно тот день начнёт рушить не только жизнь моей сестры, но и в целом нашу семью.
Помню, как все-таки в тот день мама смогла примчаться в больницу. Помню, как мы плакали, а я крепко её обнимал, стараясь держаться. Стараясь быть крепким, ведь знал, что моей маме, возможно, ещё куда хуже. Ведь все же она её мать.
И мне было трудно тогда осознать, какие препятствия нас ждут на пути. Отцу мы рассказали уже тогда, когда вернулись домой, а сестре... сестре мы сказали далеко не сразу, не желая губить её беззаботное детство. Хотя и знали, что рано или поздно придётся все раскрыть.
С того момента жизнь стала сплошным ожиданием и напряжением. Папа все чаще пропадал на работе, нагружая себя кучей дел, будто сбегая от реальности. Хоть он и отмахивался тем, что пытается заработать больше денег для лечения Миры.
Мы регулярно водили Миру в больницы, но так и не говорили, в чем именно заключается нужда так часто посещать подобные места. Сдав ещё несколько важных анализов, мы узнали, что у неё тяжёлая стадия, но можно попробовать химиотерапию. И мы согласились. Мире мы первое время просто говорили, что нужно чуть подлечить её здоровье, и ничего страшного нет. Но хоть она и ребёнок, но все прекрасно чувствует и понимает, а потому спустя месяц нам пришлось сказать ей все, как есть. Не знаю, понимала ли она тогда, что именно мы хотим ей донести. Но я всегда говорил, что сделаем все, ради того, чтобы спасти ей жизнь, все время твердил о необходимости верить в лучшее.
Время шло, деньги улетали со скоростью света, уходя на оплату лучших врачей, лучшие больницы и лекарства.
Тем временем напряжение в семье росло до запредельных границ. Каждый день я и сам не хотел возвращаться домой, а потому зависал в различных компаниях.
А в один из таких вечеров я пришёл домой и застал маму, сидящую на диванчике у порога и всю в слезах. И тогда я понял даже без лишних слов, что же произошло: папа ушёл от нас. И мне не важна была никакая причина. Я знал, что предательству нет прощения, особенно такому мерзкому и подлому. Я словно нутром чувствовал, что рано или поздно такое случится. И вот огромная трещина появилась в нашей семье, в которую все безвозвратно падало.
Я остался единственным мужчиной в семье. Несмотря на то, что мне только ближе к новому году должно было стукнуть восемнадцать, я взял свою волю в кулак. Поначалу я пытался устроиться на различные подработки, но меня, как человека без образования мало куда и брали. Максимум каким-нибудь официантом, уборщиком и все в таком духе. Платили, разумеется, там копейки, учитывая какие суммы нам требовались для лечения Миры. Школа ушла на второй план, но я все же старался учиться и решил заканчивать свой одиннадцатый класс. Как минимум, чтобы не расстраивать маму.
Я видел и понимал, как ей тяжело. А отец просто бросил нас, оборвав любые контакты. Лишь положенные алименты присылал стабильно каждый месяц. Такие мерзкие подачки с его стороны бесил и меня ещё больше, но я их принимал, понимая, что сейчас нельзя ставить гордость и принципы важнее жизни своей невинной сестры.
И вот в один из дней, зависая на одной тусовке мне предложили стать посредником, дилером, если говорить так, как принято в моем кругу. Наркодилером, если быть точнее.
Мои принципы вновь ушли на задний план. Я видел, какие огромные деньги вертится в этом грязном и мерзко мне мире.
Как больно мне было каждый раз, когда я задумывался, что наркотики губят кучу людей. И что ни говори о том, что это личное решение каждого человека — я тоже прикладываю к этому руку, поддерживая этот бизнес.
Мне было тошно и противно от самого себя. Но ближе к осени у нас стало намного больше денег. Мать удивлялась, спрашивала, откуда, а я врал, говоря, что я применил место своему таланту в рисовании и подрабатываю дизайнером, зарабатывая хорошие деньги. И говорил, что работаю официантом в позднюю смену.
На деле я же пропадал по вечерам, продавая наркотики. Совершенно разный товар был в моих руках, но я никогда не прикасался к этой дряни. Я никогда не употреблял, понимая, что моей семье нужен ясный и здравый ум.
И я держался. В один из дней, когда я пришёл к сестре, врач сказал, что шансов крайне мало и химиотерапия не помогает. Остаётся надеяться только на чудо.
Это было как раз уже в феврале, когда я встретил Мелиссу. Когда я узнал, что её сестра пострадала отчасти и от моих рук. Тогда-то я и решил рассказать Мире о том, какой её брат плохой человек. Не важно, что она мало что понимает, не важно, что у неё ещё детский ум. Но мне важно было покаяться перед ней. А после и перед матерью.
Аккуратно вхожу в палату и вхожу в палату сестры. Волосы девочки чуть отрасли, скрывая лысину. Я осторожно прохожу и сажусь рядом на стул, аккуратно беря и поглаживая кисть её руки. Такая хрупкая, такая маленькая и ни в чем невиновная девочка.
Видя, как она умирает, я понял все. Видя и осознавая, что ей предопределена смерть и наблюдая за тем, как ее тело чахнет я резко осознал многие вещи. Все проблемы решаемы. У меня впереди еще вся жизнь, у меня еще впереди есть счастье, свобода выбора, любовь, дружба. Я еще проведу ни одно лето и весну. Я еще много раз увижу и вдохну запах цветов сирени, пробегусь по летней зеленой траве. А она — нет. Мира умрет. У Миры больше не будет жизни, и у нее нет выбора. Она никогда и ничего не сделает.
Вот это и есть истинный ужас. Наблюдать за смертью и осознавать, насколько все остальные проблемы незначительны, и что все еще решится.
Её глаза закрыты и, судя по всему, она спит, но буквально через секунду её глаза приоткрываются, а мы сталкиваемся с ней взглядами. При видя меня на её лице появляется улыбка.
— Привет, — первая говорит она, и я здороваюсь в ответ.
Сейчас, казалось бы, передо мной лежит совсем ещё ребёнок. Девочка, которая даже не успела пойти в школу и должна играть во всякие игрушки, в догонялки, бегая с друзьями во дворе, смотреть мультики и прочее, прочее. Но в её глазах читается осмысленность, по ней видно, что она, к сожалению, успела повзрослеть раньше, чем следовало.
— Милая моя, ты как? — ласково спрашиваю я, и из сестры вырывается тяжёлый вздох.
— Марк, я уже начинаю понимать, что скоро умру... — задумчиво бормочет она и меня повергает в шок то, как она ясно и чётко мыслит. И даже пугает тот факт, что ребёнок в семь лет задумывается о смерти, понимая, что это, скорее всего, неизбежно.
И мне становится так больно. Я задумчиво сжимаю губы и обнимаю свою сестру, целуя её в лоб, а после в обе щеки. Из моих глаз вырываются слезы.
— Мира, послушай, прости, прости меня, я плохой человек, — вырывается из меня, а все также крепко прижимал заметно похудевшее тело девочки к себе.
А она ничего не говорит, лишь чувствую, как солёная капля слезы спадает на мою щеку.
— Марк, спасибо, что ты рядом, — вырывается из неё. — Даже если ты что-то сделала нехорошее, я люблю тебя, — бормочет она и нежно целует меня в щеку. И эти слова так ценны для меня, такая чистая и искренняя детская любовь.
И сейчас на моей душе уже гораздо легче, словно её признание в сестринской любви было самым важным, чего я желал услышать.