Малолетка||Кощей

Дым сигареты струился в воздухе, медленно растворяясь. Костя лениво протянул Ане сигарету, не прерывая её сосредоточенного изучения карты. Она, не отрывая взгляда от разметки территорий, автоматически притянула сигарету к губам, сделала глубокую затяжку и выпустила дым в сторону, даже не удостоив её взглядом. Карандаш в её руке продолжал уверенно чертить границы, расставляя метки — здесь их, там чужие. 

—Здорово, пацаны! — раздался из зала знакомый голос, и следом радостный возглас: 
—О, Адидас, брат! 

Аня и Костя синхронно подняли головы, обменялись быстрым взглядом. Он вышел первым, по пути глотнув из бутылки «Столичной». Толпа перед ним расступилась без слов — по давней привычке. 

—С возвращением, — хрипло бросил Костя.

Подойдя к Вове, он крепко сжал его руку, затем резко притянул к себе, обхватив за шею, и дружески хлопнул по спине. Аня, появившаяся следом, стояла чуть в стороне, едва заметно ухмыляясь. 

—О, Володька, сынок, а я ж думала, ты ещё в Афгане по чуркам шмаляешь, — игриво бросила она, протягивая руку. 

—Нифига себе, ты поздоровел! На казённых харчах то, рожа автоматная!— перебил её Костя, оценивающе оглядывая Вову с ног до головы. 

Тот усмехнулся: 
—Да, есть такое. 

—Ну что, какие планы? Чем дальше по жизни собираешься заниматься? — спросил Костя, делая очередной глоток. 

Вова пожал плечами: 
—Да поглядим. А я смотрю, пацаны все болтают — мол, Кощей вышел. Я-то думал, тебя на десятку посадили. 

Костя махнул рукой: 
—Ты че, Адидас? Какая десятка? Я б там с ума сошёл. И так пять лет без Аньки еле выдержал. 

Вова молча скользнул взглядом по Ане, задержался на обручальном кольце на её пальце, потом снова перевёл глаза на Костю. Тот за эти годы прибавил в плечах, лицо стало грубее, резче, но когда улыбался — морщинки у глаз выдавали всё ту же старую, знакомую удаль. 

Аня стояла рядом с ним, улыбалась, но где-то глубоко у Володи  внутри что-то кололо — болью ревности.

Вернувшегося из армии Вову встречали по-свойски — шумно, с размахом. Бутылки, тосты, смех, воспоминания. Но чем дальше заходил вечер, тем больше хмель развязывал языки, а у Кости— руки. 

Он встал, глаза блестели азартно, кулаки уже сжимались — назревала драка. Но прежде чем он успел сделать шаг, раздался резкий, как выстрел, голос Ани: 

—А ну сел на место! Никаких мордобоев мне тут!

И — о чудо — буйный Кощей мгновенно осел на стул, будто по мановению волшебной палочки. Остальные тоже замерли, как провинившиеся школьники. 

Но Вове было не до смеха. Особенно когда Костя, уже успокоившись, то и дело касался Ани — то рука небрежно ложилась на её бедро, то пальцы скользили по талии, будто отмечая:
моё. 

Аня не отстранялась. И это резало Вову острее, чем любое лезвие.

Кощей развалился в кресле, жестикулируя широкими, размашистыми движениями. В глазах горел тот самый азарт, что бывает только в двух случаях — когда вспоминаешь молодость или когда рассказываешь историю, в которой сам выглядишь героем. 

—Ну вот, беру я этого пидора, — голос его гремел, заполняя комнату, — и как дам лбом об стенку — бац! Всё! За юбками бегать стал,одноклассницам лифчики растегивать! 

Молодые пацаны, развалясь на диванах и табуретках, затаив дыхание слушали. В их глазах читалось то самое обожание, с которым всегда слушают байки старших. 

Аня сидела чуть в стороне, курила, изредка покручивая в пальцах кольцо с крупным камнем. Усмешка то появлялась на её губах, то исчезала — будто она одновременно и осуждала эти воспоминания, и не могла не признать: да, было время. 

—А помнишь, Кощей, как ты Славку с того района "перевоспитывал"? — кто-то подкинул новую тему. 

Костя хрипло рассмеялся, потянулся за рюмкой: 

—О, это вообще классика! Три дня парень после нашей "беседы" заикался! 

Аня покачала головой, выпустила дым колечком в потолок. 

—Герои, блин, — пробормотала она себе под нос, но так, чтобы все услышали. 

Кощей только шире ухмыльнулся, поймал её взгляд — и в этом взгляде было столько дерзости, столько того самого, старого задора, что Аня не выдержала и наконец рассмеялась. 

—Ладно, — махнула она рукой, — продолжай  спектакль, режиссёр. 

А пацаны уже ждали новых историй. Ведь каждая такая байка — как урок. Как закон. Как неписаное правило их мира.

Вова сидел, отгородившись от шумного веселья плотной завесой молчания. Внутри клокотало что-то горячее и колючее — он ловил себя на том, как сжимает кулаки, глядя, как Аня смеётся рядом с Кощеем. Как её пальцы небрежно поправляют прядь волос, упавшую на лоб, как она прикусывает губу, слушая его бессвязные байки. 

Ему так хотелось оказаться на месте Кощея, что аж душу выворачивало. Хотелось до остервенения, до боли, до состояния, когда готов продать душу, лишь бы её смех был обращён к нему, лишь бы её губы шептали его фамилию, а не чужую. 

Когда Костя, разгорячённый алкоголем и вниманием, начал нести очередную невнятную историю, Аня вдруг подсела к Вове, достала сигарету, закурила. Дым заклубился между ними, создавая мимолётную завесу. 

— Ты чего такой хмурый, Володька? — спросила она, прищурившись. — С армии вернулся, радоваться должен. 

Он хмыкнул, но лицо оставалось каменным, будто высеченным из гранита. 

— А я и радуюсь. 

Аня изучающе скользнула взглядом по его профилю — резкому, угловатому, ставшему ещё грубее за эти два года. 

— Че к бабам не идёшь? — спросила она с лёгкой насмешкой. — За тобой же девки табунами бегали. 

Он повернулся, встретил её взгляд — и в этот момент ему до боли захотелось выложить всё: "Да вот бы ты любя ждала". Но вместо этого лишь резко выдохнул: 

— Не хочется. 

И тут же отвернулся, чтобы она не увидела, как дрогнул его взгляд. Чтобы не прочитала в его глазах то, что он тщательно скрывал все эти годы. 

Аня задержалась на секунду, словно хотела что-то сказать, но потом лишь потушила сигарету и встала. 

— Ладно, герой, — бросила она через плечо. — Не кисни. 

А Вова так и остался сидеть, сжимая в руке недопитый стакан, чувствуя, как внутри всё горит.