Властелин моего сердца

Утром мы с Власом выехали на мотоцикле, когда солнце только начинало подниматься над городом. Я прижималась к его спине, чувствуя, как мышцы напрягаются под тонкой тканью кофты. Ветер трепал волосы, но не мог сдуть тревогу, засевшую глубоко внутри. Сегодня мы продолжаем объезжать мои цветочные магазины, проверяя на выполнимость всех мер безопасности.

Продавщица, молодая девушка с испуганными глазами, встретила нас у входа.

— Все камеры установлены, Лана Леонидовна, — торопливо доложила она, нервно теребя подол фартука.

Я медленно обошла торговый зал, проверяя каждый угол: камеры — 4 штуки, угловые, с записью; тревожная кнопка — под прилавком; новые замки на задней двери.

Влас тем временем осматривал подсобное помещение. Его тяжелые ботинки гулко стучали по бетонному полу.

К полудню мы сделали перерыв.

Солнце, пробиваясь сквозь легкие занавески кафе, рассыпалось по столу золотистыми бликами, играя на серебряной вилке в моей руке. Воздух был наполнен ароматом свежего багета, корицы и карамели, но даже этот уютный запах не мог развеять тяжесть в груди.

Мы сидели в углу, за маленьким деревянным столиком, где треснувшая керамическая солонка и переплетенные пальцы могли бы стать сюжетом для чьей-то романтической зарисовки — если бы не боль, сжимавшая сердце. Я бесцельно водила вилкой по салату, раздавливая румяные крутоны, когда его рука нежно легла поверх моей, прерывая этот механический ритуал.

— Ты ничего не ела с утра, — мягко прошептал парень.

Его ладонь, теплая и надежная, слегка шершавая у основания пальцев, прикрыла мою холодную кожу, словно пытаясь согреть. В уголках карих глаз собрались лучики морщинок — следы тревоги, затаившейся глубже, чем он хотел показать.

Я попыталась улыбнуться, но губы предательски дрогнули, выдавая то, что так старалась скрыть.

— Просто... — мой голос сорвался, и я отвлеклась на крошечную трещинку в фарфоровой чашке передо мной. — Как я могу думать о еде, когда столько проблем свалилось...

Он не стал ждать, пока я договорю. Мужские пальцы осторожно сжали мои, переплетаясь с ними в безмолвном обещании.

— Не беспокойся. Всё решится. Нет проблем у которых нет способа решения. — сказал он твердо, но так тихо, что слова будто касались меня, как дуновение ветра.

За окном пролетела пара голубей, вспугнутая звоном трамвая, а где-то за стойкой бариста взбивал молоко в пену, создавая монотонный, почти медитативный звук. Но здесь, в нашем углу, время будто замерло. Влас не отпускал мою руку, и в этом простом жесте было больше утешения, чем в любых словах.

Я закрыла глаза, вдыхая запах его одеколона — теплый, с нотками кедра и чего-то неуловимо родного. И на мгновение мне показалось, что мир все еще может быть добрым.

Больничный коридор встретил нас мерцанием люминесцентных ламп, отбрасывающих бледные тени на выцветший линолеум. Воздух был пропитан запахом антисептика и чем-то металлическим – кровью или лекарствами. Знакомая медсестра, Лейла, заметив нас, широко улыбнулась, и в её глазах вспыхнули искорки надежды.

— Она очнулась! Камилла Беккер! — прошептала она, прижимая к груди историю болезни. — Уже третий час в сознании. Пила даже чай с мёдом.

Моё сердце сделало в груди странный кульбит — то ли от радости, то ли от остаточного страха. Я машинально вцепилась в рукав Власа, чувствуя под пальцами грубую ткань его куртки и твёрдые мышцы предплечья. Большая ладонь накрыла маленькую мою и нежно сжала.

Дверь палаты 308 была приоткрыта ровно настолько, чтобы сквозь щель просачивался голубоватый свет телевизора и обрывки диалогов из какого-то криминального сериала.

— Ну и лажа... — донёсся хрипловатый голос Камиллы. — Главный герой бегает с пистолетом, как будто в наше время можно просто так...

Я застыла на пороге, внезапно осознав, что боюсь сделать шаг — вдруг это сон? Вдруг за дверью окажется совсем другая реальность?

Она сидела, опираясь на подушки, лицо наполовину скрытое бинтами, но глаза — боже, эти карие глаза с золотистыми крапинками – были абсолютно те же.

— Милая Лань? — Камилла повернула голову, и я увидела, как морщинки у её глаз сложились в знакомую сеточку. — Чего застыла, как вкопанная? Входи, чего ли...

Я бросилась к кровати, стараясь контролировать каждое движение – вдруг случайно причиню боль? Но женщина сама потянулась навстречу, обняла так крепко, что заскрипели пружины кровати, и вдруг...

Запах.

Антисептик. Йод. Что-то лекарственное. Но под этим — едва уловимая ваниль женских духов, смешанная с запахом её шампуня, тем самым, с экстрактом граната.

— Ты же знаешь... я... — голос предательски сломался, и я уткнулась носом в её больничный халат, чувствуя, как горячие слёзы растекаются по щекам.

Камилла поглаживала меня по спине, я слышала, как она всхлипывала, растроганная теплыми объятиями.

— Ой, да ладно тебе, милая Лань. Я же еще та крепкая баба! — смахнула слезы женщина.

Мы сидели с ней, болтали, иногда просто молчали и смотрели друг на друга, нелепо улыбаясь. Именно в такие моменты — когда твой родной человек стоял на тонкой грани между землёй и небом — приходит осознание, что нужно ценить каждое небольшое мгновение проведенное с ним.

— Лёня как? Что с ним? — забегали глаза женщины.

Я вздохнула, ободряюще сжала её ладонь:

— Пока что спит... Но, если ты уже в сознании, то и папа скоро очнется.

Камилла опечаленно кивнула. Мы с Власом поспешили сменить тему.

Но, как бы мы не хотели больше на сегодня затрагивать больные темы, Камилла всё же решилась рассказать, что происходило до взрыва... Она сочла нужным не медлить, понимая, что каждая минута дорога.

Камилла начала говорить медленно, с паузами, иногда прикрывая глаза, будто прокручивая кадры в голове.

— Тот парень, покупатель, с которым еще Влас столкнулся, когда уходил... Был... весь в чёрном.  Даже в перчатках. Замурованный, все части тела закрыты, прям как капуста, только черная, сгнившая! — Камилла провела языком по потрескавшимся губам. — Однако... когда он наклонился, ткань на шее сползла чуть... — всё же одна часть тела открылась немного. И я увидела...

Её палец дрогнул в воздухе, вырисовывая контур:

— Знак севера. Чёткий такой, чёрный, в виде круга, словно выжженный металлом... Хотя, мне могло это показаться. Внутри него стрелка черно-белая, а над ней буква "N". Тату что-ли... – не разглядела. Зек похоже какой-то.

"Обычный знак севера?"

Влас, стоявший у окна, резко дернул головой, оборачиваясь к нам. Воздух вокруг стал таким густым, что казалось даже вдохнуть тяжело. Парень стал внимательно слушать продолжение рассказа Камиллы, впитывая каждое её слово.

— Леонид был рядом... — голос Камиллы стал тише, — Он тогда... посмотрел на меня так странно. Будто увидел что-то важное и пугающее. Но, как вы понимаете,  из-за произошедшего через пару минут, не успел поделиться мыслями...

Я почувствовала, как воздух в палате стал гуще. Влас медленно разжал кулаки, но его плечи оставались напряжёнными, как у зверя перед прыжком.

— Ну так вот... Та "капуста" заказал чёрные лилии. — Камилла сморщилась. — Ещё смотрел так... сквозь меня. Как будто я уже была мёртвая.

Пальцы женщины сжали мои — холодные, тонкие, с облупившимся лаком.

— А потом... бросил их на пол. С запиской. Странная она...

Она закрыла глаза, и я увидела, как по её щеке скатывается капля пота.

— "Супермаркет — наше первое место встречи, но не значит, что последнее". А внизу, на полу...бомба. А того парня уже нет. Мы с Леонидом как рванули к выходу! Слава Богу успели...

Голос сорвался. Я прижала её ладонь к своей щеке, чувствуя, как под тонкой кожей пульсирует жилка.

Влас стоял возле окна, скрестив руки. Нервно постукивал подушечками пальцами по плечу. Напряжение вокруг, казалось, вот-вот достигнет пиковой точки и начнут лететь искры.

Записка про супермаркет.

"К чему она? Какой в неё, черт возьми, вложен смысл?! Что за шифр? Кто вообще его сможет разгадать?"

— Всё, хватит. — остановила я Камиллу, видя, как той тяжело дается снова погружаться в страшные недавние события. Одна мысль о том, что она была одной ногой на том свете вводили женщину в дрожь. — Ты очень нам помогла, поделившись такими подробностями. С ними мы обязательно найдем того человека.

Камилла слабо улыбнулась:

— Оставьте это дело полиции. Не хочу, чтобы вы ввязались в болото, из которого не вылезти чистым...

"Если бы Камилла знала, что мы уже в нём..."

Мы просидели с ней ещё час, разговаривая о ерунде — о новых сортах травяного чая, которые она хочет, чтобы я ей сварила как-нибудь; о том, как Дымок скучает по Камилле и папе. Смеялись. Смеялись, хотя мои пальцы всё ещё дрожали, а Влас так и не разжал челюсти. Но когда я посмотрела на него, то увидела не просто гнев. В его глазах горел огонь...

Дверь только закрылась, как Влас прижал меня к стене, дыхание парня обжигало кожу.

— Знак севера. — его голос был низким, хриплым. — Это не просто тату.

Я почувствовала, как его пальцы крепко держат мои плечи. Не больно, конечно. Влас бы никогда не починил мне боль. Но хватка дала мне понять, что поступившая информация очень взволновала Власа и даже натолкнуло на какие-то мысли...

— Это клеймо, Лана. — его губы искривились, желваки заиграли на лице. — Им метят боксеров, которые... стали заложниками грязных боёв.

Я думала Влас продолжит, добавит ещё деталей, раз знает об этом «знаке севера» намного больше, чем я. Но он замолчал.

— То есть он боксер из подполья... Этот «знак севера» может нас навести на что-то? Или кого-то? — нахмурила я задумчиво брови. — Может быть нам разобраться что это за подпольный клуб? Найти его? Или полиции рассказать... А что на счет той записки про супермаркет? Я ни капли не поняла вложенного смысла, если он там, конечно, предполагаем...

Влас словно прибывал в другом мире. Думал о чем-то своём...

— С каких пор подобные чипированные бойцовые псы стали грязные дела выполнять... — под нос себе бубнил Влас.

Холодная волна прошла по моей спине.

— Влас? — мой голос дрогнул, словно последний осенний лист на ветру.

Лоренс вздрогнул, будто возвращаясь из далёких миров, и в тот момент, когда его тёмные глаза нашли мои, что-то внутри него переломилось. Взгляд, ещё секунду назад стальной и нечитаемый, вдруг наполнился такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

— Прости...

Это слово сорвалось с его губ шёпотом, привычно-тёплым, как летний дождь. И прежде чем я осознала, что происходит, его руки уже обвили мою талию, притягивая так сильно, что рёбра слегка заныли. Но это была сладкая боль — я чувствовала каждый удар его сердца сквозь ткань одежды, слышала, как сбивается его дыхание. Губы парня коснулись моих волос, и я закрыла глаза, впитывая запах парня — тёплый, с нотками родного древесного парфюма.

— Я не хотел тебя пугать... — его голос звучал так, будто он сам боялся разбить хрупкую тишину между нами.

Я слышала, как парень подавил чих из-за запаха лилий на моей коже.

Пальцы его медленно вплетались в мои волосы, осторожно.

— Просто... мне нужно время, чтобы как следует подумать, перед тем, как ответь на твои вопросы, Лилия. Знак севера, записка, подпольный клуб... Это дело намного запутаннее, чем казалось мне изначально.

Мне казалось, что Влас всё же что-то знал. Невольно пришло осознание, что парень второй год молчит, когда я пытаюсь спросил его про прошлое. Слова Стаса Нордмана в подвале каждый раз отдавались эхом в голове. Они снились в кошмарах. Снились, потому что я не знала чего бояться и думать. Когда человек ничего не знает, ему свойственно додумывать и накрутить самого себя. Это причиняет боль. Боль незнания.

Я покорно кивнула, в очередной раз подавив порыв начать упрямо докапываться до правды, уткнувшись носом в шею парня, чувствуя под губами тёплую кожу. Он вздохнул, и его грудь поднялась, прижимая меня ещё сильнее.

Мы шли к выходу из больницы, и пальцы Власа были сплетены с моими крепко. Я не хотела, чтобы он отпускал. Его ладонь была твёрдой, чуть шершавой, но в этом прикосновении была такая бережность, будто он держал не руку, а что-то хрупкое, что могло рассыпаться в любой момент.

Я украдкой смотрела на его профиль — резкую линию скулы, тень от ресниц, лёгкую дрожь в уголках губ. Он думал. Глубоко, напряжённо. И я видела, как в карих глазах мелькают тени мыслей, которые он не решался озвучить.

— Лана.

Лоренс остановился так резко, что я чуть не врезалась в него. Повернулся, и в этот момент луч заходящего солнца пробился сквозь листву, осветив его лицо. Золотистые искры вспыхнули в темных глазах, и на мгновение я увидела в них не того холодного, расчётливого Власа, а того парня, который когда-то, до навалившихся проблем, в беззаботные прошлые два года, целовал меня на поле, под таким же закатом.

Словно словив со мной ментальную связь, Влас предложил:

— Давай уедем. Хоть ненадолго.

Я поняла сразу куда.

— На поле? — губы брюнета дрогнули в едва заметной улыбке, он кивнул.

Та самая поляна стала нашим общим уютным уголком. Местом, где мы можем вместе укрыться от грозного мира, хоть на мгновение забыть о проблемах, перезагрузиться и восстановиться. Поле для нас — личное и нечто особо интимное, словно отдельная, трепетно созданная нами, Вселенная сотканная из искренней любви и света.

Я не знала подробной предистории о том, как Влас нашел это место и при каких обстоятельствах. Поле и до моего появления в жизни парня было связано особым трепетным чувством. Помню, он два года назад сказал мне, что это его укрытие. С которым Влас поделился и со мной.

Мотоцикл Лоренса стоял у тротуара, чёрный, блестящий, опасный — точь-в-точь, как он сам. Я провела ладонью по бензобаку, чувствуя под пальцами холодный металл.

— Дашь мне порулить?

Парень замер, изучая моё лицо. Потом медленно кивнул.

— Только если я буду сзади.

— Конечно, не оставлю же я тебя пешком идти. — со сарказмом кинула я.

"Хватило же сил пошутить..."

Плотно закрепив свои шлемы на голове, мы сели, и в следующий момент его тело прижалось к моей спине. Грудь к лопаткам, бёдра к бёдрам.  Его руки легли поверх моих на руль, и я почувствовала, как его пальцы сжимают мои — крепко, нежно, надежно.

— Готова?

Его губы коснулись моего уха, и тёплое дыхание обожгло кожу. Я кивнула, и мы рванули вперёд.

Ветер бил в лицо, вырывал слёзы из глаз, я позволила себе улыбнуться. Искренне, свободно, потому что в этот момент не было ничего — ни больницы, ни страха, ни проблем, ни этой проклятой тайны с подрывом «Флоры» и прочей запутанной ереси. Были только скорость, тело Власа, прижатое к моей спине, и дорога, ведущая туда, где мы могли сойти с этой проклятой планеты и забыться в своем мире.

Поле встретило нас тишиной.

Трава, высокая и мягкая, шелестела под ногами. Воздух был наполнен запахом земли, полыни и чего-то сладкого, неуловимого. А небо...

Небо пылало.

Алые, золотые, лиловые полосы растянулись от горизонта до горизонта. Облака, будто подожжённые, горели расплавленным огнём, отражаясь в его глазах.

Мы легли в траву, и он сразу притянул меня к себе. Рука парня легла на мой живот, пальцы медленно водили по оголённой коже под краем футболки. Каждое прикосновение оставляло за собой след — горячий, жгучий, как сам закат.

— Смотри...

Он указал на небо, но я смотрела на него.

На то, как его ресницы отбрасывают тени на скулы. Как губы слегка приоткрыты, словно он хочет сказать что-то важное, но не решается. Как кадык дрогнул, когда я провела пальцем по мужской шее, где выступали вены.

Я приподнялась и коснулась его губ своими. Сначала легко, почти невесомо. Потом глубже.

Он ответил мне сразу.

Руки парня потерялись в моих волосах, пальцы слегка потянули за пряди, заставляя меня вздохнуть в поцелуй. Мы целовались медленно, без спешки, словно у нас была целая вечность. Его ладони скользили по моему телу — по талии, рёбрам, ключицам — будто он хотел запомнить каждый изгиб, каждую линию, хотя прекрасно, за два года, выучил их. Каждую родинку. Каждую складку.

Я тонула.

Тонула в нём. Во Властелине своего сердца.

В его дыхании, смешанном с моим.

В его сердце, которое билось в унисон с моим.

В его руках, которые держали меня так крепко, словно боялись, что я исчезну.

И, могу сказать точно, моё сердце бьётся пока бьётся его.

Смысл моей жизни стоит только в нём.

Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, парень прижал меня к себе. Его губы коснулись моего виска.

— Мы разберёмся со всем... слышишь? — голос парня был твёрдым, но в нём слышалась усталость. — Однако сегодня... сегодня просто будь здесь. Со мной.

Я закрыла глаза, чувствуя, как теплое дыхание выравнивается. Как его руки обнимают меня так крепко, будто я — самое дорогое, что у него есть.

А где-то вдали, в последних лучах уходящего дня, слышались звуки кузнечиков.

И мир, хоть и на мгновение, стал идеальным.