28 глава.Помру ведь без тебя...
Декабрь 1988.
— Цветы... Дайте самые красивые.
Голос Кости дрогнул непривычной ноткой, когда он стоял перед прилавком цветочного киоска. Продавщица — женщина лет пятидесяти с добрыми морщинками у глаз — понимающе улыбнулась:
— Вы кому берёте, молодой человек?
— Жене. — Он произнёс это слово так, будто оно обжигало губы.
Женщина кивнула и начала раскладывать перед ним варианты: пышные хризантемы, гордые лилии, нежные тюльпаны. Но его выбор остановился на алых розах — таких же, какими он когда-то стоял под её окнами, моля о прощении.
Дома дверь открылась с тихим скрипом. Он быстро скинул плащ, прошёл в зал. Аня сидела на диване, уткнувшись в книгу, даже не подняв глаз. Кощей подошёл, молча положил букет ей на колени, затем глубоко вздохнул — и опустился перед ней на колени, как когда-то давно, в самом начале.
— Простишь, родная? — Его голос был тихим, почти детским. — Помру ведь без тебя...
Губы коснулись её пальцев, сжимающих книгу.
— Анечка, ты ж меня пойми... Не мог по-другому. Но я брошу. Обещаю тебе, Анечка...
Она наконец оторвалась от страниц. Сердце дрогнуло — перед ней снова был тот самый Костя, которого она полюбила когда-то: с глазами, полными раскаяния, с дрожью в голосе. Её пальцы невольно потянулись к его волосам, запутавшимся за день, и начали мягко расчёсывать их, как когда-то...
Букет роз лежал между ними, как молчаливый свидетель их любви — колючей, но прекрасной.
Аня сглотнула ком в горле — не могла не простить. Любила слишком сильно, слишком давно. Её губы медленно коснулись его — не с привычной грубоватой небрежностью, а с нежностью, которой почти не оставалось в их жизни. В этом поцелуе была вся её усталость, вся боль... и надежда.
Костя ответил, его шершавые пальцы осторожно поглаживали её колени, будто боялись сделать лишнее движение.
— По-другому всё будет, — прошептал он, касаясь её губ своими. — Я тебе обещаю.
В его голосе не было прежней бравады — только хрупкая решимость человека, стоящего на краю и понимающего, что назад дороги нет.
Аня закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Она верила. Должна была верить. Потому что альтернативы не было — ни для него, ни для них.
А за окном, обрамляя этот момент, медленно кружились снежинки — чистые, нетронутые, как обещание нового начала.
***
Январь 1989 года
— На погоны!
Громкий смех Кощея раскатился по комнате, когда он с театральным жестом швырнул карты на плечи Ани. Она вздрогнула, резко стряхнула их, сверкнув глазами:
— Да иди ты! Играй с теми, кто твои фокусы не видит!
— Ну и что? — Он прищурился, обнажая знакомую хищную ухмылку. — Когда, Анечка, получу свой выигрыш?
В её глазах вспыхнул огонь, но голос стал тише, глубже:
— Не здесь же...
— Ой, да ладно, — Кощей придвинулся ближе, его шёпот стал густым, как сироп. Ладонь скользнула по её бедру, губы коснулись шеи. — Чего стесняешься?
Аня дёрнулась, отталкивая его:
— Ты вообще в себе? Пацаны в соседней комнате!
Но его поцелуи, как всегда, растворяли протесты. Пальцы впивались в её тело, дыхание обжигало кожу — будто ей и правда не было спасения.
И на мгновение она ответила — губы встретились, её пальцы вплелись в его волосы, тело прижалось...
Звонкий шлепок раздался по её бедру.
— Ты совсем охренел?! — Аня отпрянула, шлёпнув его по плечу. — Дома разберёмся!
Кощей фыркнул, но за дверью уже слышался приглушённый хохот. В этом смехе читалось не только веселье, но и лёгкая зависть — ведь у Кощея была Анька. Та самая, что пять лет ждала его, отбиваясь от ухажёров, сохраняя верность человеку за решёткой.
Их понимание друг друга было пугающим. Они ловили мысли с полуслова, синхронно хмурились при одних и тех же фразах, а их вечные перепалки больше напоминали странный любовный ритуал.
Кощей приставал, Аня отмахивалась — но в её глазах играли искры. Он незаметно проводил пальцами по её руке, она, куря с ним одну сигарету, клала подбородок на его плечо.
Их "драки" были чистым водевилем.
— Ну давай, Кость, ну давай! — дразнила она, толкая его.
Он вздыхал, но выходил на ринг. Она лупила по-настоящему, он же даже не замахивался в ответ. А когда уставал от её настырности — целовал в лоб, перекидывал через плечо и уносил под одобрительные ухмылки.
Пацаны украдкой наблюдали за этим спектаклем. А уж если те двое закрывались в комнате — к двери тут же прилипали любопытные уши.
И вот однажды они услышали нечто удивительное.
Пацаны, прильнув к деревянной поверхности, ждали откровенных стонов, привычной ругани, – всего того, что обычно наполняло пространство вокруг этих двоих. Но вместо этого доносилось лишь тихое мурлыканье, похожее на разговор мартовских котов – хрипловатые шёпоты, прерываемые смешками и ленивыми паузами.
Там, за дверью, они говорили так, как говорят только те, кто прожил вместе целую жизнь – не отпуская друг друга, перебирая пальцами волосы, время от времени прерываясь на поцелуи, больше похожие на прикосновения, чем на страсть.
Кощей действительно изменился после того, как завязал с иглой. Стал мягче, терпеливее, хоть и не избавился полностью от своей привычки к бутылке. Но Аня была счастлива уже тому, что больше не находила в его вещах шприцев, не видела, как его зрачки сужаются до булавочных головок.
И эта перемена отразилась на их отношениях. Он стал нежнее – не так хватал её, не так грубо прижимал к стене, не так резко целовал. Теперь его руки скользили по её коже с осторожностью, будто боялись повредить что-то хрупкое.
Аня, в свою очередь, отвечала ему тем же – её пальцы не царапали, а гладили, её губы не кусали, а лишь слегка покусывали.
И если раньше их любовь была как ураган – быстрая, яростная, разрушительная – то теперь она напоминала скорее тёплый летний дождь, неторопливый и убаюкивающий.
Пацаны, конечно, не понимали этого. Они ждали взрывов, а получали лишь тихий шёпот.
Но именно этот шёпот и был самым откровенным признанием.
Признанием в том, что они – любовь всей жизни.
А через полтора часа выходили, как ни в чём не бывало — снова хмурые, снова на ножах.
Как-то Руслан, прикуривая рядом с Костей, не выдержал:
— Ты её вообще трахаешь или как? Или почему она такая злая?
Кощей выпустил дым колечком, усмехнувшись:
— Да её хоть три раза в день — всё равно злая будет. Характер. Так что это не от недостатка... а от избытка.
И по его глазам было видно — он ни капли не жалеет.