31.
для кого-то глава может быть триггерной; читайте с осторожностью. не забудьте поставить звёздочку на эту главу и на предыдущие, если ещё не сделали этого!
Киса смотрел в горящий в темноте улицы экран своего телефона — противные синие галочки на его сообщениях висели уже несколько часов, но Зуев, видимо, отвечать не собирался. Ни на сообщения, которые Киса строчил ему весь вечер и начало ночи, как тёлка, которую бросили после секса, ни на звонки. Хоть и явно заходил в сеть.
У Кисы из головы до того момента, пока он не пришёл к бару, где встречался с Лёхой перед рейсом, вылетело, что Вика и второй хмырь должны были уже уехать — если, конечно, верить сказанному этим хмырём. И теперь Кису сильно волновало, уехала ли рыжая — или уже коченеет где-то в тёмном переулке. А Гена либо от счастья закинулся и уже не в состоянии попадать по кнопкам, либо... Ваня не хотел думать, что друга самого могли убить. Завершить то, что не закончили в прошлый раз.
— Чё ты, Кис? — неловко разрушил тишину Лёша, видя, как напарник напряжённо не выпускает из рук телефон. — С Ликой твоей чё-то?
— Ага, — соврал тот. — Волнуется, боится.
Лёха кивнул, но не ответил. Ложью это, по сути, и не было. Вторым чатом висел диалог с ней — время близилось к рассвету, а Вишнёва всё ещё не спала и просила написать, когда Киса с Лёхой будут выезжать. Аргумент, что Киса и сам понятия не имеет, она во внимание не брала.
Выехать должны были ещё два часа назад, но Шакиров в последний момент сказал подождать — объяснив это тем, что позже будет безопаснее. В чём Киса уже сильно сомневался; но спорить, разумеется, не стал. И осознание, что эти пару часов он мог бы тоже провести с Вишней — как и весь прочий вечер — сдавливало сердце. От футболки всё ещё пахло её духами, и на губах оставался привкус её фруктового бальзама. В голове изначально, когда Шакиров только остановил их и сказал просто ждать в машине, пронеслось позвонить ей и попросить прийти — но Ваня откинул эти мысли, хоть и не мог избавиться от какого-то уже неадекватного желания быть рядом.
Киса мог поклясться, что никогда не нуждался в ней так сильно, как сейчас. И понимал, что она нуждается в нём ещё сильнее. И если так страшно и пусто сейчас было ему, то думать, каково Лике, приравнивалось к отдельному виду психологического насилия.
— Хочешь, иди к ней, — внезапно выдал Лёша, на что Киса резко поднял глаза. — Шакира сюда явно не приедет, а когда он позвонит и скажет типа всё, выдвигаться, я заеду за тобой. Только адрес скажи.
— Спасибо, Лёх. Ценю, — хлопнув напарника по плечу, усмехнулся Ваня, убрав молчавший телефон в карман. — Но чё ты без меня делать будешь, м? Перед смертью всё равно не надышишься.
— Я тоже ценю, — усмехнулся тот, отбив кулачок. — Давно тебе сказать хотел, кстати. Когда уволимся, буду скучать. С тобой кайфово работать. Весело, не нудно. И спокойно. Ну, типа, я знаю, что ты не кинешь. С челом, с которым я до тебя работал, было не так, — парень вытащил сигареты, закурил сам и предложил Кисе, но тот помотал головой — через минуту всё-таки вытаскивая свою пачку.
— Ну нихера тебя пробило на признания, — фыркнул Киса, явно смутившись. — Если по серьёзке, то взаимно, Лёх. Только ты среди этих фриков и не бесишь, — кивнув на здание бара, добавил Ваня. Напарник молча кивнул, выдыхая дым. — А чё за чел до меня был? Где он ща?
— Хз, — задумчиво ответил Лёша. — Сказал, что будет работать на себя, и уволился. Сначала он кукурузу продавал, — парень говорил серьёзно, но Киса откровенно заржал. — Чё угораешь, я не шучу, — тоже всё-таки улыбнулся тот. — Потом вроде тоже барменом работал, но уже не у Шакиры.
— А чё уволился-то? Послушал зазывал с пляжа, что заработок от тебя зависит, или это из серии «решил, что хватит работать на дядю»? — всё ещё веселился Киса. Говорить о чём-то отвлечённом подействовало на нервы успокаивающе.
— Да не. Все увольняются, потому что стрёмно становится со временем. Ну, типа, нервные клетки не восстанавливаются. Деньги у Шакиры нормас, конечно, но устаёшь же постоянно в напряжении. Ну а тех, кто работал на контрабанде, Шакира уже в качестве простых сотрудников не держит. Типа, слишком много знают.
— Спасибо, что просто увольняет, — уже серьёзно хмыкнул Кислов.
— Да не, в этом плане Шакира ровный чел, вроде. Ну, по крайней мере, все живы-здоровы, гражданство и имя не меняли, живут спокойно, — затушив окурок, усмехнулся Лёша. — А ты вообще укатишь отсюда, с тебя спроса никакого не будет.
Киса не ответил, тоже затушив окурок и крутя на пальце брелок, который ему на днях подарила Лика. Ключей не было — только чёрный котёнок на серебристом кольце. Отец так и не сделал дубликат — на единственной мастерской в Коктебеле висело объявление об отпуске владельца. Отпуск заканчивался через пару дней — и чем дольше Киса с Лёхой бесцельно сидели у бара, тем дальше и дальше была перспектива попасть домой после рейса, потому что у Антона сегодня была групповая терапия, а потом рабочая смена. А мать собиралась на хутор к тёткам с самого утра.
Киса одёрнул себя. Переночевать можно где угодно, даже если в квартиру он действительно не попадёт. Куда проблематичнее будет попасть в ментовку. Только на смену мыслям о ключах пришли мысли не сильно лучше — о том, что он не вернул машину деду. И не познакомил с ним Лику. Оттуда чёртова сводящая с ума цепочка пришла к самому большому страху Вани за последние дни — что её мать умрёт именно этой ночью, а его не будет рядом. И хорошо ещё, если будет хотя бы к вечеру.
— Молчит Шакира? — хрипло спросил Киса, лишь бы заглушить поток опасений хоть на минуту. Лёха, не отрываясь от телефона, покачал головой.
Звёзд на небе было не видно.
Гена лежал на качеле из шины, медленно покачиваясь, и смотрел в небо — каждой клеткой ощущая жгучую ненависть то ли к себе, то ли к этому городу. Может даже просто мефедроновый приход, хоть и убедить себя в этом не получалось.
Темнота вокруг была густая настолько, что периодически вспыхивающий экран телефона с сообщениями или звонками Кислова буквально ослеплял. Гена кинул его на землю, даже не подумав о том, что тот может разбиться. Плевать было уже на всё абсолютно, а на такие мелочи — тем более.
Губы пересохли. Пульс участился, а по телу прошлась волна какого-то электрического тепла — полностью противоположного уютному. Гена до скрипа зубов сжал челюсть, стараясь выкинуть из головы застрявшую к ней картину: рыжую удаляющуюся макушку.
Он шёл к Викиному дому уверенно, всё для себя решив и обдумав; и даже ненадёжно и тяжело, но всё же заткнув вопящий голос совести, что ломать жизнь Кисе из-за своих старых счетов неправильно. Гена почти смог убедить себя, что разговор с ним на базе ничего не значит — убедить, что Лика сильная и справится и без него. Киса ведь не слишком-то и думал о ней, когда влезал в дуэли и продолжал барыжить, так? Так почему сейчас Гена должен был повестись на его речи о любви?
Ответ всплывал в голове благодаря стараниям всё ещё время от времени, между приходами, нормально работающего мозга: потому что в юности все делают ошибки. И исправлять их так быстро и старательно как Кислов стремятся далеко не все. Гена вспоминал их диалог тут же, на этих качелях, через пару дней после его возвращения — он ведь сам тогда сорвался и бросил Кислову, что без Лики тот бы давно сторчался. И был прав ведь лишь отчасти — тогда ещё не зная, что они расстались на год. И к анализу жизненных поступков друга присоединился анализ брошенной как-то невзначай Мелом цитаты: Вишня с Кисой всегда были отражениями друг друга.
Если два зеркала поставить напротив, то становится непонятно, где заканчивается каждое из отражений и где они начинаются.
Первое сомнение — вернее второе, потому что первым всё-таки оставался абсолютно убитый вид Кислова при их разговоре на базе, — вызвала Вишнёва. Её глупые сообщения Гене утром — с вопросами «как дела» и подобным. Гена искал подвох — потому что уже привык к этому. Привык, что друзья от него отдалились — общаться нормальным людям с законченным наркоманом всегда неприятно; а Киса так вообще, наверное, догадывался, что вернулся Зуев в родные края далеко не из-за них. Но подвоха так и нашлось — Лика просто поговорила с ним. Без особого смысла, сказав напоследок, что они давно не виделись и надо как-то посидеть всем вместе на базе. Явно не знала о Сыром и обо всём это пиздеце, хоть изначально Гена готов был поспорить, что написать её заставил Кислов — чтобы намёком вытащить информацию о планах на Вику. И эта её участливость и простое человеческое отношение почву из-под ног если не вышибли, то сильно покачнули.
Второе или третье — уже неважно, потому что окончательное, — сомнение вызвали они двое.
Гена сидел во дворе этой рыжей суки с твёрдым намерением — а ещё с ножом в кармане, — прирезать её. Или придушить, если позволят обстоятельства, — и именно тогда увидел их. Чёрт знает, что потащило Кису с Ликой в этот двор — и взгляд за них зацепился чисто случайно, хотя они явно были не единственной невзрачной парочкой, встретившейся по пути. Ничего особенного в их поведении не было — просто медленно шли по улице, держались за руки и явно гуляли. Гена был уверен, что перед рейсом Киса будет отсыпаться дома — потому что выехать они должны были ночью, — а тот даже глубоким вечером был с девушкой, и шли они в сторону противоположную их домам. Оба явно ничего вокруг себя не замечали — не могли видеть и Гену, сидящего на отдалённой скамейке. И Гена ненавидел тот факт, что размер Коктебеля мелкий настолько, что не пересечься с тем, кого не хочешь видеть, тут невозможно.
Он собирался отвести взгляд, когда Киса резко поднял голову на что-то сказавшую ему Вишнёву и через секунду просто обнял её. Так крепко, что Зуеву даже издалека было видно, как он сжал девчонку в руках — а та поддалась навстречу, встав на носочки и пряча лицо у его шеи. Он говорил ей что-то, гладя её по спине — и сколько бы они так стояли посреди дороги, было неясно, если бы не въехавшая во двор машина. Но даже пойдя дальше, Киса обнимал Вишню за талию, а та жалась к нему и выглядела сильно расстроенной.
Сомнительная уверенность в том, что они оба справятся по одиночке — или даже скорее в том, что Гена не несёт ответственности за их судьбы, — рухнула. И Вика вышла из подъезда совсем не вовремя, будто почувствовав — Зуев не успел собраться с мыслями, не успел унять трясущиеся руки и не успел заново убедить себя, что эти двое сломанных, но всё ещё пытающихся держаться людей ему почти чужие.
Потому что именно они и были самыми родными. А в новых реалиях его ущербной жизни — вообще единственными, кому ещё было до него хоть какое-то дело.
Вика, постоянно осматриваясь по сторонам и оборачиваясь, почти бегом приблизилась к машине, стоявшей у торца дома — и юркнула внутрь так быстро, что Гена даже не успел сообразить. Последний шанс отомстить за отца и за свою в конец разрушенную жизнь прямо сейчас сочился сквозь пальцы, как чёртов морской песок. И ловить его Гена уже не пытался.
Чаша весов с двумя судьбами, которые ещё можно было переписать и спасти, перевесила вторую с жаждой отмщения. Только теперь, лёжа и смотря в небо, Зуев не мог избавиться от сомнений, что поступил правильно, хоть поступок и явно был нравственным и тошнотворно благородным. Даже каким-то, блять, сказочно добрым. Прожжённые больной жизнью наркоманы так не поступают. И ловящих мефедроновые приходы героев не бывает.
— Прости, бать, — хрипло прошептал Гена, надеясь увидеть хоть одну звезду на небе, что беспросветно заволокли тучи. — Что я у тебя сраный слабак, который не смог.
Приход не принёс обещанного облегчения, даже когда небо располосовали лучи восходящего солнца. Гена думал, что нужно закинуться снова — второй дозой, хоть третьей, лишь бы наконец забыться. Телефон прекратил раздаваться звонками.
С моря подул солёный прохладный ветер.
Свежий утренний воздух влетал в открытое настежь окно, и солнечные блики по стенам только подчёркивали стерильную белизну стен. Шелест деревьев за окном и пение птиц слишком контрастировали с тишиной внутри палаты. Лика сжимала в руках телефон с горящими на экране сообщениями, которые перечитала уже несколько раз:
Кисонька ♥: «котёнок, если долго не пишу, это связь нихера не ловит. мы щас уже будет выезжать обратно. не накручивай себя и поешь»
Следующее сообщение пришло чуть позже — Лика была уверена, что из-за проблем с сетью, а не потому, что он над ним думал:
Кисонька ♥: «люблю тебя, Лик»
Мать спала — что состоянием было уже привычным, — и дышала так медленно и незаметно, что Лика задерживала и своё дыхание, присматриваясь, поднимется ли грудная клетка под больничным одеялом. Поднималась — но каждый вздох Лика боялась, что этого не случится.
Находиться в больнице было не только мучительно, но и бессмысленно — сегодня приступ болей был таким, что врачи поставили другое обезболивающее. И если после привычного она просыпалась ненадолго, в обед, то сегодня медсёстры предупредили девушку, что ждать этого не стоит. Лика кивнула, ответив, что всё равно посидит — якобы надеялась застать хотя бы пару минут бодрствования.
На самом деле идти было просто некуда и не к кому. Мать и в периоды, когда не спала, почти не разговаривала; и Лика ощущала себя до одури жалкой и потерянной, потому что цеплялась даже за её эфемерное присутствие, как сейчас. И на контрасте с тем, что последнее время Ваня постоянно был рядом — пусть не всегда в физическом смысле, но в моральном — точно, с готовностью сорваться к ней в любую секунду, — сейчас одиночество заполняло не только черепную коробку, а вообще накрывало целиком.
Рита уехала со своей мамой в Симферополь к подруге той; Егор с семьёй — к родственникам. Наверное, стоило всё-таки рассказать Мелу о контрабанде — но делать это только для того, чтобы он остался с ней пока нет Кисы, было слишком эгоистично. Так план побыть с кем-то с треском провалился; ничего, кроме как отдаться на съедение мыслям, не оставалось. Впрочем, после бессонной ночи сил накручивать себя не оставалось — или Лика просто прекратила чувствовать тревогу и страх, потому что в последние дни их стало так много, что они вместе с кровью текли по венам.
Стоило подумать о венах, как взгляд против воли приковался к руке мамы, лежащей поверх одеяла — слишком жёлтой на фоне белого белья. И вены на до мурашек худой кости выделялись синим. Всё её тело вообще каждый день уменьшалось в размерах — больничная кровать становилась больше и больше, а мама тоньше и прозрачнее. Словно наполовину была уже не здесь. С каждым днём она была меньше и меньше похожа на образ из воспоминаний, и Лика осознавала: после её смерти они сотрутся почти бесследно, а на подкорке отпечатается именно то, что она видит сейчас. Лика прикрыла глаза, чтобы не дать покатиться слезам, но те всё равно намочили ресницы.
Отец, обещавший зайти в больницу сегодня утром — в несколько раз подчёркнуто единственный выходной, — так и не появлялся. Вчера Лика пришла поздно — с ним не пересеклась; а ушла утром до его возвращения. Около полуночи зайдя домой увидела только записку на столе — что у него дополнительная ночная смена. Вишня была уверена, что это ложь, но выяснять, да и вообще комментировать её не собиралась. Только без эмоций осознала, что он прекратил даже писать ей в мессенджерах, ограничившись парой слов корявым почерком с синей пастой на салфетке. Казалось бы, его безразличие к семье и к Лике в частности давно достигло максимального уровня; но Сергей Николаевич Вишнёв, гордость полиции посёлка городского типа, границ не признавал.
В палату зашла медсестра — проверить состояние, и окинула Лику таким жалостливым взглядом, это полоснуло по сердцу куда сильнее, чем мысли об отце. Женщина сообщила о том, что сейчас будет проводиться влажная уборка — попросив посидеть на улице; но Лика, выдавив из себя подобие улыбки, поблагодарила и больницу всё же покинула. Место, которое навсегда запомнится местом, где она в последний раз видела мать живой, не походило на успокоительное.
Домой не хотелось, но болтаться по улицам под палящим солнцем тоже не было вариантом, и Лика слабо поплелась по тротуарам. В голове прокручивала, что нужно приготовить что-то нормальное и поесть, чтобы Киса не орал и не расстраивался. Если, конечно, он приедет и вообще будет иметь возможность с ней разговаривать. Мысленно перебирая список продуктов, которые вчера купил в круглосуточном магазине и принёс к ней домой в двух пакетах Киса, никакого хотя бы подобия аппетита Лика не испытывала — но обещание Кисе нормально есть сдержать всё равно намеревалась. Потому что до одури надеялась, что он своё — больше её не оставлять — сдержит тоже. Баш на баш, один-один.
Поднявшись на пятый этаж, Лика вытащила ключи и открыла дверь — но ещё с подъездной площадки услышала шумный разговор за ней. А когда вошла в прихожую и увидела на пороге женские туфли-лодочки, внутри что-то рухнуло с почти ощутимым треском. Несколько секунд Лика просто смотрела на обувь, аккуратно стоявшую у стены, рядом с рабочими туфлями отца и сандалями Лики. Ноги подкашивались, но девушка сделала пару шагов по коридору, остановившись в кухонном проёме.
Оживлённый разговор стих сразу же после щелчка дверного замка — и отец, сидевший за столом рядом со своей любовницей, в тишине смотрел на Лику без смущения. Скорее как на навязчивое насекомое, которое летает и никак не сядет на поверхность, чтобы его прихлопнуть.
— Обедать будешь? — спустя несколько секунд глухо спросил Вишнёв тоном абсолютно равнодушным.
— Что, даже не представишь? — кивнув на женщину, скопировала интонацию Лика, отводя взгляд от отца. Мозг сразу же стал транслировать перед глазами сцену в его кабинете полтора года назад — когда Лика о его любовнице и узнала. Когда он целовал её, и Лика после долго пыталась вспомнить, а целовал ли он хоть раз на её памяти свою жену. Не вспомнила.
— Людмила, моя коллега, — так же холодно ответил он, махнув рукой. — Анжелика.
Лика усмехнулась. Анжелика. Не дочь даже, а просто Анжелика. Без пояснений.
— Очень приятно, — неловко пробормотала явно не ожидавшая такой встречи Людмила. Женщина порывисто протянула руку, но Лика не сдвинулась с места в дверях, чтобы пожать её — и та спешно спрятала кисть под стол, на колени.
Вишня окинула любовницу отца взглядом практически безучастным — потому что копившаяся годами обида на отца сейчас переливалась через край. «Невозможно увести из семьи того, кто уходить не хочет» — так всегда говорила мать Егора матери самой Лики, которая во всём винила Людмилу. Для неё в принципе всегда виноваты были все — моментами даже Лика; но в первую очередь — сама Елена. Все, только не Вишнёв.
Для Лики виновен в развалившейся семье, в её расставании с Ваней, в болезни матери был только отец. И сейчас это как никогда яркое осознание заставляло подкашиваться ноги, разжигало внутри ярость и заставляло впиваться в свою же ладонь ногтями. На столе стоял салат из овощей, по тарелкам были разложены макароны с каким-то мясом — всё из того набора продуктов, что купил вчера Киса. Вдохнув, Лика сказала так же холодно, почти физически ощущая на себе колючий взгляд отца:
— Тебя мама ждёт в больнице. Каждый день про тебя спрашивает, — на лице родителя не дрогнул ни один мускул, зато Людмила кидалась глазами от дочери возлюбленного к нему самому с поражающей скоростью. — А ты тут макароны жрёшь. С коллегами, — приторно выделив последнюю фразу, горько улыбнулась та.
— За языком следи! — рявкнул Вишнёв, наконец потеряв притворное самообладание и ударив ладонью по столу. Людмила вздрогнула, совсем не по-рабочему пытаясь накрыть его руку своей, но тот уже соскочил с места, упираясь руками в стол: — Не доросла ещё до нравоучений!
— Доросла, — сквозь зубы ответила Лика. — Ты просто не заметил. Впрочем, ты никогда ни хрена не замечал.
— Лучше бы пожрать приготовила, — Вишнёв уже покраснел от ярости. — Про больницы она здесь вякает. Мне весь Коктебель говорит — да я и сам вчера видел! — что ты снова таскаешься с этим малолетним уголовником! Ноги по подворотням раздвигаешь, а не у смертного одра сидишь!
— Серёжа! — выпалила Людмила, тут же прикрыв рот ладонью — то ли от шока, то ли от испуга, что попыталась влезть в разговор.
Лика даже не успела подумать, до конца осознать сказанное им, просто ощущая, как к лицу приливает кровь. Ногти угрожали до крови порвать кожу, а голос предательски задрожал — но следующие слова девушка всё-таки из себя выдавила спустя пару секунд:
— А что ты с любовницей уже сколько времени трахаешься по кабинетам и по ресторанам гуляешь, и все об этом говорят, ничего? Теперь не скрывая и домой её тащишь. Подождал бы хоть, пока мама умрёт.
Лика не узнавала свой голос, чувствуя подступивший к горлу ком такого размера, что дышать было тяжело. Не дожидаясь реакции отца, хоть по его лицу и было очевидно, что ничего хорошего ей не светит, Вишня развернулась, чувствуя, как по щеке скатилась первая слеза. Вытерев ту тыльной стороной ладони, девушка кинулась к своему рюкзаку, оставленному у двери — но забыла в ступоре брошенный на тумбочку телефон.
— Сука, — прохрипел Вишнёв, выходя из-за стола и грубо отпихнув попытавшуюся остановить его женщину.
Лика схватила телефон, но отец в два шага оказался рядом, грубо поймав её за руку, и телефон из пальцев выскользнул, с грохотом ударяясь о пол. Вишня вырвала руку, инстинктивно дёрнувшись, чтобы поднять — и в этот момент Сергей ударил. Щёку обожгла пощёчина — от мужской сильной руки голова сразу ушла в сторону, а в ушах оглушительно зазвенело. Лика машинально сделала шаг назад, пошатнувшись, и нога зацепилась за ножку тумбочки. Потеряв равновесие окончательно, девушка упала, не успев подставить руки — и удар углом мебели пришёлся по скуле.
Мир сжался до одной вспышки боли — Лика, задохнувшись, осела на полу и инстинктивно потянулась рукой к лицу, сразу отдёрнув пальцы. Накрывавшая с задержкой, сейчас боль жгла щёку, расползаясь по всему лицу и пульсируя под кожей.
Проскользив руками по полу, Вишня всё ещё с невыносимым шумом в ушах поднялась — сначала на колени, а потом окончательно медленно встав. Воздуха резко стало много — лицо болело при каждом, самом маленьком движении, и девушка на пару секунд замерла, рукой упершись в ту же злополучную тумбочку.
В пульсирующей голове пронеслась мысль, как недавно она сидела на ней, пока Киса до одури нежно целовал её.
На отца она взгляд не поднимала — и не была не в состоянии сделать это, осознавая произошедшее. И не подняла бы дальше, если бы не раздавшийся треск.
Как ни в чём не бывало уходящий обратно на кухню Сергей наступил на телефон — то ли нечаянно, то ли специально. Мужчина даже не остановился — словно никакого телефона не было вовсе. Словно и Лики в коридоре квартиры не было тоже.
Подобрав то, что осталось от телефона — весь экран был в паутине трещин, — девушка взяла рюкзак за одну лямку, медленно выходя в подъезд и прикрыв дверь, чтобы кошка не выбежала. Мысленно порадовавшись, что разуться в квартире не успела, Вишня прислонилась к подъездной стене, прижавшись щекой к обшарпанной штукатурке и прикрыв глаза — прохлада подъезда на минуту уменьшила всё нарастающую боль и пульсацию под кожей. Последней каплей стало то, что телефон не включился, сколько бы Лика не зажимала кнопку питания — и слёзы покатились по щекам потоком.
Еле волоча ноги и радуясь, что не встретила никого из соседей, Вишнёва дошла до лавочки — той самой, куда так и не пришла больше года назад, когда её ждал Киса. Не пришла из-за отца и жутко хотела высказать ему, что никогда его не простит за то удалённое сообщение. Но список, за что прощать нельзя, рос в геометрической прогрессии.
Лика медленно вытащила из рюкзака карманное зеркальце, боясь смотреть в то — лицо начинало опухать, и когда девушка еле слышно прикоснулась к красному следу, скулу пронзило болью. Убрав зеркало, не в силах смотреть на это дальше, Лика стала копаться в рюкзаке, мысленно молясь, чтобы банковская карта была там, а не осталась в квартире — и повезло хотя бы в этом.
Встав с лавочки и дойдя до магазина во дворе, под озабоченным взглядом продавщицы Вишня купила кусок замороженного сливочного масла — и, отмахнувшись от всех вопросов простым «упала», вернулась к лавочке, прикладывая холод к щеке. Лика усмехнулась мыслям о том, что как только увидит отца, продавщица во всех подробностях опишет ему эту покупку, а тот со сто процентной вероятностью свалит всё на Кису — потому что сплетни здесь разлетались со скоростью звука. Сплетни о ментовских дочках и заядлых наркоманах особенно.
Усмешка сразу же пропала — Лика поморщилась от боли при движении губ, и следующая мысль прошибла ужасом: если бы удар пришёлся чуть выше, она бы могла вообще остаться без глаза. Остаться инвалидом на всю оставшуюся жизнь — и от испытываемой уже моральной боли и унижения хотелось закончить её прямо сейчас.
Телефон молчал, и Лике рвать на себе волосы хотелось от неизвестности — и от представления, что Киса будет писать ей, не получит ответа и начнёт звонить; а в ответ услышит только монотонный механический голос, оповещающий, что абонент недоступен. Если, конечно, будет звонить.
Лёгкий ветерок превратился в сильный ветер — тучи, плывшие по небу с самого утра, в совокупности с ним не предвещали ничего хорошего. Очередной порыв ударил в лицо почти больно — и Лика, встав с лавочки с прикрывая щёку прядями волос, держа те за кончики, поплелась в единственное место, куда сейчас могла прийти.
Перед дверью квартиры Кисы она замялась, но всё-таки позвонила в ту. Тишина в подъезде стояла звенящая, и звуков за дверью тоже не было слышно — уже почти решив, что дома никого нет, Лика прикидывала, что придётся идти на базу. Но дверь всё же щёлкнула замком и открылась — на пороге появился Антон, сразу же в удивлении поднявший брови:
— Лика! Добрый день, — мужчина отошёл, как бы пропуская в квартиру, но тут же добавил: — А Вани дома нет.
— Здравствуйте, — чуть улыбнулась та, искренне надеясь, что выглядит не так ужасно, как ей казалось, а волны волос прикрывают припухшую скулу. Судя по лицу Антона, надеялась она зря. — Я знаю, что нет. Я... с лестницы упала. А дома нет папы, и ключей у меня нет. На улице, кажется, гроза начинается, и... можно я его здесь подожду? Пожалуйста, — злясь на себя за то, что хоть и придумала эту речь ещё по пути сюда, сейчас мямлит как идиотка под беспокойным взглядом мужчины, выдавила из себя Лика.
— Можно, конечно, — растерялся Антон, когда Вишнёва зашла в квартиру и начала медленно расшнуровывать кеды, тихо поблагодарив. — С тобой точно всё нормально? Давай я посмотрю? В смысле, я же врач, — в версию с падением он не поверил сразу же: потому что коленки у девушки были не сбиты и даже не в пыли. И глаза явно были заплаканные.
— Нет-нет, всё правда нормально. Просто ударилась, глаза заслезились, — продолжала врать Лика, поднявшись. — Спасибо ещё раз.
— У нас с ключами тоже напряжёнка, — ища что-то в полках прихожей, пробормотал Антон, решив не давить на девушку. В конце концов, в квартире она явно будет в безопасности до приезда Вани. — Наоборот хорошо, что ты пришла. Вани нет, на звонки он не отвечает, а мне надо уходить — и его без ключей оставлять не хочется. А так ты ему откроешь, — найдя паспорт, пояснил мужчина.
— Не отвечает?.. — внутри в очередной раз за день что-то опустилось.
— Вне зоны действия, только что звонил, — Антон накинул рубашку, и Лика растеряно следила глазами за его сборами.
— У меня просто телефон разбился, когда упала, — пробормотала та. — Вы ему скажите, ладно, что я тут?
— Да, конечно, — торопливо заверил тот. — Лик, ты прости, я уже опаздываю просто. Очень неудобно так тебя оставлять, но мне нельзя терапию пропускать, а потом на работу ещё, — виновато объяснил Антон.
— Нет-нет, всё правда в порядке. Спасибо, что запустили, а то я бы сейчас на улице сидела.
— В холодильнике еда есть, чай пей, там булочки на столе, Лариса пекла, — рукой махнув в сторону кухни, сказал тот. — Буду очень рад пообщаться ближе позже. Заходи вместе с Ваней потом, — мужчина улыбнулся, протянув руку — и Лика, улыбнувшись уголком губ с той стороны, где лицо не болело, вложила свою руку в его, легонько сжав.
— Обязательно. Я тоже буду очень рада, — отозвалась та, хотя сердце обливалось кровью. — Вы зонт возьмите, погода правда портится, — сбито добавила она, и Антон улыбнулся, действительно взяв с полки чёрный зонт.
Закрывшись за отцом Кисы, Лика заперла дверь на замок и на цепочку — её трясло от одной мысли, что отец может пойти искать её, и эта квартира — первое место, которое он решит проверить. Здравый смысл убеждал, что ему было абсолютно плевать, и делать он не будет абсолютно ничего, даже если Лика вообще исчезнет и не будет появляться дома. Но иррациональный страх всё равно холодил кончики пальцев и затылок.
Зайдя на кухню и засунув уже подтаявшее масло в морозилку, Вишня остановила взгляд на булочках, о которых говорил Антон. Лика никогда не видела, чтобы на их кухне всё было настолько по-домашнему. Оттого отсутствие Кисы сейчас и большая вероятность, что оно сильно затянется, били по сознанию ещё сильнее. Сделав себе чай, одну из булочек Лика всё-таки заставила себя съесть, вспомнив про обещание — на нормальный обед это не походило, но и записывать видео-отчёт было не на что.
Перед глазами стояла кухня в её собственной квартире: вместе с отцом, его любовницей и всем, что произошло в коридоре. При каждом движении челюсти боль в скуле отдавалась даже в затылок. Вылив остаток чая и помыв кружку, Лика прошла в комнату Кисы — находиться здесь без него было так же неуютно, и каждая его вещь заставляла сердце болезненно сжиматься. Толстовка на спинке компьютерного стула, гитара в углу, снова нарисованные на вырванных листах аккорды и всё та же книга на подоконнике, которую Лика заметила в тот день, когда приходила поздравить Ларису с днём рождения.
Подойдя ближе, Лика подняла старый потёртый томик, лежащий обложкой вниз — сердце пропустило удар, когда она прочла «Евгений Онегин». В голове сразу всплыло, как Ваня говорил, что у деда в деревне коллекция советских книг — и эту он явно взял оттуда. Взял её любимый роман — и, видимо, прочёл. Потому что в конце произведения — книга была сборником Пушкина — лежала закладка из вырезанной с пачки сигарет картонка. Красные Malboro и надпись «курение убивает».
Сейчас убивала только неизвестность и страх больше его не обнять, не взять за руку и не почувствовать его парфюм, впившийся во все его вещи вместе с сигаретным дымом. Страх остаться одной в творящемся вокруг пиздеце. Точно не курение. Вытащив из своего рюкзака зажигалку и потёртую пачку, Лика открыла окно и сделала первую затяжку.
По земле застучали первые капли, быстро превратившиеся в холодные струи.