Властелин моего сердца

Утро началось с телефонного звонка. Вчера я написала врачу, который, между слов, занимался и лечением Власа два года назад, чтобы тот, когда будет свободная минутка, созвонился со мной, чтобы я уточнила пару вещей: во сколько можно посетить отца и Камиллу, как их состояние, всё ли в порядке, очнулись ли.

Ответ был такой: с пяти до шести вечера принимаются посетители, состояние стабилизировалось, не очнулись.

Я кивнула и опустила телефон. От души немного отлегло. Главное, что с ними всё хорошо. Поскорее хочется увидится с родными, побыть рядом, услышать их голос и сердцебиение.

Затем мне написала Николь. Принесла свои соболезнования и предложила как-нибудь встретиться и поговорить. На что я ответила неоднозначно. В ближайшие дни я буду занята разборками и делами сети «Флоры». К сожалению, придется забыть обо всех других заботах...

На счет реставрации первой «Флоры» — я дала добро и работы по восстановлению здания начнутся через несколько недель. Я решила не отчаиваться сильно и не дать врагам сильно радоваться, ведь те, наверняка, надеются, что раздавят меня осуществив подрыв.

Рядом была поддержка в лице Власа и именно он не дал мне сломаться. Его успокаивающе слова, объятия и забота помогли не отчаиваться. Не знаю даже, чтобы я без него делала...

Рассвет только-только разливал по комнате золотистый свет, когда я услышала его шаги — тихие, но уверенные. Сидя за столом, уткнулась в экран ноутбука, цифры и отчеты расплывались перед глазами. Слишком рано. Слишком холодно. В голове варилась каша.

Рука Власа легла на мою спину, твердая и теплая.

Легкий аромат ромашки, кружка, осторожно поставленная передо мной. Мой любимый чай. Я повернула голову, и губы сами нашли его щеку — быстрый, нежный поцелуй. 

— Спасибо, Властелин мой.

Он не ответил. Просто обнял меня со спины, его большие руки закрыли мои плечи, а подбородок уперся в макушку. Я почувствовала, как его нос лениво провел вдоль моей шеи, горячее дыхание обожгло кожу. 

— Моя Лилия, — прошептал он, и голос его был хриплым от сна, но таким родным. Именно в такие моменты, рядом с ним, я чувствовала себя в укрытии, в безопасности, вдали от всего мира, там, где меня не ждало уйма проблем.

Его губы еще касались моей шеи, когда я почувствовала, как его дыхание резко изменилось. Легкая дрожь. Знакомая. Опасная. 

— Влас... 

Но было уже поздно. Он резко отстранился, рука прикрыла нос, и раздался громкий, сдавленный чих. Потом еще один. Мое сердце сжалось. 

— Прости, — прошептала я, машинально отодвигаясь, но его руки тут же притянули меня обратно, крепче прежнего. 

— Куда? — голос хриплый, но не терпящий возражений. 

— Ты чихаешь. Из-за меня. Так нельзя!

Он фыркнул, как будто я сморозила что-то смешное, и снова уткнулся в мою шею, на этот раз намеренно, вызывающе. 

— Влас! 

— Пусть. 

Еще один чих. Громче. Я попыталась вырваться, но его руки не отпускали. 

— Ты с ума сошел? 

— Да. — усмехнулся Лоренс. — Разве ты еще не поняла? Я потерял голову еще два года назад от тебя.

Подобный мазохизм Власа вызывал у меня смешанные чувства. Он хочет чувствовать меня, дышать мною в полную грудь. Но если это приносит небольшие, но всё же, муки, зачем себя терзать? Ответ ясен. Это не просто аллергия. Это его выбор. Его жертва. Он готов чихать до потери пульса, лишь бы не отпустить. 

Я закрыла глаза, чувствуя, как что-то внутри рвется. Чувство вины грызет изнутри, а также странная тревога, предупреждение, отдаётся резким стуком сердца...

— Я не хочу быть твоим дискомфортом. 

— Ты — мой воздух. 

И он снова вдохнул. Глубоко. Сознательно. Зная, что это отравит его. Зная, что снова будет бесконечно чихать. И все равно. Потому что я — его Лилия. А он — мой Властелин. И даже чихи этого не изменят.

Я зажмурилась, откинув голову назад, позволяя ему греть меня. Его губы скользнули по чувствительному месту за ухом, а пальцы медленно, ласково сжали мои руки. 

— Ты не спала, — тихо, даже с упреком, сказал брюнет.

— Не могла. 

Он ворчливо вздохнул, но не стал ругать. Вместо этого глубоко зарылся в мои пепельные волосы, словно хотел вдохнуть меня целиком. Я слышала, как он подавил новый порыв чиха.

— Выпей чай. Потом продолжишь. 

Я послушно потянулась к кружке, но он не отпускал.

— Сегодня объедем магазины сети «Флора», — твердо заявила я, после того как выпила согревающую и успокаивающую жидкость. — Нельзя медлить.

После столь плачевного, и поучительного, инцидента я не хочу снова допустить ошибку, которая повлечет еще больше жертв. Нельзя быть такой наивной и глупой. Именно поэтому я решила, что пора усилить меры безопасности. Надо было сделать это раньше, но кто ж думал, что кому-то взбредёт в голову подорвать цветочный ларёк.

Влас молча согласился. Его взгляд был таким же холодным и острым, как клинок.

Пока он готовил завтрак, я открыла ноутбук и одним резким движением отправила письмо всем управляющим сети: 

«Уважаемые сотрудники,
В связи с чрезвычайным происшествием вчерашнего вечера вводится немедленное усиление мер безопасности.
1. В течение нескольких дней все магазины будут оборудованы камерами видеонаблюдения с записью.
2. Устанавливается тревожная кнопка с прямым выводом на пульт охраны и мою личную связь.
3. Персонал обязывается проверять помещение перед открытием и после закрытия, а также быть внимательным к входящим клиентам.
Будьте бдительны. Ваша безопасность — мой приоритет.
— Лана Беккер, владелец сети «Флора».»

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как Влас читает текст через мое плечо. Его дыхание коснулось шеи. 

— Правильно. — больше с целью хвальбы, чем одобрения, сказал Влас.

Пока мы завтракали, раздался звонок. Влас вздохнул, увидев имя на экране и ответил. 

— Да, тетя, — спокойным тоном сказал парень, зная, какая у него эмпатичная и сентиментальная тетя.

Голос Эрианны, обычно такой мягкий и мелодичный, сейчас звучал тревожно даже через динамик. Влас слушал, изредка вставляя короткие фразы. Потом взгляд его скользнул ко мне. 

— Мы в ближайшие дни заняты, но как только будет возможность — приедем. 

Я кивнула. Позже. Когда будет не так больно дышать. И после решения вопросов «Флоры».

Он положил телефон на стол. 

— Передает соболезнования. 

— Передай спасибо, — натянула я мягкую измученную улыбку.

Мы выехали через час. Влас завел мотоцикл, и рев двигателя разорвал тишину утра. Уроки катания на байке отложились на неопределенный срок.

Я вскочила за ним, обхватив его талию. Твердые мышцы под пальцами. Надежность. 

Первым был магазин на окраине города. Флористы встретили нас с широкими глазами. Встревоженные моим письмом по электронной почти, но и также новостями из пабликов. Кто-то плакал. Кто-то молчал. Все они понимали всю серьёзность обстоятельств, в которых мы находимся.

— Камеры будут поставленны сегодня, — сказала я, осматривая помещение. — Тревожная кнопка — завтра. Если что-то подозрительное — сразу звоните. 

Влас стоял рядом, его присутствие было, как броня, которая не давала мне упасть на дно в отчаянии. Он не вмешивался, но его взгляд сканировал каждую тень, каждое движение за стеклом. 

Мы проверили склад, задний вход, поговорили с охраной. Я записывала замечания, Влас иногда вставлял короткие, но точные замечания: 

— Здесь слепая зона. Нужна еще одна камера. — Это окно — слабое место. 

Я кивала. Он прав.

И так, за день, мы объехали три магазина. В каждом — одно и то же: страх в глазах сотрудников, мои четкие инструкции, Влас, который молча закрывал все уязвимости. 

В одном из магазинов девушка-флорист дрожащими руками протянула мне букет белых лилий. 

— Мы... мы собрали для вас. 

Я взяла цветы, и что-то горячее и острое кольнуло в груди. Влас слегка сжал мое плечо. 

— Спасибо, — сказала я, и голос, как назло, дрогнул. 

Белые лилии. Я верила, что знаю их. Белоснежные, с лепестками, сотканными из первого света зари. Они пахли тишиной и вечностью – так пахнет утро после потери, когда боль уже не рвёт горло криком, а лежит внутри, как тяжёлый, холодный камень. Я дарила их скорбящим, украшала ими алтари, составляла из них прекрасные букеты.

"Невинность", — думала я.

Как же я ошибалась. Лилии лгут. Их сладкий, дурманящий аромат — это ловушка. Он окутывает сознание, как самые нежные объятия, пока ты не понимаешь, что дышать стало тяжело. Их стебли — скользкие, гибкие — оставляют на коже ожоги, если сжать их слишком крепко. А внутри, в самой сердцевине, скрывается яд — прозрачный, как слёзы, и такой же горький. 

"Как мы с ним". 

Мы — живые лилии. Он — с его руками, которые били по груши когда-то, и губами, что творят молитвы на моей коже. Я — с моей любовью, белой и чистой, как эти проклятые цветы, и такой же ядовитой. Убийственной. Мы дарим друг другу нежность, зная, что каждый поцелуй — это глоток яда. Мы вдыхаем аромат нашей гибели и называем это счастьем. 

Теперь я смотрю на белые лилии и вижу правду: 

Нет ничего в этом мире абсолютно чистого. 

Нет ничего совершенно святого. 

Даже любовь. 

Особенно любовь.

Она всегда цветёт на грани между раем и гибелью — ослепительная, манящая, с лепестками, мягкими, как последний вздох, и сердцевиной, полной смертельного нектара. 

Я больше не верю в невинность. 

Я верю только в нас — двух ядовитых лилий, сплетённых в один букет смертельной красоты. Смертельного дуэта.

Пять часов вечера. Мотоцикл Власа замер у входа, рычащий металл подчинился его руке. Я соскользнула с сиденья, но земля под ногами казалась ненастоящей — будто всё ещё плыла в том огненном кошмаре. Воздух больницы ударил в лицо — стерильный, с примесью лекарств и боли. 

"Здесь пахнет потерями", — мелькнуло в голове. 

Мои пальцы вцепились в кожаную куртку Власа. Он не одёрнул меня, лишь накрыл мою дрожащую руку своей — широкой, шершавой, живой. 

Зеркальные стены лифта отражали нас — двух теней с глазами, полными пепла. Я ловила отражение: его резкий профиль, напряжённый до боли, мои бледные губы. Каждый этаж — как отсчёт. 

"Третий." 

"Второй."

"Первый."

Рука Власа на моей талии — единственное, что не даёт рассыпаться. Медсестра что-то говорит, но я слышу только белый шум в ушах. Дверь открывается беззвучно. 

Палата 308. Она лежит. Белая. Мои ноги сами несут меня к койке. Камилла. Моя Камилла, которая всегда пахла корицей и смеялась так громко, что звенели бокалы в баре. Теперь — тихая. Без движения. Я опускаюсь на край кровати, и пружины тихо скрипят. Её рука в моей — холодная, чужая. На запястье — фиолетовый синяк от капельницы. 

"Никаких синяков, Лана! Я ни за что не пойду с этим фонарем!" — вспоминается её смех, когда она упала по дороге на работу на асфальт и отчаянно красила синяк тональным кремом перед свиданием с папой. 

Два года назад. Утро. Она заходит в «Флору» с двумя стаканами кофе: "Милая Лань, без кофеина ты как зомби". Её пальцы, испачканные землёй, ловко собирают букет, а я заворожённо смотрю, как рождается красота.

Обеденные перерывы. Она вытаскивает из сумки домашние пироги: "Только попробуй, это новый рецепт!" Крошки на наших губах, чай с мёдом и её рассказы о молодости, от которых мы с Николь валяемся со смеху.

Машина. "Мама Люба" на полной громкости. Она бьёт в ладоши, подпевает, а я кричу: "Камилла, да ты же не попадаешь в ноты!" Она поворачивается, глаза горят: "Зато в душу!"

Свадьба. Она в прекрасном белом платье. Папа смотрит на неё, как на чудо. Когда они танцуют, она шепчет мне на ухо: "Теперь мы официально семья!".

Первая слеза падает на нашу сплетённые пальцы. Потом ещё. И ещё. Они оставляют мокрые следы на её бинтах.

Влас стоит за спиной. Его дыхание ровное, но я чувствую — он тоже считает секунды, которые чуть не украли. 

— Ожоги второй степени, — говорит врач. — Сознание вернётся скоро. 

"Скоро."

Это слово звучит, как насмешка. Я целую её холодные пальцы — те самые, что вытирали мои слёзы, когда мне было грустно.

— Проснись, — шепчу умоляющее я.

Влас кладёт руку мне на плечо. 

— Она услышит, — говорит он. И я верю. Потому что иначе — не могу. 

За окном садится солнце, окрашивая стены в кроваво-красный. 

Палата 309. Дверь скрипнула тише, чем биение моего сердца. Отца я увидела раньше, чем вошла — через узкое стеклянное окошко. Он лежал, закованный в бинты, как в доспехи, которые не смогли его защитить. 

"Пап..."

Губы дрогнули беззвучно. Влас пропустил меня вперёд, его ладонь на моей спине — как всегда тёплая и тяжёлая, единственное, что ещё напоминало о реальности. Воздух здесь пахнет лекарствами и чем-то металлическим — возможно, кровью. Я подошла медленно, будто боялась разбудить. Отцовские руки — те самые, что когда-то поднимали меня на плечи, чтобы я могла дотянуться до самых высоких веток яблони во дворе, — теперь лежали неподвижно. Пальцы, обычно такие сильные, что могли одним движением открыть банку с вареньем, теперь казались хрупкими. 

Я осторожно взяла его ладонь в свои. Тёплая. Не как у Камиллы. Но не такая, как должна быть.

Детство. Он возвращается с тренировки, весь в синяках, но улыбается. Я бегу на кухню — завариваю чай из мяты и ромашки, как научила бабушка.

— Ну что, папуль, сегодня победил?

Он смеётся, гладит меня по голове:

— Конечно, малышка. Для тебя – только победы.

Подростковые годы. Он стоит у ринга, теперь уже в качестве тренера, кричит боксеру:

— Не опускай руки, чёрт возьми!

А потом, когда тот проигрывает, тихо говорит:

— Завтра будем работать над ошибками.

Свадьба. Он в смокинге, нелепо, но до умиления, брутальный и красивый, целует её в щёку, а потом обнимает меня: "Мы семья!".

Я прижала его руку к щеке. 

— Пап... 

Голос сорвался. 

С другой стороны койки Влас сидел, ссутулившись, его обычно твёрдый взгляд был мутным. Он смотрел на Леонида — своего тренера, человека, который заменил ему отца, который научил его не только бить, но и держать удар.

— Он... — Влас начал и замолчал, сжав кулаки. 

Я знала, что он хочет сказать. Он не должен так лежать. Он – тот, кто всегда встаёт первым.

Капельница мерно капала. Я гладила отцовскую руку, вспоминая, как он учил меня завязывать шнурки — терпеливо, раз за разом. Как беспокоился, когда я вечером еще не была дома. Мы ждали. Но монитор продолжал пикать ровно. Я наклонилась, прижалась лбом к его руке. 

— Мы найдём тех, кто это сделал, — шептала я, — и ты проснёшься, и мы все вместе... мы... 

Влас протянул руку через койку, накрыл наши с отцом пальцы своей ладонью. 

— Он проснётся, — сказал Влас уверенно. — По другому не сможет. Иначе не простит себя за пролитые слезы любимой дочери, прекрасной принцессы.

За окном громыхал гром. Но мы сидели втроём — дочь, её любовь, и человек, который сделал их семьёй. Если бы тогда, два года назад, отец не заставил меня поручиться за Власа, навещать его, поить отравами — не было бы нас. За то, что мы с Власом есть друг у друга надо благодарить одного человека — папу.

Мы ждали. Ждали, когда он откроет глаза. Желали застать этот момент. Ждали, как восхода после самой тёмной ночи. Тишину разрезал мягкий стук в дверь. 

— Время посещений подходит к концу, — прозвучал голос медсестры.

Я медленно провела пальцами по щеке отца, ощущая под подушечками шершавую поверхность бинтов. 

— Мы завтра придём... — прошептала я. 

Слеза скатилась по моему лицу и упала на больничное одеяло, оставив тёмный круг. Влас уже стоял рядом, его рука осторожно обвила мою талию, помогая подняться. Я задержала дыхание, будто боялась, что один неверный звук — и всё внутри рассыплется. 

Мы вышли. Коридор встретил нас мертвенной тишиной и мигающими люминесцентными лампами. Ночной воздух ударил в лицо, резкий, с привкусом городской пыли и приближающегося дождя. Влас молча помог мне надеть шлем, его пальцы на мгновение задержались на моём подбородке, проверяя застёжку. 

— Держись за меня, —  бархатным тихим голосом сказал он.

Я обняла парня со всей силы, вжавшись в спину, как будто могла раствориться в его тепле. 

Двигатель взревел, и город поплыл мимо — размытый, как акварель, смазанная дождём. Фонари тянулись за нами жёлтыми пунктирами. Окна высоток светились тускло, будто город устал вместе со мной. Где-то вдали громыхал поезд, его звук напомнил о времени — оно всё ещё текло, хотя мне казалось, что где-то там, в больничной палате, оно застыло. 

Я прикрыла глаза. Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом. Выжатый лимон. Даже слёз больше не осталось. Только пустота. И его спина передо мной — твёрдая, настоящая.

Мотоцикл остановился. Я не сразу поняла, что мы уже приехали.  Влас снял с меня шлем, его пальцы осторожно разгладили мои спутанные ветром волосы. 

— Пойдём, — он взял мою руку, и я послушно зашагала рядом.

Дверь открылась с едва слышным стоном петель, будто и дом сочувствовал нашему состоянию. В прихожей пахло воском и тишиной — той особой, натянутой тишиной, что повисает между людьми, пережившими общую боль. 

Из темноты выплыл серый призрак — наш ребеночек, Дымок. Его обычно игривые серые глаза сейчас были огромными и тревожными. Словно кот прекрасно чувствовал наше состояние. Он подбежал, мягкие лапки бесшумно ступали по паркету, а пушистый хвост дрожал, как антенна, улавливающая наше настроение. 

Я опустилась на колени, и он буквально впрыгнул мне в объятия, уткнувшись мокрым носом в шею. 

— Мы вернулись, малыш... — устало прошептала я, чувствуя, как его крошечное сердечко бешено стучит. 

Его мурлыканье разлилось по моей груди теплой волной, а шершавый язычок принялся методично вылизывать мои щеки, подбородок, веки — будто пытался зализать каждую невидимую рану. 

Влас прикрыл за нами дверь и медленно провел ладонью по спинке кота, от головы до кончика хвоста. 

— Он волновался, — голос парня звучал хрипло.

Дымок в ответ тыкнулся лбом в подбородок Власа, оставляя на коже следы влажных кошачьих поцелуев.

Когда я поставила Дымка на пол, он сделал несколько кругов вокруг наших ног, затем побежал к своей миске, громко топая, будто подчеркивая наше пренебрежение его расписанием. Он словно возмущался: "Я понимаю, что у вас проблемы и всё такое... Но кушать мне давать надо четко по графику".

Я опустилась перед пустой чашкой, проводя пальцем по ее краю. 

— Прости, мы задержались... 

Насыпая корм, я заметила, как руки слегка дрожат. Зернышки рассыпались по столу, и Дымок тут же ловко подхватил их языком. Влас молча взял кувшин, чтобы налить свежей воды — его большие руки выглядели такими неуклюжими рядом с хрупкой кошачьей мисочкой.

В душе я стояла, склонив голову, позволяя горячим струям бить по затылку. Вода стекала по спине, унося с собой частицы пепла, запах больницы, следы слез. Но не боль. Боль оставалась, как клеймо. 

Через шум воды я слышала, как Влас ходит по спальне — его тяжелые, размеренные шаги были мне понятнее любых слов. Он давал мне время. Как всегда.

Тончайший шелк ночнушки обнял тело, словно вторые руки. Я села на край кровати, ноутбук холодным прямоугольником лег на колени. 

Письма от управляющих, отчёт о поставках, чей-то запрос о сотрудничестве... И вдруг — письмо без темы. Открыла. 

"Золотой билет — шанс на новую жизнь. Тебе выдалась возможность стать лучшей версией себя! Этот билет решит твою судьбу." 

И снизу адрес. Ни подписи, ни объяснений. 

— Что за бред... — прошептала я, закрывая сообщение. 

Спам. Просто спам. Мои пальцы зависли над тачпадом. На секунду показалось, что комната стала тише — даже Дымок перестал шуршать в коридоре.

— Влас? — позвала я, но голос сорвался на шепоте.

Я резко закрыла ноутбук.

"Паранойя?"

Парень вошел, еще блестящий от капель воды. Полотенце небрежно болталось на плече, оставляя мокрые следы на татуировках. 

— Лана? — вопросительно ответил он.

Всего одно слово — и в нем была вся вселенная. Тревожный стук сердца унялся. Что это был за приступ паники? Просто с ничего сердце начало стучать быстрее, а в горле встал ком...

Его руки опустились на мои плечи, большие пальцы начали медленные, волшебные круги, разминая застывшее напряжение. 

Я потерянно проморгала, выходя из оцепенения.

— Ты натянута вся как струна... — прошептал он, губы коснулись макушки. 

Я откинула голову назад, встречая его взгляд. В его карих глазах плавала вся наша боль, но и вся наша сила тоже. 

Он легко поднял меня — одной рукой под колени, другой под спину. Я обвила его шею, вдыхая знакомый запах своего шампуня на его коже. 

— Властелин мой, — едва двигая губами, словно молитву, произнесла я.. 

— Моя Лилия. — нежно прикоснулся губами к моему виску он в ответ.

Влас уложил меня на кровать, как драгоценность, затем лег рядом, принимая меня в свои объятия. Я прижалась к его груди, слушая ритм его сердца — мой личный метроном в этом безумном мире. 

Его пальцы медленно путешествовали по моим волосам, распутывая узлы, заплетенные ветром и горем. 

— Они скоро очнутся, — решительно повторил он, и в его голосе была сталь. — А мы обязательно найдем тех, кто посмел покусится на дорогое. 

Я кивнула, пряча лицо в его шее. Он чихнул — тихо, сдержанно.

Дымок запрыгнул в ноги, свернулся теплым комочком и замурлыкал свою колыбельную.

Между сном и явью я чувствовала: его губы на своем лбу, руку на своей спине, сердце под своей ладонью.

Где-то далеко шумел город, лаяли собаки, проезжали машины. 

Но здесь, в этом коконе из любви, было тихо. 

Тихо и безопасно. 

Я закрыла глаза. 

Завтра будет борьба. 

Но сегодня — только мы.

Семья.