15 глава. Наказание и прощение.
Настоящее время.
Влас ударил кулаком в стену рядом с головой Сони так, что штукатурка осыпалась. Его дыхание было тяжелым, горячим, а глаза горели холодной яростью.
— Немедленно признавайся, что ты собираешься делать с Ланой!
София сначала притворно вздрогнула, закатив глаза, а затем рассмеялась — звонко, почти игриво. Она кокетливо посмотрела на него снизу вверх, губы растянулись в ухмылке.
— Ой, Влас, ну какой смысл спрашивать, если ты всё равно не поверишь? — она лениво провела пальцем по его груди, чувствуя как под её рукой напряглись мышцы. — Жаль, что ты не воспользовался шансом поцеловать меня...
София кокетничая закусила нижнюю губу и лукаво заглянула в карие глаза боксера.
Глаза Власа с отвращением сузились. В следующее мгновение его рука впилась в её шею, прижимая к стене. Он поднял девушку так, что она встала на цыпочки, её ноги едва касались пола.
Медовые глаза на секунду расширились — девушка не ожидала такой резкости. Но почти сразу же её губы снова скривились в улыбке.
— Хватит морочить мне голову! — прошипел Лоренс, его хватка сжималась. — И не смей даже думать о том, чтобы хоть как-то вредить Лане!
Ему было плевать на камеры, на последствия. Лана — вот что важно.
Нордманы всегда умело выводили на эмоции, когда то было им выгодно.
София хрипло рассмеялась.
— Ну раз ты так беспокоишься о своей Ланочке... — женский голос был ядовито сладким, — ...то, думаю, тебе стоит поторопиться к ней.
Влас не сдержался и ударил кулаком стену рядом с головой девушки.
— Хватит говорить загадками!
Соня лишь спокойно приподняла бровь, не моргнув.
— Отпусти меня — я тебе кое-что покажу.
Он сжал челюсть, но через секунду разжал пальцы. Парень ненавидел игры, но у него не было выбора.
"Такая же скользкая, как и родной брат."
София, не отводя от него хищного взгляда, вальяжно подошла к столу, не торопясь взяла телефон и показала ему фотографию.
Мир Власа снова рухнул, прям как три года назад...
На экране — Лана. Без сознания. На полу.
— Что ты сделала?! — его голос превратился в рык.
Он рванулся к ней, но София ловко убрала телефон за спину, ухмыляясь.
— Я тут ни при чём. — невинно подняла руки девушка. — Однако, если я была на твоём месте, то уже мчалась бы к ней. — она наклонила голову. — Откуда ты знаешь, что сейчас утекают не последние секунды её жизни?
Женская улыбка была ледяной, насмешливой, словно ей приносило удовольствие чувствовать свое превосходство и власть. Нравилось видеть замешательство, отчаяние и испуг на лице Власа.
Он не знал чего Соня добивалась выводя его на эмоции. Влас сжал кулаки так, что кости затрещали. Ему хотелось разорвать её. Но... Лана. Его Лилия.
— Я тебя в последний раз предупреждаю, Нордман, — его голос был низким, смертельно опасным. — Не пойди по стопам своего глупого братца.
Он развернулся, направляясь к выходу из кабинета.
Девушка напоследок сказала ему в спину:
— Полиция не будет расследовать взрыв цветочного магазина Ланочки, Влас. Никто вам не поможет. Знай — тягаться с Нордманами вам не по зубам.
Влас даже не остановился и не ответил. Просто вышел, громко хлопнув дверью.
Влас выбежал из ресторана. Тяжелые шаги раздавались эхом по складу. Он ненавидел подполье всем сердцем. Ненавидел запах крови, пыли, предательства. Ненавидел себя за то, что когда-то варился в этом дерьме.
Даже спустя годы прошлое не оставляет его. Как бы боксер не пытался стереть с памяти непоправимые ошибки, смыть чужую кровь на своих руках, которая впиталась глубоко в кожу, ему этого не удавалось. Прошлое всегда напоминает о себе. Оно кричало каждое утро и каждый вечер в голове: "Помни! Помни какое ты чудовище!".
Влас пытался заглушить голос совести, вернувшись в легальный клуб к тренеру Леониду.
Боксер снова погрузился в бесконечные тренировки с грушей, прям как когда только пришел в подполье. Также день и ночь проводил в зале. Замкнулся от всего мира. Переживал внутреннюю борьбу. Не смел никому рассказать, как умирает и заново воскресает. Не просил помощи. Молчал.
Он надеялся искупить вину своей болью, забыть о том, что было раньше, но Стас назло достал Лоренса и там. Выполнил общение и действительно взял еще один реванш спустя год после ухода брюнета с подполья.
И, слова ради, Стас поспособствовал встречи с Ланой. Ведь, если бы давний враг не обеспечил сотрясение мозга ему, то Леонид бы не назначил свою дочку "нянечкой" для боксера. Благодаря главному недругу Влас ушел из Ада и встретил девушку, которая впервые за годы жизни подарила ему счастье и любовь. И, пожалуй, это единственное, за что он благодарен Стасу.
Влас сел на мотоцикл, резко завёл его и вдавил газ в полную, оставляя гнетущие мысли о прошлом и его ошибках на потом.
Город мелькал мимо.
Влас разрезал воздух.
"Почему опять не был рядом с ней? Почему снова подвёл? Я знаю ответ. Я не могу просто... перестать врать, что всё хорошо... Что я смирился со своим прошлым. Что перестал винить себя за все сделанные поступки. Что я перестал быть заложником собственной порочности".
Влас врал Лане. Врал себе. Врал, что сможет защитить её, оставаясь в дерьме, в котором потонул с головой еще в девятнадцать лет. Он так отчаянно старается справиться со всеми проблемами самостоятельно, не впутывая в них Лану, что только вредит их отношениям. Эта привычка выработалась с подросткового возраста — держать рот под замком и решать проблемы без помощи других. Он рано повзрослел.
Тёте всегда было тяжело, Лоренс не смел нагружать её еще и своими трудностями. Когда он приходил домой с синяком под глазом, в ответ на: "Что случилось, Влас?", отвечал — "Случайно столкнулся на повороте с парнем", вместо правды, что получил по морде за воровство сухариков с ларька. Или же, когда он умолчивал тёте о том, что устаивал стрелки с пацанами и возвращался потом побитый. Было много-много ситуаций с враньем. Лоренсу часто приходилось лгать во благо. Хоть он и ненавидел это, всё равно продолжал делать.
С каждым днём парень чувствовал, как Лана отдаляется. Из-за него. Девушка постоянно ищет его взгляд, чтобы понять что не так, но Лоренс прячет правду, отводя глаза или надевая маску безразличия. Почему? Потому что боится.
Страх быть отвергнутым. Страх окончательно потерять навсегда ту, которую полюбил всем сердцем. Настолько сильно, что предпочел бы быть отравленным, но не отвергнутым ею. Влас всегда выберет её. Если понадобится, будет страдать за неё, забирать всю боль себе, не оставлять даже капли горя Лане.
Однако, он всё равно понимал, что молчать нельзя, ведь ложь усугубляет раскрытие истины.
Мотоцикл рванул вперёд, оставляя за собой только рёв двигателя и ярость человека, который уже потерял слишком много.
Байк с оглушительным ревом врезался в тишину ночи, резко остановившись перед домом. Глушитель хлопнул, выплевывая клубы сизого дыма. Влас одним движением сорвал шлем, быстро закрепил его на руле.
Дверь. Она была приоткрыта. Всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы ледяные щупальца страха сжали его горло.
"Пусть она просто спит... Пусть просто забыла закрыть за собой дверь..."
Но когда он ворвался в прихожую, кожаная куртка соскользнула с его плеч на пол, кроссовки были сброшены одним резким движением — его взгляд, острый как лезвие, сразу выхватил в полумраке гостиной знакомый силуэт. Лана. Точно такая же, как на той проклятой фотографии. В том же положении. Те же растрепанные волосы, раскиданные по полу, как золотистые лучи.
Он замер, превратившись в статую. Только глаза бешено сканировали её хрупкое тело, пока не уловили едва заметное движение грудной клетки.
Она дышала.
"Кто-то был здесь. Вошел. Сфотографировал ее. И... оставил? Необходимо потом проверить комнаты на наличие камер, новых странных вещей и поменять дверной замок. Кто-то чужой был здесь и неизвестно, что было у него на уме..."
Горло сжалось так сильно, что он едва сглотнул. В ушах зазвенело. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.
Он знал на что способны члены семейства Нордманов. От них можно ожидать чего угодно. Сегодня они улыбаются тебе в лицо, а завтра закажут убийство.
Влас опустился рядом с Ланой на колени, паркет болезненно хрустнул под его весом. Пальцы, обычно такие твердые и уверенные, сейчас дрожали, когда он осторожно повернул лицо девушки к себе. Её кожа пылала. Словно раскаленный металл под его прикосновением.
Он прижал два пальца к женской худой шее — пульс стучал часто-часто, как крылья испуганной птицы, но ритм был ровным.
В голове промелькнула мысль:
"Неужели София не воспользовалась ситуацией? Пока Лана осталась одна дома, а я находился у неё под рукой? Дверь открыта, кто-то спокойно зашел внутрь и сфоткал её или ударил, чтобы она потеряла сознание, и сфоткал? Затем ушел, ничего сделав? Не поверю."
Что вообще произошло с Ланой? Парень поднял Беккер, её тело безвольно обмякло в мужских крепких руках, такое легкое и хрупкое, будто сделано из тончайшего фарфора. Уложил на диван, поправил волосы, смахнул со лба непослушную прядь.
— Лана... — его голос был тише шелеста листьев за окном.
Тишина в ответ. Он рванул на кухню, подошвы босых ног шлепали по холодному полу. Аптечка.
"Где чертова аптечка? Правая тумба, второй ящик. Кружка. Вода. Градусник."
Когда вернулся, его большой палец сам потянулся к её щеке, провел по горячей коже.
"Горит..."
Электронный градусник пискнул. Он показывал 38.8.
— Лана, проснись... — он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с её горячим. — Тебе нужно выпить таблетку.
Веки Ланы дрогнули, как крылья бабочки. Потом медленно, очень медленно открылись. Глаза — такие обычно ясные и живые — сейчас были мутными, невидящими.
Парень невольно сопоставил взгляд Ланы и Софии. Глаза Беккер всегда отражали искренность, невинность и любовь. Никакого двуличия и зла, лишь ласку и заботу. Что её знаешь о взгляде Нордман. Глаза воистину ядовитой змеи, либо хитрой драной кошки, — вечно лукаво прищуренные. Движения и язык тела вальяжный и неторопливый. А на губах постоянно красуется злорадная и раздражающая ухмылка победителя, словно она уже достигла цели.
— Влас? — хрипло произнесла Лана. Его имя с уст Лилии казалось благословением высших сил.
Лоренс вложил ей в руки жаропонижающую таблетку и стакан воды. Лана вмиг закинула в рот лекарство и опустошила кружку. Влас аккуратно забрал стакан и поставил на стол.
Когда взгляд сфокусировался, лицо девушки преобразилось. Брови нахмурились, а губы в напряжении сжались.
Она резко отпрянула.
— Не вставай, у тебя температура. Ты еще и таблетку только что выпила. — мягко произнёс Влас.
Его рука, покрытая шрамами от сотен боев, медленно потянулась к ней. Пальцы, привыкшие когда-то ломать кости и сжиматься в кулаки, сейчас дрожали от неуверенности. Лана рванулась назад, как дикий зверь, попавший в капкан. Её глаза, обычно такие тёплые, сейчас сверкали холодным огнём.
— Не трогай меня!
Она попыталась вскочить, но тело предательски подкосилось. Влас поймал её за плечи — её кожа горела сквозь тонкую ткань пижамы, а мышцы напряглись, как тетива лука перед выстрелом. Он почувствовал, как её сердце бешено колотится под ладонью.
— Лана, тише, у тебя температура...
— А тебя это волнует?! – женский голос разорвался хриплым шёпотом, наполненным такой болью, что у него перехватило дыхание. — Ты же даже не был дома! Опять исчез! Опять ничего не сказал! Как тебе только не стыдно сейчас передо мной сидеть?!
Её руки дрожали, как осенние листья на ветру. Глаза, обычно такие ясные, сейчас были мутными от температуры, но в них читалось что-то большее – глубокая, копившаяся месяцами обида. Слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать, делали её взгляд стеклянным.
— Я устала, Влас! – она ударила его ладонью в грудь, но удар был слабым, беспомощным, не ощущаем. — Устала от твоего вранья! От этих игр! Как же ты меня задолбал своим молчанием! Сколько можно?! Сколько мне бы пришлось ждать твоей правды, если б я сама не додумалась, Влас?!
Она толкнула его снова, но он даже не пошатнулся. Её пальцы впились в его футболку, цепляясь за ткань, как за последнюю надежду.
Слыша в голосе Ланы отчаяние и злость смешанную с болью Влас замер, не смея на сей раз отвести взгляд от девушки, как делал это раньше.
Лана терпела. Ждала. Но у всего есть предел.
— Почему ты не можешь просто говорить?! Почему я должна догадываться до правды сама?! Почему ты качаешь меня на этих чёртовых эмоциональных качелях?! Почему начинаешь держишь в подвешенном состоянии, когда в голову взбредет?!
Её крик, полный отчаяния и боли, разорвал тишину дома, отразившись эхом от стен. Влас стоял, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. Сухожилия на руках выступили чёткими белыми полосами.
"Хватит лгать. Как бы тяжело мне не давались откровения, спустя два года отношений, мне пора перестать от неё закрываться".
— Да, Лана, я слабак, который боится собственной правды, потому что она настолько страшная, что может напугать любого. Почти никто не способен меня понять и не осудить за принятые решения. Мне не просто даются откровения. Я оттягивал этот разговор, потому что не хотел, чтобы ты не так меня поняла. В первую очередь я не хотел, чтобы ты разочаровалась во мне. В том, что доверилась. — на этот раз Влас говорил, а Лана слушала. —
Я эгоист, который предпочитает делать всё по-своему и не считаться с чужим мнением. Я прикрываюсь выгодным мне враньём, успокаивая себя, тем, что это "ложь во благо". Мне жаль, что в итоге я не смог переступить через тебя и рассказать всё, как есть. Ты не заслуживаешь этой пыли в глаза от меня. Ты заслуживаешь честности. И мне жаль, что только в это мгновение, когда ты кричала мне о своей боли, которую я старался не дать сделать другим, в итоге, причинил сам, осознал очередную совершенную ошибку.
Я мазохист, который любит бокс, причиняющий всю жизнь боль и счастье, страдания и свободу, пустоту и адреналин. Черт возьми, я зависим от страданий смешанных с чувством эйфории, Лана! — сквозила внутренняя агония от слов парня. — Я убийца, который пять лет в подпольном клубе дышал чужим страхом, отчаянием и кровью! Каждый спарринг заканчивался тем, что я кому-то ломал ребра, разбивал головы, душил и забивал до смерти! Я чудовище, Лана. Чудовище, которому долгое время было плевать на собственную семью. Чудовище, которое предало всех близких и принципы ради денег! Чудовище, которое было сломлено и ломало других. Чудовище, которое до сих пор видит в себе подлую тварь, которая должна была сдохнуть давным-давно, но судьба продлевает его дни жизни, тем самым продлевая внутреннюю войну с самим собой!
Влас на одном издыхании на повышенном тоне выговаривал всё то, что так долго таил в душе. Наконец-то слова вырывались из него сильным потоком ручья, словно прорвало, долго сдерживавшую воду, платину. Парень не кричал на Лану, он злился на самого себя и, погружаясь во всю боль снова, не мог контролировать эмоции. Хотелось крушить всё кругом и творить хаос, который владел им внутри.
Лана не отрываясь следила за каждой эмоцией на его лице, внимая и впитывая каждое произнесенное слово. Не чувствовалось облегчения от того, что он наконец открылся ей. Ощущался лишь собственной коже липкий слой агонии Власа, в которой он бился выговариваясь. Карие глаза блестели ярким гневом смешанным с внутренними мучениями.
Лана смотрела на него широко раскрытыми глазами. Её грудь быстро вздымалась, а губы дрожали.
— Да, я многое умалчивал. – тише произнёс парень, каждое слово давалось с трудом, будто он вырывал их из самой глубины своей души. — Я вернулся в бокс. Потому что зависим от него. Потому что жил им всю жизнь... и живу до сих пор. Умалчивал, потому что всю жизнь решал проблемы самостоятельно, никого не вмешивая в них. Умалчивал на уровне инстинкта защищать других от больной правды. Я привык весь урон принимать на себя. Я не привык говорить о проблемах в слух. — Влас с придыханием исповедовался, впервые показывал больные, не зажившие даже спустя много лет, раны. — Я боюсь тебя потерять, Лана. Именно поэтому надеялся разрулить ситуацию сам. Я хочу тебя защитить. Хочу уберечь от этого проклятого грешного мира. Хочу уберечь от самого себя.
Глаза Ланы, медово-золотые изучали его лицо, ища малейшие признаки лжи или недоговоренности. Но находили только горькую, неприкрытую правду.
Девушка всю жизнь росла с отцом боксером, который возвращался домой вымотанный и закрытый от мира всего. Лане точно также приходилось пробиваться к нему через выстроенную стену. Именно поэтому Беккер ненавидит ложь.
— «Флору» взорвал не просто нелегальный боксёр... — на выдохе произнес парень. — Это сделала София Нордман. Через своего человека. Знак Севера — клеймо подпольного клуба Нордманов, в котором я однажды сам подался искушению. Мне удалось избежать метки на своей шее, потому что её начали ставить после моего ухода. Альфред и Агата метят им бойцов, чтобы те не ушли, как ушел без слов я. В случае неповиновения их убивают. Ко мне проявили благосклонность лишь потому, что я прирос много выгоды и денег в их подполье. Нордманы оставили меня в живых.
Лана медленно закрыла глаза. Долгий, глубокий вдох. Медленный выдох. Её ресницы, влажные от слёз, дрожали. Она знала. Как минимум, предполагала и вот она — долгожданная правда, которая подтверждала опасения и догадки.
— Ты был одним из них, да? В темном прошлом, про которое заикнулась твоя тётя?
Лоренс удивился, но не подал виду.
"Когда тётя Эрианна успела? Ладно... Потом спрошу."
Он кивнул.
— Да. После моего ухода, три года назад, Нордманы разгневались моему уходу и даже пытались связаться, но я не шел на поводу, твердо решив, что больше не вернулся в Ад, в котором правил. Спустя время они всё же решили позволить мне жить. Однако, перестраховав самих себе, приняли решения чипировать дворовых псов, которых можно отличить от домашних издалека. Они метили своих людей, делая их своими вечными пленниками, — с отвращением и презрением бросил парень. — Так что мне повезло. Если это можно назвать везением...
Далее Влас рассказал Лане в подробностях о прошлом, о том, каким ужасным и жестоким зверем был. Иногда он замолкал и делал паузы, чтобы понаблюдать за реакцией девушки, но та внимательно смотрела на него, словно сверяя его язык тела со словами, проверяя на наличие лжи в словах парня. Влас сам добился недоверия Ланы. И теперь ему предстояло его возвращать. А, как все знают, терять намного проще, чем возвращать. Лоренс иногда путался в словах и замолкал, чтобы собраться с мыслями. Так сильно ковыряться в триггерах ему еще не удавалось. По телу парня пробегали мурашки, словно он собственной шкурой заново переживал весь тот реальный кошмар.
Взгляд Ланы постепенно смягчался, девушка также погружалась в рассказ Власа и словно своими глазами видела всё то, что заставило парня стать таким, каким он является сейчас. Никогда, на удивление, Лана не видела Власа настолько отчаянным и раздавленным.
Он рассказал обо всех периодах своей жизни, не смея ничего утаивать больше. Брюнет наконец-то был перед ней чист. Тяжелый груз, который он носил на своих плечах долгое время, наконец-то упал. Это приносило лишь крошку облегчения, но не больше. После монолога Власа не исчезли проблемы, но исчезла разделяющая их с девушкой стена, которую он сам выстроил и сам разрушил.
Он рассказал о Соне. О том, что он к ней сам поехал, чтобы разобраться. О том, что произошло в кабинете.
Лана устало опустила голову, переваривая всю поступившую информацию. Некоторая подтвердилась, а некоторая привела в шок.
Девушка понимала, что Влас, по сути, — несчастный парень с кучей психологических травм. С малых лет он на свои, единственные мужские, плечи в семье возложил груду ответственности. Считал, что обязан всё исправить, помочь и решить сам. Не оставлять проблем тёте и младшей сестре. Но, обычно когда пытаешься успеть везде и повсюду, по итогу, заканчиваются все попытки неудачей.
Чтобы еще сильнее не расстраивать родных – парень умалчивал или врал. Врал "во благо". Эта вредная привычка невольно плавно перетекала из детства в подростковые годы, а затем и во взрослые. Вот только отвыкнуть от привычки не так уж и просто, как может показаться. Особенно, когда появляется любимый человек, которого хочется точно также защищать и уберегать от всех проблем, как когда-то семью. Идут годы, круг общение и люди вокруг меняются, однако закаленный болью характер, синдром спасателя и повадки остаются теми же.
Влас, фактически, никогда не испытывал к кому-либо полное доверие. Всегда приходилось носить фальшивую маску, молчать о том, что за буря творится внутри, выглядеть абсолютно независимым и бесчувственным для других. Для парня страшным кошмаром были слова: «Тебе больно?». Влас никогда не хотел, чтобы кто-то видел его боль. Он не хотел вызывать у других жалость. Вместо неё он невольно старался вызывать у других страх. Тем самым пряча уязвимость за маской, возможно, местами, хамоватого и грозного бандюги. Никто никогда не знал какую сильную боль испытывал в глубине души Влас.
Когда в его жизни появилась Лана, крышесносная, как ураган, и неожиданная, как снег летом, все привычные устои переменились, а границы, за которыми он держал многих, стерлись. Лана притягивала своим упрямым характером. В ней было словно что-то сказочное и прекрасное.
Лана словно была в его глазах запретным плодом – существом столь чистым и невинным, что сам Бог запретил порочному Лоренсу прикасаться к ней. Но, подаваясь искушению Сатаны, Влас пошел на поводу соблазна. Наверное, все нынешние проблемы и препятствия к счастью на их пути, были наказанием свыше за запретный, но столь чудесный союз.
Она подняла взгляд на Власа. Тот нервно заламывал пальцы и ёрзал на диване, нетерпеливо ожидая ответ неё. Он избегал настойчивых и внимательных глаз девушки.
Та не захотела больше мучать Власа напряженным молчанием и подняла его за подбородок, заглядывая в карие глаза.
— Ты много пережил бед на своём пути, Влас. — начала тихим и хриплым голосом она, сожалеющим взглядом смотря на парня. — Смерть родителей, куча оставленных долгов на плечи тёти. Ты слишком рано стал взрослым, у тебя не было детской наивности и розовых очков. С раннего возраста тебе пришлось принимать взрослые решения, — каждое произнесенное слово Ланы заставляло сжиматься сердце обоих. — Жажда помочь тёте, которой приходилось справляться в одиночку со всеми проблемами и оставленными, после смерти сестры, детьми на попечение. Бокс, как последняя возможная ниточка на помощь близким. Деньги за спарринги, как единственный способ большого быстрого заработка. Твоё темное прошлое — вынужденная мера, искушение на которой повелся бы каждый в твоём положении. Теперь, когда ты мне всё рассказал, я могу понять и поддержать тебя, — слабо, но искренне, улыбнулась Лана, её глаза заблестели от стоящий слез.
Руки Власа вспотели от напряжения. Карие глаза бегали туда-сюда, не веря происходящему — она поняла его. Приняла таким, какой он есть — порочного, грязного и упертого.
"Она не разочаровалась..."
Лана притянула Власа к себе и клятва, которая подтверждала только что сказанные слова, закрепилась на губах. Это был короткий, но полный тех самых не высказанных когда-то чувств, поцелуй.
Наступило молчание. Но теперь не напряженное, а спокойное, тёплое, которое заменяло любые слова.
Спустя вечность уютной тишины, Влас тихо, едва слышно, спросил у Ланы:
— Что произошло? Почему ты лежала на полу без сознания?
Девушка вздохнула, закусила нижнюю губу, но всё же ответила:
— У меня случился нервный срыв, который, похоже, повлек за собой обморок. — задумчиво призналась она, осознавая насколько серьезно ежедневный стресс повлиял на её организм, а затем добавила. — К нам в гости, кстати, заходила Эрианна, Николь и Саша. Они были, конечно, разочарованы, что тебя не было дома, но весело посидели за столом с тортом и чаем. Пригласили на день рождение через два дня к Саше.
Влас кивнул. Задумчиво и устало поглядывая на Лану, сказал:
— Может нам к врачу сходить, Лан? Мне не нравится твоё состояние здоровья. — беспокоился он, накрыв своей большой ладонью маленькую руку девушки.
Он ничего не сказал на счет приглашение, давая немое согласие. Праздничного настроения веселится совершенно не было, однако деваться было некуда. Поздравить друга, и парня младшей сестры, надо.
Лана отмахнулась:
— Не стоит. Скорее всего это накопительный эффект. У меня, что не день, то праздник. Обычная истерика. Думаю, ничего серьезного. — помассировала девушка виски, словно пытаясь унять головную боль, затем, спохватившись, Лана добавила. — Точно! Я вспомнила, что перед тем, как упала в обморок мне позвонила Камилла и сказала, что папа пришел в сознание. Давай завтра съездим в больницу? Я так соскучилась по отцу...
Глаза девушки снова намочились. Несколько дней Леонид Беккер прибывал во сне после взрыва. Состояние здоровья папы знатно подкосило и состояние дочери. Она ни на секунду не забывала о нём и Камилле, которые стали жертвами обстоятельств. Из-за Нордманов они едва не превратились в пепел вместе с «Флорой»! Самые близкие ей люди снова подверглись опасности из-за проклятой семейки.
Влас заботливо смахнул пальцем покатившуюся одинокую слезу с щеки Ланы.
— Конечно, — ласково улыбнулся он. — Конечно поедем. Не волнуйся.
Беккер натянула слабую улыбку.
Наступила тишина.
Она задумчивым взглядом прошлась по гостиной, а затем неожиданно вскочила, вспоминая о чём-то. О ком-то важном.
Глаза расширились от ужаса.
— Дымок! Где он?! — голос девушки сорвался.
— Спокойно, — Влас попытался удержать её, но она вырвалась, как испуганный зверёк. — Он, наверное, вышел, когда дверь была открыта... Не волнуйся, Дымок прогуляется и вернется живым, здоровым. Он взрослый кот, не потеряется.
Лана обняла себя, но дрожь не прекращалась. Женские пальцы цепко впились в собственные плечи, будто она пыталась удержаться от падения. Как бы она не пыталась делать вид, что спокойна, Влас видел, как тряслись её руки. Видел знатно подкосившееся её эмоциональное состояние из-за всех навалившихся бед разом.
Дымок был так заботлив в момент истерики хозяйки. Он отчаянно старался ей помочь, являясь беспомощным четырёхлапым малышом.
Лане так хотелось прямо сейчас его прижать к своей груди, почесать за ушком, отблагодарить любимца поцелуями и вкусным стейком. У Беккер было плохое предчувствие. Её сердце терзала тревога за питомца...
— Я боюсь... Не уходи больше никуда. Не оставляй меня одну, — тихим голосом промолвила девушка, специально не поднимая взгляд. — Надеюсь Дымок поскорее вернется домой...
Он сделал шаг вперёд. Ещё один. И на этот раз она не оттолкнула его. Руки парня медленно обняли её, чувствуя, как хрупкое горячее тело дрожит от температуры и эмоций.
— Он вернется. — уверенным голосом сказал Влас. — А я буду рядом. Всегда.
Она подняла на него глаза — заплаканные, уставшие, но не злые, не разочарованные и не испуганные.
Он увидел в них то, что искал всё это время — прощение, смешанное с новой, хрупкой надеждой.
И тогда Влас позволил себе наклонился.
Их губы встретились – сначала осторожно, как первый снег, едва касаясь друг друга. Потом – отчаянно, как шторм, сметающий все на своём пути. Она прикусила его нижнюю губу, и боль смешалась со сладостью, став наказанием и прощением в одном жесте. Влас ответил тем же – глубже, горячее, передавая через этот поцелуй все, что копилось годами снежным комом: отчаяние, ярость, агония, печаль, надежда, любовь.
Его руки нежно обнимали её талию, прижимая к себе так сильно, что, казалось, их уже не разделить друг от друга. Кожа Ланы горела под пальцами мужчины, а сердце билось в унисон с его собственным. Наконец-то они положили конец недомолвкам. Теперь Влас и Лана открылись оба друг другу, не умалчивая о чём либо. И если Беккер смогла это сделать намного раньше, Лоренсу понадобилось намного больше времени, чтобы раскрыться и оголиться перед кем-то. Это связано с разными психологическими триггерами и травмами парня, которые он успел отхватить за жизнь. Так или иначе, для Власа стало победой то, что он всё же переборол себя и нашел силы выговориться.
Примирительный поцелуй двух влюбленных значил намного больше, чем могло показаться. Соприкосновение губ стало закреплением всех их обещаний и еще одним важным шагом к совершенству. Что только эти двое не прошли вместе — огонь и воду, ад и рай... Только смерть не смогла одержать вверх.
Влас прервался только затем, чтобы подхватить девушку на руки и понести в спальню. Тело Ланы, такое лёгкое и хрупкое, прижалось к сильной груди.
— Ты должна отдохнуть, Лилия.
Он уложил девушку, укрыл одеялом, поправил подушку. Мужские пальцы нежно провели по женской разгорячённой щеке, отодвигая непослушные пепельные пряди волос.
"Как бы Соня не пыталась быть такой же, как Лана, у неё не выйдет. Потому что, кроме внешней, поддельной, оболочки Нордман, нет ни одной другой схожести. Жалкой подделке никогда не стать неповторимым оригиналом."
— Я принесу чай.
Беккер поймала его за руку, притянула ближе и провела горячими пальцами по прохладной щеке парня, по щетине, которая уже отросла.
Её прикосновение было таким тёплым, таким живым... Как же брюнету не хватало этого.
Влас наклонился, ласково коснулся губами пылающего лба.
— Прости меня... — прошептала он, задерживая губы на коже девушки.
— Ты уже прощён, — губы Ланы дрогнули в слабой улыбке. — Но, если соврёшь ещё раз – убью. — захихикала она, разбавляю атмосферу игривостью.
Он рассмеялся. Хрипло. Искренне.
Ему нравилось то, как в этой девушке смешивались совершенно противоречащие друг другу вещи: нежность и строгость, игривость и серьезность, терпеливость и темпераментность.
Впервые за долгое время почувствовал, что дышать стало легче. Что камень, который он тащил долгое время, наконец рухнул, оставляя после себя чувство освобождения от оков страхов.
Кухня погрузилась в тишину, нарушаемую лишь мягким бульканьем кипящей воды. Влас стоял у плиты, его крупные, привыкшие к ударам, руки с неожиданной аккуратностью и неряшливостью перебирали засушенные листья — мяту, ромашку, малину. Он помнил этот рецепт. Её рецепт.
"Две щепотки мяты... одна ромашки... лист малины для сладости..."
Пальцы сами находили нужные пропорции, будто тело запомнило каждое движение, каждое её слово, сказанное когда-то в шутку: "Если когда-нибудь я заболею — заваришь?"
Он заварил.
Чайник зашипел, пар поднялся к потолку, унося с собой терпкий аромат трав. Влас налил горячий настой в кружку — ту самую, с синими цветами по краю, которую Лана любила больше других. Поставил на поднос, добавил ложку меда, ровно столько, сколько она клала всегда, и понес в спальню.
Два года назад она ему заваривала травяные отвары, а теперь настала и его очередь ухаживать за дамой сердца.
Он вошел тихо, но Лана уже ждала, полусидя в кровати, прислонившись к подушкам. Её румяные щеки все еще пылали жаром.
— Этот чай охлаждает, — сказал парень, ставя поднос на тумбочку.
Лана медленно протянула руку, пальцы обхватили теплую кружку. Она отпила маленький глоток, потом еще один. Мягкая улыбка тронула пухлые розовые губы.
— Вкусный.
Влас сел на край кровати, расслабленно наблюдая за ней. Его ладонь легла на одеяло, под которым угадывались очертания ноги Ланы.
— Травяной чай по твоему рецепту не мог быть невкусным.
Лана покачала пальцем, с сарказмом исправляя:
— Бабушкин.
Влас драматично схватился за сердце, зацокал языком:
— Точно! Дурья башка я, ая-яй!
Лана захихикала и швырнула в него подушкой.
— Не смейся над таким! Это святое.
Он поднял руки в сдающимся жесте. Его улыбка медленно сменилась задумчивостью. Влас просто смотрел на Лану — на то, как её пальцы обнимают кружку, как губы легонько касаются края, как капли чая оставляют влажный след на нижней губе.
Запах лилий ударил в нос. Влас резко отвернулся и чихнул. Потом еще раз. И еще.
Лана вздохнула, в сотый раз повторяя, словно надеясь, что Влас покорно сдастся:
— Пей противоаллергенные лекарства.
Влас придвинулся ближе, максимально сократив расстояние между ними. Затем, с преувеличенной театральностью, нарочно, наклонился в упор к её шее, едва касаясь холодным носом разгоряченной кожи, и вдохнул полной грудью.
Нос защекотало.
Чих.
Он отстранился, посмотрел на неё, потом снова, дурачась, вдохнул.
Чих.
Снова прислонился к шее девушки, слегка щекоча своим прикосновением и дыханием.
Чих.
Лана усмехаясь, отталкивая его ладонью в грудь.
— Ты что, дурак? — смущенно смеясь бросила она.
Влас улыбнулся, как чеширский кот — широко и самодовольно.
Лана поставила кружку на поднос, затем, с преувеличенной обиженностью, плюхнулась на кровать и отвернулась.
Влас снял футболку, джинсы, оставшись в боксерских шортах, и лег рядом. Он смотрел на красиво раскинувшиеся по подушке волосы девушки, на то, как её спина поднимается и опускается в ритме дыхания.
Парень обнял девушку со спины за талию, притягивая к себе уткнулся носом в горячую кожу её шеи.
— Прости... — прошептал он, покрывая мелкими поцелуями плечо Ланы, ключицу, место за ухом.
Чих.
— Черт побери! — ругнулся он с интонацией старого деда.
Лана дернула плечом из-за щекотки дыхание Власа, но через секунду повернулась к нему — и негромко засмеялась.
Она прижалась к нему, тело, горячее от температуры, идеально вписалось в его прохладные объятия. Руки мужчины обвили её, одна — под шеей, другая — на талии, прижимая так близко, что даже дыхание стало общим.
Лана зарылась лицом в его широкую каменную грудь. Женские пальцы обвили шею Лоренса.
— Обнимай меня крепче, — прошептала девушка, погружаясь постепенно в мир грёз.
И он обнимал. Как будто если разожмет руки — она исчезнет.
Они лежали так — в тишине, в тепле, в этом странном мире. Где больше не было лжи и молчания. Где остались только они двое, аромат чая с мятой и ромашкой, и этот момент, который хотелось растянуть навсегда, заставив всех мир подождать.