Властелин моего сердца

***

Особняк Нордманов в предрассветный час напоминал спящего хищника — массивные кованые ворота, освещенные холодным светом прожекторов, отбрасывали длинные тени на гравийную подъездную дорожку. Охранники в черных костюмах с бесстрастными лицами методично обыскивали гостя, их опытные руки скользили по швам одежды, проверяли карманы, заглядывали в чемодан. Металлодетектор пискнул, когда прошел над пряжкой ремня.

— Снимайте, — буркнул старший охраны, протягивая ладонь.

Гость лишь усмехнулся, демонстративно расстегнув ремень и бросив его на стол. Пряжка со звоном ударилась о мрамор.

Кабинет Альфреда тонул в сизой дымке — тяжелые бархатные шторы поглощали первые лучи восходящего солнца. На дубовом столе, отполированном до зеркального блеска, играли блики от единственной лампы с зеленым абажуром. Пальцы хозяина особняка, украшенные массивными перстнями, выбивали нервную дробь по дереву.

— Опаздывает на семь минут, — проворчал Альфред, бросив взгляд на дорогие швейцарские часы. Тонкая стрелка неумолимо отсчитывала секунды.

Агата, подобно древней богине, возлежала на кожаном диване цвета воронова крыла. Длинные ноги, обтянутые чулками с ажурными стрелками, были небрежно закинуты на подлокотник. Её алые губы плотно обхватили мундштук кальяна, выпуская клубы дыма, которые кольцами уплывали к потолку. В темных глазах, словно в глубине колодца, отражались блики мониторов слежения.

В дверь постучали ровно три раза — два коротких, один длинный.

— Входите, — голос Альфреда прозвучал, как удар хлыста.

Дверь открылась бесшумно, впуская высокого голубоглазого блондина в идеально сидящем сером костюме. Его светлые волосы с челкой были небрежно рассыпаны, а в руках он держал кожаный дипломат из крокодиловой кожи.

— Доброе утро, господин Нордман, госпожа Нордман, — его поклон был безупречно вежливым, но в голубых, почти прозрачных, глазах плескалась дерзкая самоуверенность. Губы растянулись в улыбке, обнажив ровные белые зубы.

Альфред медленно прищурился, изучая лицо гостя. Что-то щелкнуло в памяти — это лицо он видел... Да, конечно!

— Мы знакомы? — его пальцы сжали ручку кресла.

Гость рассмеялся — мягко, почти ласково.

— Я приятель Стаса. Возможно, вы меня вспомните. Жека звать.

Альфред молча указал на кресло перед столом — низкое, неудобное, специально для гостей. Агата выпустила дымное кольцо, которое поплыло прямо к лицу гостя.

— А, да, — Альфред щелкнул пальцами. — Тот самый Жека, который вместо нашего подпольного клуба, ходил в легальный. Какая жалость.

Жека лишь притворно улыбнулся. Он удобно устроился в кресле и положил дипломат на колени. Его пальцы заиграли по кожаной ручке.

— С чего ты решил, что нам нужна твоя помощь? — Альфред откинулся в кресле, сложив руки домиком перед лицом, каменный взгляд, не моргая, сверлил гостя.

Женя неспешно расстегнул дипломат.

— У меня есть свои... птички, господин, — он произнес это с такой сладкой интонацией, что Агата невольно брезгливо вздёрнула верхнюю губу.

Тишина в кабинете стала плотной, как масло. Альфред медленно поднялся, его тень гигантским пауком поползла по стене. Он подошел к антикварному шкафу из черного дерева, достал бутылку виски тридцатилетней выдержки и два хрустальных бокала.

— Я не пью, — вежливо отказался Жека, когда перед ним поставили бокал.

Альфред усмехнулся, наполняя оба бокала до краев.

— Это не предложение, мальчик.

Голубые глаза гостя на мгновение сузились, но он послушно взял бокал. Агата с ухмылкой наблюдала, как капли конденсата стекают по хрустальным стенкам.

— За здоровье и долгие годы жизни, — Альфред поднял бокал, подмигнул жене и выпил залпом, не моргнув. Его кадык резко дернулся, когда алкоголь обжег горло.

Жека хмыкнул от одной коварной мысли возникшей в голове, а затем сделал небольшой глоток. Веки парня дрогнули, но он сохранил невозмутимое выражение лица.

— Ну? — Альфред грохнул бокалом о стол так, что хрусталь зазвенел. — Слушаю.

Женя откинулся на спинку кресла, его пальцы сложились в замок.

— Вы знаете, что Соня из тюрьмы вышла... иной.

Агата усмехнулась:

— Да ладно?

Парень не обратил внимание на колкость и продолжил:

— Но знаете ли вы, что там её подсадили на экспериментальные психотропные коктейли? Теперь она зависит от них, как младенец от материнской груди. Зеленая жидкость проникает в плоть через шприц. Она смешивается с кровью и бежит во венам и артериям. Яд становится неотъемлемой частью организма, без которой уже невозможно его дальнейшее существование.

Агата резко вынула мундштук изо рта.

— Каким идиотом надо быть, чтобы верить в эту чушь? В женской колонии строгого режима? Запрещенные вещества? Да ты...

Альфред резким жестом остановил жену, заставляя замолчать. Его глаза не отрывались от гостя, с холодным интересом анализируя услышанное.

— Продолжай.

Жека медленно открыл дипломат. Внутри, на черном бархате, лежали ампулы с изумрудно-зеленой жидкостью, перехваченные резиновыми жгутами.

— После выхода ей втихаря передали целый набор. Каждая инъекция дает силу десяти мужчин, ускоряет реакции, притупляет боль. Но есть нюанс... — он улыбнулся, как врач, сообщающий о смертельном диагнозе, — Каждая доза сжигает Софию изнутри. Без регулярных уколов — мучительная ломка и самоуничтожение организма. А её запас... — он покачал головой, — очень ограничен. Ваша дочь прекрасно знает, что её дни, так или иначе, считаны. Она выбрала достижение личной цели. Теперь её жизнь, в прямом смысле, в ваших руках.

Альфред взял одну ампулу, поднес к свету. Содержимое переливалось, как жидкий яд.

— Чего ты хочешь взамен? — его голос стал тише, но опаснее. Нордман прекрасно понимал, что такая ценная информация никогда не попадает в руки просто так.

Жека развел руками.

— От вас — ничего. Я собираюсь отомстить за Стаса. Нет... От Стаса. — не колеблясь заявил он.

Альфред не поверил в чушь парня. Она звучала, как чистая ложь, прикрытая самоотверженностью и слепой ненавистью. Нордман прекрасно знал, что этот парень намного умнее и расчетливее, чем хочет казаться для остальных.

"Хитрые любят притворяться дураками."

— Сегодня спарринг в клубе, — прошептал мужчина, перекатывая ампулу между пальцев. — Без своего допинга София, судя из твоих слов, должна стать обычной девчонкой, без невозможных, для её женской природы, сил. А наши зрители... — он бросил взгляд на экран, где мелькали кадры прошлых боев, к записям которых был доступ только у Нордманов, 
— любят исключительно победителей. Им чужды такие чувства, как человечность, понимание и сострадание. Зрители любят кровавое шоу. Они платят огромные деньги за мясо и бессердечные выступления.

В голове Альфреда уже играла фантазия — Соня падает на дно в глазах публики, а на её место становится тот, кто уже в своё время покорил сердца многих...

Седрик недавно обрадовал мужчину новостью, что они практически вышли из долгов и минуса за такой короткий срок. Нордман предвкушал какой ошеломительный взрыв в индустрии произведёт возвращение на ринг блохастого пса. Какие деньги посыпаются в кошелек...

— Верно. — кивнул Женя, внимательно, не отрывая взгляда, наблюдая за главой семейства Нордманов. — Мне волшебным образом удалось узнать где она хранила колбочки с зеленой жидкостью. Вчера Соня допоздна находилась у вас в подпольном клубе, в вашем же кабинете, мне выдался шанс пробраться к ней в дом и взломать сейф. Я заменил эти ампулы на поддельные, которые, в свою очередь, не дают ничего, кроме иллюзии подлинного наркотика. По-нашему говоря, эйфории. — с гордостью и напыщенностью рассказывал парень, поправляя светлые волосы назад, когда челка падала на глаза. — Конечно, дама потом всё же поймет, что вколола себе не ту дрянь. Догадается, что настоящую подменили. Но это не так важно уже будет.

Наступила холодная, прогибающая до костей напряжением, тишина. Каждый из присутствующий в кабинете думал о своём.

— Ты пока свободен, — наконец произнес Альфред, откладывая ампулу. Его глаза встретились с взглядом жены — в них горело понимание мыслей мужа без слов.

Жека склонил голову.

— Буду рад вам служить. — губы блондина растянулись в улыбке, но глаза оставались мертвыми, как у акулы перед атакой.

— Посмотрим по сегодняшнему спаррингу Софии насколько ты был честен с нами. — ответила Агата, покачивая лениво ногой.

Жека склонился в поклоне, кладя руку на сердце:

— Не беспокойтесь, госпожа. Я не посмею вас подвести. — лестно лились слова из его уст.

Когда дверь закрылась за гостем, Альфред нажал скрытую кнопку под столом. Давая сигнал.

— Следить за ним и докладывать мне, — бросил Альфред охране в микрофон, который передавал информацию им в наушник.

Пальцы мужчины сжали ампулу так сильно, что стекло треснуло, выпуская каплю зеленой жидкости на персидский ковер. Она впиталась мгновенно, оставив лишь темное пятно.

"Если маленькая капля за секунду прожгла ковёр, то что происходит с организмом, когда целая доза попадает в него?"

Нордманы погрузились в размышления после визита Жеки.

У этого изворотливого парниши были свои корыстные цели, не связанные с искренним желанием в покорном служении Альфреду и Агате. Ему что-то нужно.

В любом случае, предоставленные ампулы должны быть полезны. Особенно, если они и в правду последний экземпляр, который имелся у Сони. Это Нордманы проверят сегодня вечером. А что делать с Жекой решат позже.

Они были уверенны в никчемности пацана. Он — не ровня в противостоянии семьи аристократов и важным людям города. Просто пыль из под ногтей, не более. Чтобы Женя не задумал, у него не получится.

"Молоко на губах еще не высохло, мальчик" — фыркнул Альфред, задумчиво постукивая пальцами по столу.

Вот и сложился пазл в единую картину. Вот откуда такая странная и немыслимая ловкость и мощь. Вот что стало точкой невозврата личности Сони — сильный убийственный наркотик.

Она своими же руками копает могилу для себя. В девушке настолько много ненависти, отчаяния и ярости, что она предпочла утонуть, отдать жизнь, но отомстить.

"Кому же? Кто наполнил её сердце злобой до краёв, оставляя без остатка другие чувства?"

Альфред перекручивал в голове все ходы дочери: ненависть к брату, решение колоться веществом, резкое желание выходить на ринг, побежденные боксеры, слава, условие переписать наследство на неё, встреча с бывшим "королем" подполья... Она стремилась отобрать всё себе, оставить родителей без ничего.

Ответ на собственный вопрос заставил издать смешок:

"Нам".

София связалась с Власом Лоренсом чтобы он, в случае, когда у неё кончится доза, а она бы обязательно, рано или поздно, кончилась, вышел на ринг, вернулся во времена своей лучшей эры, а та бы, в свою очередь, искусно управляла и играла данной марионеткой. Крутила бы мужчиной, как хотела. Потому что Соня станет живым мертвецом без зеленой жидкости в организме, ей нечего терять будет, так как она уже всё, что могла, потеряла. Осталось только развлекаться перед приходом смерти. Хотя... если вдруг у девушки, каким-то образом, получится отыскать еще один экземпляр запрещенного лимитированного вещества, то тогда история заиграет иными красками и поворотами...

"Так или иначе, нельзя терять время. Надо, как можно скорее, воспользоваться уязвимостью, не дочери уже, а истинного врага, который коварно планирует узурпацию. Блохастый пёс должен достаться нам, а София упасть в глазах общества подполья и принять постепенную мучительную погибель."

***

Лучи встающего солнца пробивались сквозь легкие занавески, наполняя комнату теплым золотистым светом. Они ложились на одеяло, на мои руки, на лицо Власа, который крепко спал, обняв меня за талию. Его дыхание было ровным, нос уткнулся в мои пепельные волосы, а губы слегка шевелились, будто что-то бормотали во сне.

Я медленно открыла глаза, щурясь от яркого света. В доме стояла тишина — та самая, уютная и спокойная, которая бывает только ранним утром, когда весь мир еще спит. Впервые за долгое время в душе не было тяжести. Ни тревоги, ни терзающих сердце вопросов, ни этой вечной грызущей неуверенности. Только покой.

Я повернулась к Власу, осторожно, чтобы не разбудить. Его лицо было таким родным, таким знакомым — резкие черты, слегка грубоватые, но в то же время удивительно мягкие, когда он спал. Широкие брови, густые ресницы, отбрасывающие тени на скулы, легкая щетина, которая колола мне пальцы, когда я провела по его щеке.

Он пережил так много... С самого детства. У него не было беззаботных игр, глупых шалостей, наивности — только ответственность, боль и необходимость быть сильным. Эти нескончаемые страдания в жизни парня произошли из-за родителей, которым было плевать на собственных детей. Им было плевать, что станет с ними. Они спились, набрали столько долгов и кредитов, что Власу удалось распрощаться с ними лишь два года назад.

Влас никогда не чувствовал родительской любви и ласки. Даже тётя не сумела подарить племяннику её, потому что такое чувство было незаменимо. Кому-то из детей может повезти и та самая чистая любовь наполнит сердце, а кому-то не суждено ощутить её, оставляя ледяную пустоту.

Каково было возвращаться Власу домой, где не ждут с ужином на столе в семейном кругу, чтобы поговорить по душам и задать банальный вопрос: "Как дела? Всё хорошо, сынок?". Его тётя валилась каждый день с ног из-за нескольких трудных и выматывающих работ. Не оставалось времени и сил успеть приготовить свежее блюдо. Семья продолжала доедать холодные каши и макароны с сосисками в холодильнике. Денег едва хватало на жизнь, большая часть уходила на уплату кредитов. Влас с двенадцати лет ходил на мелкие подработки, наподобие: выгулять чью-то собаку или поработать в огороде соседа. Он рвался хоть как-то помочь тёте, разделить груз на хрупких женских плечах и забрать часть себе. С того времени у него выработался синдром спасателя. Шли годы и желание Власа оберегать родных сподвигло записаться на бокс.

Только после раскаяния Власа и его подробного рассказа о жизни я поняла почему именно бокс. Ведь есть много способов, специальностей и работ, чтобы заработать деньги. Бокс — спорт, благодаря которому он в пятнадцати лет открыл для себя новые горизонты и возможности. Он не приносил ему ещё в то время заработок, но давал уверенность и адреналин, который подпитывал синдром спасателя. Влас покорял высоты в данном виде спорта, становился лучшим из лучших, был, как рыба в воде. Он заработал непоколебимый авторитет в обществе. Но, чем старше парень становился, тем быстрее хобби сходило на второй план и мозг требовал не развлекаться, а приносить деньги в семью, потому что долги так и не исчезли. Благодаря своим достижениям Влас сумел перейти с любительского уровня на профессиональный и начать получать деньги со спаррингов. Азарт и жадность росли. И когда заработанного всё равно не хватало на погашение кредитов, Влас повелся на искушение Стаса.

Бокс спасал и убивал Власа. Он становился спасательным кругом, который помогал справляться с эмоциями, и зависимостью, от которой было уже невозможно отказаться. Два года назад парень ушел из этой сферы, официально и по бумагам, из-за проблем со здоровьем. Однако, спустя время он восстановился и спокойно мог вернуться, но Влас до последнего боролся с противоречивыми мыслями в голове, которые угнетали.

Чувство вины. Отвращение к самому себе. Бокс снова ассоциировался у Власа не только с чем-то родным, но и со смертями, кровью, жестокостью. Стас опять напомнил своим присутствием о прошлом. Когда Нордман, два года назад, избивал Власа на ринге, и позднее, в подвале, он мстил. Мстил за то, что Лоренс обошел его в боксе и стал популярнее него. Мстил за то, что когда-то стал тем, кого боялся сам Стас.

После встречи с бывшим "другом" у Власа остался осадок, горькое послевкусие, которое он тщательно скрыл ото всех, в том числе и от меня.

Но, как не крути, судьбу не обманешь. Бокс — часть Власа, а Влас — часть бокса. И это не изменить.

Раньше я хотела поменять неизменное, была в глубине души рада тому, что он оставил бокс за закрытой дверью, потому что боялась за него. Теперь мне стало известно, что ему, в отличие от меня, было тоскливо и больно от принятого решения. Поэтому принять Власа таким, какой он есть, — принять его привязанность к боксу не как совершенную ошибку, а как выбор, который достоин уважения, — всё, что мне остаётся сделать.

Ведь если по-настоящему любишь человека, то не станешь пытаться подстроить его под свои принципы и желания.

Жаль, что раньше мне этого было не понять. Мне стыдно за тот скандал, который я устроила ему из-за снимка МРТ. Что я не попыталась понять парня, а начала обвинять и кричать. Обида за недосказанность затмила мне разум. Соли на рану подсыпал страх за человека, в которого я успела влюбиться за короткий срок. Раньше мне не нравился бокс из-за жестокости и риска. Хотя те бои, которые происходят в нашем боксёрском клубе, — ничто по сравнению со страстями, которые творятся в подполье, по словам Власа. Но откуда мне было знать о таком два года назад? Отец меня не погружал в эту среду, да и я желанием не горела. Чисто ради моральной поддержки папы-тренера ходила смотреть на спарринги. Всё остальное свободное время я посвящала цветочному магазину. Но когда сама судьба связала мою жизнь с боксёром, всё изменилось.

Власу тяжело справиться самостоятельно с психологическими травмами. И я нацелена ему помочь оставить прошлое в прошлом. Мы это сделаем вместе.

Мои пальцы нежно скользнули по его щеке, и Влас, словно почувствовав прикосновение, зашевелился. Его веки дрогнули, затем медленно поднялись, открывая карие глаза, в которых еще плавала дымка сна. Он щурился от света, но, увидев меня, губы его растянулись в той самой улыбке — теплой, чуть сонной, но такой искренней.

"Всё будет хорошо, мой Властелин. Теперь ты несёшь это бремя не один".

Мы просто смотрели друг на друга. Я тонула в его глазах, в этих бесконечных коричневых глубинах, где сейчас отражалось утро, солнце и... я.

— Твои глаза... — голос парня был хриплым от сна, низким, бархатным. — Они переливаются, как янтарь на солнце...

Я рассмеялась. Не сдержалась. Этот смех вырвался сам по себе — легкий, звонкий, настоящий. Глаза Власа засветились в ответ, и он тоже засмеялся — его смех, грубоватый и хриплый, смешался с моим, и на секунду комната наполнилась этим звуком, таким простым и таким счастливым.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб, задержав губы на коже чуть дольше, чем нужно, затем отстранился.

— По-моему, у тебя спал жар.

Я улыбнулась и промурлыкала:

— Конечно. Меня же вылечил такой талантливый доктор, как ты.

Влас засмеялся, а затем, с внезапной игривостью, притянул меня к себе и начал щекотать.

— Хочешь, доктор тебя еще раз вылечит?

Я заверещала, пытаясь вырваться, но он уже навис надо мной, его дыхание обожгло шею, когда он прошептал что-то на ухо...

И вдруг резко чихнул в сторону из-за аллергии.

Я фыркнула.

— Кажется, вы, доктор, тоже не здоровы. Давайте-ка лучше я вам помогу.

Быстрым движением я закрепила ноги на его торсе и перевернула мужчину на спину, оседлав сверху. Мои руки скользнули по его обнаженному торсу, ощущая каждый рельеф мышц, каждый шрам, каждую выпуклость.

Влас снова не сдержал смеха. Его ладони легли на мою талию, пальцы впились в кожу.

— Я припоминаю такую же наглую медсестричку... — он ухмыльнулся. — Помню, она вместо аптечки принесла фетиш-арсенал с наручниками.

Я хмыкнула, окунаясь в воспоминание того дня два года назад. Тогда я пришла к нему вся в грязи, с крошечным Дымком на руках. Мы с Власом знатно подурачились, да так, что оба потом прибывали в замешательстве.

Вдруг я вспомнила, как неделю назад перебирала коробки, которые стояли со дня переезда не разобранными, и нашла наручники.

Мои пальцы потянулись к тумбочке, открыли ящик — и вот они, те самые наручники. Я злорадно помахала ими перед его носом.

Влас удивленно вскинул брови, затем рассмеялся.

— Что ж, нянечка, вы своим методам не изменяете.

От этого прозвища меня пробрала волна ностальгии. Как же давно он не называл меня так... А я его не звала хамом. С улыбкой вспоминались наши комичные перепалки в начале общения. Тогда мне казалось, что я ему чем-то не понравилась и поэтому он такой грубиян, но причина оказалась намного глубже и серьезнее... Влас привык быть дерзким и бесцеремонным с новыми людьми в его жизни. На нашей первой встрече, когда папа в больнице представил меня ему, как ту, которая должна заботиться, естественно Лоренсу это не понравилось, потому что буквально год прошел с переломного момента с подпольем. Парень не был готов подпускать к себе близко кого-либо незнакомого. Тем более пускать на свою территорию — в дом, где стены были пропитаны одиночеством и болью хозяина.

Помню, я тогда еще удивилась тому, что его дом был пуст и не обжит. Он сохранял его таким специально. Ведь комнаты олицетворяли опустошение самого Власа. Однако, когда мы приняли решение с ним, что хотим жить вместе, он сам предложил переехать в другой дом. В старом Лоренс прожил самый болезненный и тяжелый период в жизни, а в новом бы хотел наполнить всё вокруг нашей любовью, оставляя негатив в прошлом.

"Как многого я не понимала раньше..."

Я наклонилась, подняла его руки над головой и щелкнула наручниками. Влас даже не сопротивлялся — скорее, наоборот, смотрел на меня с ожиданием.

— Неужели даже не будешь сопротивляться? В прошлый раз ты просил снять их.

Солнечный свет падал на него, освещая взъерошенные каштановые волосы, широкие плечи, рельефный пресс. Влас был таким... большим. Таким сильным. В любой момент ему сил не стоило меня сбросить и уложить под себя. Но парень наоборот предпочел дать и мне проявить инициативу. Подразнить. Власу всегда нравились моя игривость и огонек, которые отлично сочеталась с его упёртостью.

Он выглядел таким притягательным и манящим сейчас — скованный наручниками над головой, с миниатюрной "нянечкой" сверху, которая была меньше парня в десять раз.

Влас усмехнулся, и в его глазах мелькнул знакомый азарт.

— Спорим, что в этот раз продержусь дольше?

Мои ладони скользнули по торсу мужчины, поднимаясь к груди, к шее, затем обхватили его лицо. Я наклонилась так близко, что наши губы почти соприкоснулись. Расстояние было таким ничтожным, таким соблазнительным. Дыхания смешались, а сердца начали стучать быстрее в один ритм.

— Ты долго не продержишься, — прошептала я в губы парня с вызовом.

Его твердая грудь начала вздыматься быстрее, когда я поцеловала шею, сквозь которую выпирали вены, почувствовав, как тело подо мной напряглось.

— Я знаю, — хрипло ответил он.

Дразнящие поцелуи начались с шеи. Неспешно, словно я разучивая на память каждую частичку его кожи. Мои губы скользили по горячей поверхности, оставляя за собой созвездия из едва заметной, но обжигающей, влажной дорожки.

Мои пальцы впивались в его плечи. Я чувствовала, как напрягаются мышцы под ними — твердые, как скала, но трепещущие под моим прикосновением.

Несмотря на все преграды в жизни — он мой, а я его. Мы доверяем друг другу каждую клеточку своего тела. Готовы пойти на любые аферы и игры ради друг друга.

Его дыхание участилось, стало глубже, и я услышала знакомый ритм — то самое учащенное биение сердца, которое когда-то замирало от терзающей тревоги и боли. Теперь оно стучало только от желания.

— Лана... — голос, обычно спокойный, сейчас звучал почти молитвенно.

Я подняла голову и утонула во взгляде парня. Обычно карие глаза были, как сталь — холодные, собранные. Сейчас же они потемнели, зрачки расширились, отражая моё собственное желание. На лице была та самая улыбка, которая когда-то сменялась горькой складкой после недоговорок.

— Влас... — мой шепот растворился в сантиметре от его губ.

Он потянулся ко мне, но я отстранилась, чувствуя, как дрожит тело парня в наручниках.

— Еще рано.

Влас резко выдохнул, и я увидела, как напряглись его руки — сильные, привыкшие находится под боксерскими перчатками, а теперь беспомощно сжатые наручниками. Руки, на которых отпечатались шрамы прошлого и мозоли, всегда обнимали меня исключительно нежно и ласково. Как часто эти руки годами ранее ломали кости и сокрушали жизни людей...  Сейчас же Влас готов на всё, лишь бы прикоснуться ко мне.

Я продолжила свой медленный путь вниз, целуя каждую впадинку, каждый шрам — их было так много и каждый имел свою предисторию, носил память, которую уже невозможно забыть.

"Сколько раз мы причиняли друг другу боль сами того не желая... И сколько раз целовались, потому что без друг друга не могли."

— Лан... подожди. — голос боксера сорвался, когда я оставила поцелуй на самом краю его боксерок.

Я подняла глаза, встречая его взгляд — в нем смешались страсть, мольба и вызов.

— В чем дело? — я с ухмылкой на губах провела языком по горячей ткани, чувствуя, как он вздрагивает.

— Я сдаюсь.

Я рассмеялась, поднимаясь на уровень его глаз и целуя в щеку:

— Потерпи еще.

— Ты же знаешь, что моё терпение быстро заканчивается, — хрипло произнес он.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась?

Он улыбнулся краем губ, не сводя с меня восхищенных глаз.

— Нет.

Я хмыкнула:

— Ну раз так...

И снова опустилась вниз.

Мне всегда нравилось дразнить Лоренса. Одновременно приносить удовольствие и сладко терзать. Он в эти моменты притягательно кусал губы, закрывал глаза, прерывисто дышал, сжимал кулаки и зубы, чтобы сдержать рвущийся на воля поток эмоций, а затем терял контроль и переставал пытаться сдержаться.

За два года отношений мне известна каждая реакция парня на прикосновение к той или иной эрогенной зоне. За два года наши губы знали каждый участок тел друг друга.

Моя рука легла на его напряженную плоть, и он вздрогнул, по телу пробежали мурашки. Я поцеловала ткань, затем начала медленно подниматься вверх по длине, покрывая его горячими поцелуями.

"Люблю этот момент. Люблю, как он сжимает постель, как его дыхание срывается, как он шепчет мое имя..."

Наконец, я стянула с него боксерки и перестала мучать. Мои губы скользили по нему снизу вверх, а затем... я погрузилась в него полностью.

— Черт... Лана... — голос был хриплым, прерывистым. Он не мог больше сдерживаться.

Секс для нас был не очередным этапом плотских утех — это были признания в искренней любви без слов, доверие партнеру не только тело, но и комфорт с безопасностью. Влас всегда интересовался моими желаниями. Уточнял нравится мне то или иное. Относился ко мне нежно, с аккуратностью.

Нами двигало не похотливое желание, а огненная страсть, которая разрушала выстроенные стены и не давала потухнуть любви в наших искалеченных сердцах.

Пройдут дни, недели, года, но не любовь.

Любовь — это когда, даже узнав самую страшную сторону партнера, не перестаешь в нём видеть того же человека, в которого влюбился раньше.

Пальцы впились в простыню, тело напряглось и через мгновение парень сорвался, заполнив мой рот.

Я сглотнула, затем поднялась к нему, встречаясь с его томным взглядом.

Он дышал часто, грудь вздымалась. Влюбленными и восхищенными глазами смотрел на меня. Они говорили без слов.

Такой прекрасный. Открытый. Уязвимый. Только мне такая сторона Власа была видна. Пока остальные знали его, как упрямого целеустремленного боксера, я видела в нём того самого мальчика, который всегда заботился о безопасности родных, но избегал заботы к себе от других. Который жертвовал собой ради семьи и не смел жаловаться никому на жизнь. Который отчаялся и вступил когда-то на скользкую дорожку, зная все риски.

"Мой бесстрашный и отважный Властелин".

Я улыбнулась и поцеловала его в губы.

Влас пережил много боли. Слишком много, чтобы они не оставили ран. Но я не потеряю надежды в то, что обретя поддержку рядом, парень сможет справиться и оставить воспоминания окончательно в прошлом. Не потеряю надежды в то, что со временем Власа перестанет терзать совесть за содеянное.

Все люди допускают ошибки. Главное — вовремя одуматься и исправиться.

Мы ошибаемся, чтобы научиться, усвоить очередной урок жизни. Нет на свете идеальных людей, не совершавших глупостей. Есть люди, которые совершают ужасные аморальные поступки и не считают их плохими, а скорее наоборот. Есть люди, которые так и не смогли отличать «добро» от «зла», «хорошее» от «плохого». Есть люди у которых нет совести, нет границ дозволенного и нет принципов. Если люди, которые так и не научились на своих ошибках и продолжают их совершать.

"От меня у него больше нет секретов. Я доверяю Власу и точно знаю, что больше он не допустит ту же ошибку."

Достав ключ из тумбочки, я освободила его от наручников. И в тот же миг он двинулся.

Влас перевернул меня с такой легкостью, будто я весила ничего, но при этом его руки были невероятно нежны.

— Теперь моя очередь тебя мучать, Лилия, — он прошептал, и в его голосе звучала всё то, что обычно пряталось за маской холодности — игривость, ласка и искренность.

Наручники, которые только что сковывали его, теперь щелкнули вокруг моих запястий.

— Так нечестно! — засмеялась я, но в голосе не было протеста.

Влас подыграл мне раннее, а теперь и я ему.

— Это, как раз, честно, — усмехнулся он.

Когда его губы опустились на мое тело, я почувствовала не просто страсть — а что-то большее. Каждый поцелуй был словно извинение, а каждое прикосновение —  обещание.

"Мы столько раз ломали друг друга... Чтобы собрать заново."

Его губы накрыли мои — страстно, нетерпеливо, но в то же время сохраняя нежность. Он словно вёл меня в чувственном танце, не переходил границы нашей выдуманной личной игры, но и демонстрировал насколько я желанна.

Я застонала, когда Влас прикусил мою нижнюю губу, затем опустился к шее, оставляя на ней горячие поцелуи и следы.  Я прерывисто дышала, сжимая кулаки, ногти впивались в ладони.

— Влас.

Он снял с меня одежду, его руки и губы исследовали каждую часть моего тела, словно впервые. Когда он добрался до груди, я закусила губу, чувствуя, как волны удовольствия пробегают по мне. 

Его ласки и игры с ними заставляли пробегать мурашкам по коже, сжимать простынь в тщетной попытке контролировать рвущиеся наружу стоны. Это я делала специально, потому что знала, что Власу нравится слушать их. Наслаждаться ими. Даже находясь в таком положении я продолжала его дразнить.

Но у Лоренса были другие планы: он хотел, чтобы я себя перестала сдерживать и отдалась эмоциям. Парень не давал передышки, продолжая дразнить, заставляя вздрагивать от каждого горячего прикосновения. В конце концов у меня не осталось сил закусывать губы, и я позволила ему получить желаемого. Я предалась удовольствию, сопровождаемому сладкими звуками, вырывающимися из моих уст.

Хмыкнув, Влас опустился ниже. Проводя губами дорожку по моему животу, спускаясь всё ниже и ниже... Один поцелуй там — и я вздрогнула, издав протяженный, резкий, громкий и соблазнительный стон.

"Влас сводит меня с ума."

Он решил меня проучить — целовал часть внутреннего бедра, опускался вниз, а затем постепенно поднимался выше и оставлял мелкие поцелуи вокруг. Специально не прикасался к изнывающему от желания месту.

Он кидал на меня взгляды, запоминая каждый мой вздох, каждую эмоцию на лице. Нежно кусал кожу, а затем покрывал поцелуями.

— Влас... — закусив губу промямлила негромко я, терпение кончалось с каждой следующей секундой.

Каждая частичка моего тела изнывала от желания. Я взрывала и от безысходности сжимала, и так искусанные, губы. Еще чуть-чуть и готова была умолять прикоснуться там.

Парень поднялся на уровень моих глаз. Затем мурчаще спросил:

— Лана... — мягко произнес он мне в губы.

Я посмотрела на Власа томным и покрытым пеленой взглядом, передавая всё то, что хочу сказать. Ему было этого достаточно, чтобы прекратить мучения и исполнить самое сокровенное желание в данный момент.

Он снова опустился вниз. Я приподняла бедра, уже не сдерживаясь, нетерпеливо ожидая долгожданного прикосновения.

Влас поцеловал меня во влажное место. Я вздрогнула — по всему телу словно прошла волна тока.

Он старался сделать мне как можно приятнее. Выцеловывал каждую складку. Проводил языком по промежности. Выводил им узоры. Вводил пальцы. Темп движения увеличивался с каждой секундой.

Прерывисто дыша я выгибала спину. Мои стоны разносились по всюду, заполняя каждый уголок дома. Мне было совершенно плевать на то, что могли услышать звуки соседи или еще кто-то.

Когда волны удовольствия накрыли меня, я не просто ощутила физический экстаз —  я с прерывистым дыханием не могла несколько минут отойти от оргазма. Уставившись в потолок не сумела даже пошевелиться, погрузилась полностью в сладкое ощущение.

Влас заботливо вытер одноразовым полотенцем меня и лег рядом, его рука нежно перебирала мои волосы. В карих глазах я увидела то, что редко можно было заметить днем —  незащищенность, ту самую, которую он прятал за маской цинизма.

— Один-один, — прошептал он, и в этих словах было все: и признание равенства, и напоминание о том, что мы прошли огонь и воду, чтобы оказаться здесь.

Я быстро дышала, прижимаясь к его плечу. Он смотрел на меня — так влюбленно, так нежно, что мое сердце замерло.

Парень нежно руками массажировал мои плечи, гладил по голове.

Я не сдержалась и снова поцеловала Власа. Он углубил поцелуй, не желая меня отпускать.

Мы оба понимали, что уже пора вставать, что ждут дела. Но так не хотелось прерываться и возвращаться в мир, где кругом проблемы.

— К третьей партии готова, Лилия? — хмыкнул он, когда мы наконец разъединились.

Я засмеялась:

— Нам уже пора вставать, Властелин мой, дела не ждут.

Он укусил меня за нос:

— Пусть весь мир подождет, пока мы насладимся друг другом.

И снова начал щекотать.

Я пищала, отбивалась, и в конце концов вырвалась, спрыгнула с кровати.

— Куда побежала? Я тебя догоню! — его смех, бархатный и счастливый, эхом разнесся по дому.

Мы оба понимали, что беззаботность и счастье очень мимолетно. Никто не знает когда мы его сумеем снова ощутить.

Поэтому именно здесь и сейчас отдавались прекрасному мгновению, давая обещание, что справимся со всеми трудностями и обязательно еще станем искренне счастливыми.

Когда смех Власа наполнил комнату, а я убегала в ванную, чувствовала себя не "Ланой Беккер, флористкой", а просто счастливой девушкой, которая черпает силы, энергию и жизнь из любви.

"Это и есть наша маленькая победа. Не над врагами — над собой. Над своими страхами, над гордостью, над всем тем, что мешало понять друг друга."

И в этот момент, среди ужасов земного мира, мы нашли свой островок — где есть только он, я и эта хрупкая, но нерушимая, связь между нами.

***

Всю ночь девушка не могла заснуть. Уставилась в одну точку, с расширенными глазами, и думала.

Она вернулась поздно вечером в свой дом и сразу же поднялась в кабинет. Кругом на стенах висели фотографии, которые напоминали ей о цели.

София была уверена, что Влас скоро поймет что к чему. И она ему в этом поможет.

Она знала, что её родители, наверняка, будут составлять план по её ликвидации, чтобы вывести из игры и не дать того, чего та запросила взамен на кровавые шоу в подпольном клубе, которое, в свою очередь, приносит большое бабло и помогает избежать банкротства.

Сквозь плотные бархатные шторы, казалось, намертво изолировавшие комнату от внешнего мира, прокрался единственный лучик солнца. Он упал на бледное лицо Софии, высветив зеленый глаз, лишенный привычной медовой линзы. Радужка переливалась ядовитыми оттенками — то ли изумруд, затянутый нефтяной пленкой, то ли болотная тина, вобравшая в себя всю грязь мира.

София медленно подняла веки, не отводя взгляда от шторы. В этом взгляде не было ни жизни, ни любопытства — только пустота, прикрытая отточенной маской напускной игривости.

"Ты умерла", — прошептал ей когда-то внутренний голос.

Девушка умерла в тот роковой день, когда её предала семья. Собственный брат обозвал и оклеветал в суде, сделав из неё главную преступницу. Чтобы не потонуть в одиночестве, он потянул за собой на дно родную сестру.

Родители никак не помогли, хотя могли с лёгкостью вызволить её благодаря связям. Но они нарочно заставили отсидеть полный срок.

София всю жизнь хотела, чтобы её заметили, похвалили и признали нужность.

Всю жизнь она была тенью родных — великой семьи Нордманов. Младшая дочь постоянно терялась на фоне родителей и старшего брата. Была чужой. И когда брат обратил на неё внимание, даже попросил помочь, наивная Соня подумала, что это шанс доказать, что она чего-то стоит.

Она не хотела жестокости и не планировала совершать ничего плохого. Когда узнала, что Стас намерен избить Власа — некогда друга, а теперь заклятого врага, — София опешила. Ведь это не входило в их планы. Хоть у неё изначально было предвзятое отношение к Лоренсу, Соня не готова была испачкать руки в чужой крови.

Стас обещал просто припугнуть парня, а похищение объяснил тем, что они вернут Лану и Власа целыми после «разговора». Но это был обман, чтобы София не сбежала. Её роль в плане Стаса первоначально заключалась в том, чтобы заманить Власа в ловушку. Однако после их "случайной" встречи в магазине Влас чётко дал понять, что не намерен общаться с Соней. Когда девушка рассказала об этом Стасу, тот пришёл в ярость. Сестра снова почувствовала вину. Опять не получилось угодить, оказаться полезной, заслужить похвалу. Стас даже хотел отстранить её от дела, но она умоляла остаться, обещала исправиться. И Нордман «с барского плеча» разрешил.

Девушкой также двигали воспоминания о дне, когда старший брат вернулся домой избитый до полусмерти — с переломами и потерей крови. Соня была в ужасе, когда узнала, что это Влас довёл его до такого состояния, впервые почувствовала ненависть. Мимолётную, но всё же ненависть. Влас посеял зёрнышко, которое с годами подпитывалось пренебрежением семьи. Точкой невозврата стал суд и последние слова брата. Именно поэтому целью Сони стал именно он.

Он познакомил её с ненавистью — жгучей, пронзающей сердце, окутывающей тьмой и порождающей ещё более грязные чувства. Несмотря на презрительное отношение семьи, Соня до последнего любила их.

К удивлению, находясь в токсичных семейных отношениях, Соня романтизировала родителей и брата, которые были демонами во плоти, а сама оставалась невинным ангелом. Они — жестокие волки, она — овечка в их пасти. Каждый день угнетения разрушал её защиту.

Неожиданно, что Нордман ненависть ощутила, когда одному из членов семьи угрожала опасность. Она, вместо того, чтобы злиться на семейку, которая ломала с рождения психику, направила отрицательные эмоции на незнакомого человека, не зная за что брат был побит. Да даже, если б и узнала, всё равно мало, что бы изменилось.

Раньше у девушки не хватило бы сил и совести злиться на Нордманов, потому что еще в детстве её настроили так, чтобы она была удобной и не смела противостоять.

Девушка удивляется по сей день:

"Почему именно в семье Нордманов? Почему я родилась не в любой другой?"

Раньше старший брат часто шутит над сестрой, что она приёмная и неродная. Но та в это не верила.

Задумываясь над этим сейчас, оценивая внушительные различия младшей Нордман с другими членами семьи, тот прикол уже не совсем кажется приколом... Ведь София не с детства была жестокой, кровожадной и властной, а лишь стала такой со временем, из-за того, что её сломали.

Когда в тюрьме ей впервые дали попробывать «волшебную» таблетку, одна дама пронесла их в кресте на груди, София, полная отчаяния, вдруг ощутила уверенность. Серый мир наполнился красками, чем-то странным и прекрасным. Терять ей было нечего, и она с радостью погрузилась в эйфорию. Наркотики дали смысл: ненависть, месть. И в этом плане был человек, ставший соучастником её перерождения — Влас Лоренс, сильный, непобедимый на ринге, многогранный.

Когда девушка говорила, что он будет её, — она подразумевала под этим иметь власть над боксером и полное обладание. Так как тот играл не последнюю роль в её шахматной партии... Да и сам по себе был чертовски хорош, сексуален, восхитителен.

"Кто бы не захотел иметь такого горячего боксера рядом?"

София никогда не чувствовала взрослой любви. Если и были парни, то, кроме похоти, они ничего не испытывали к девушке. Кроме одного мальчика из детства... Лишь он был искренний и дружелюбный с Соней...

"Хватит думать о нём. Оставь прошлое в прошлом" — тут же пресекла всплывавшие горькие воспоминания перед глазами она.

Глядя на чужое счастье, Соня завидовала. Ей захотелось занять место флористки — той, которая была любима, не будучи ни богатой, ни особенной.

Изначально Нордман Власа воспринимала, как пешку. Но чем дольше она следила за ним и Ланой, тем больше изнутри сгорала от раздражения. Поэтому пришла к выводу: Влас будет либо её, либо ничей.

Она живет по принципу: «Раз уж мне не суждено почувствовать счастье — пусть и другие о нём забудут».

После тюрьмы Соня познакомилась с экспериментальными психотропными коктейлями, которые вводила через вену. Они давали столько энергии и кайфа, что лучшей жизни она не представляла. Два года тюрьмы её организм привык к «лекарству» — потому принял и большую дозу.

С каждым днём становилось всё меньше и меньше ампул. С каждым днём всё ближе и ближе день самоуничтожения организма без дозы. Но надежда Софии не угасала найти добавку зеленой жидкости.

Как бы то ни было, главная цель неизменна — перед смертью она непременно должна её достичь.

Телефон на столе вибрировал, раз за разом освещая мрачный кабинет холодным синим светом. София не спешила проверять уведомления — она знала, что рано или поздно придет сообщение от одного из её подручных псов.

Стены вокруг были увешаны фотографиями. Лана — эта чертова флористка с лицом невинной овечки. Влас — заблудший мальчишка, играющий в справедливого парня с "темным" прошлым. На самом деле лучшие времена Лоренса — времена в подпольном клубе.

Скоро все поймут, кто здесь настоящий хищник.

Пальцы нервно постукивали по ручке кресла. Каждый удар отдавался в висках, смешиваясь с ритмом сердца.

"Родители уже строят коварные планы", — мысленно усмехнулась она. — "Обсуждают, как лучше убрать родную дочь. Как подставить. Как вывести из игры".

Но они опоздали. Альфред с Агатой уже в ловушке...

"Я просто хотела быть любимой. Мам, пап, так сложно было уделять мне время и дарить хоть каплю родительской ласки?", — промелькнуло в голове.

Телефон снова завибрировал.

София потянулась к нему, и зеленый глаз вспыхнул в луче света — ядовито, болезненно.

«Мелкого дьявола наша пешка спрятала в самом неприметном месте, baby. Никто его не найдет, потому что он будет находится всё время под их носом ;))».

Губы растянулись в улыбке, но глаза оставались мертвыми.

Предатели среди своих, какая драма!

"Спасибо, семья", — мысленно язвительно поблагодарила она. —"Вы сделали меня сильнее".

Пришло еще одно сообщение следом, только уже от другого подручного:

«Госпожа, я вышел на след той женщины. Скоро всё достану и принесу вам, однако взамен надеюсь на щедрую обещанную оплату...» — гласило смс.

Соня пренебрежительно фыркнула:

"Продажный болван".

Не удосужив "верного пёсика" ответом, девушка откинула телефон в сторону.

— Меня никто не уничтожит, — злорадно улыбалась она, зверский огонек опасно сверкнул в зеленых натуральных глазах.

Пальцы сами потянулись к шприцу на столе. Зеленоватая жидкость внутри переливалась.

"Мама, папа, вы сделали из меня яд. Теперь пришло ваше время отравиться" — подумала София, вводя иглу в вену.

Легкая эйфория разливалась по телу, окрашивая мир в яркие цвета. Однако в душе до сих пор грызла пустота. Она почему-то не заполнялась тем сладким экстазом, которым одаривала прошлая вколотая доза. Жидкость не заглушала боль, что было странно...

Где-то там, за стенами этого дома, Лана и Влас наслаждались друг другом, не подозревая, что их идиллия скоро рухнет.

— Осталось пару дней до фееричного конца столь прекрасной истории. — злорадно усмехнулась девушка, смакуя каждый момент перед днём, когда наконец-то исполнит своё предназначение.