Малолетка||Кощей

С выходом Кости жизнь Ани обрела давно забытую полноту. Теперь не она одна тащила на себе все дела — Кощей вновь взял бразды правления, а она лишь изредка сопровождала его, больше по привычке, чем по необходимости. Казалось, всё встало на свои места: он — снова во главе, она — его тень, его советчица, его покой. 

Но за этой идиллией скрывалась тёмная изнанка. 

Кощей всегда пил — Аня помнила это ещё с тех времён, когда они только познакомились. Но теперь к водке добавилось нечто куда более страшное. Сначала она лишь догадывалась: замечала странную бледность, резкие перепады настроения, неестественный блеск в глазах. Потом увидела следы на его руках — тонкие, едва заметные, но для неё, знавшей каждую его венку, они были как кровавые надрезы на картине. 

Он пытался скрывать. Первое время. 

Но вскоре даже это притворство исчезло. Теперь он не стеснялся при ней готовить дозу, не отворачивался, когда игла входила в кожу. Аня молча смотрела, и сердце её сжималось так, будто кто-то снова и снова вонзал в него нож. 

Она пыталась говорить. Сначала мягко, потом жёстче, потом с отчаянием. Но Кощей будто не слышал. Вернее, слышал, но отвечал ей пустым взглядом, словно где-то внутри него уже не осталось того человека, которого она ждала все эти годы. 

Что-то сломалось в нём за решёткой. Сначала она не замечала — радость возвращения затмевала всё. Но теперь трещина стала слишком явной, слишком глубокой. 

И самое страшное было то, что она не знала, как её залатать.

Тишина квартиры нарушалась только потрескиванием сигареты в пальцах Кости. Он сидел, уставившись в стену, будто за  обоями скрывались ответы на все вопросы. Аня присела рядом, её пальцы осторожно скользнули по его плечу — тёплые, дрожащие. 

— Кость... Костенька... — её голос сорвался в шёпот, словно боялся разбудить что-то страшное. — Да не надо тебе это. Не надо... Зачем губишь себя? 

Он медленно повернул голову. Его глаза — те самые, в которых она когда-то тонула, — теперь казались чужими, затянутыми дымкой. 

— Всё под контролем, Ань. Правда. 

— Какой контроль? — её голос дрогнул. — Умрёшь раньше, чем богом отмеряно. И я... я опять буду одна? 

Кощей сглотнул. Где-то глубоко внутри шевельнулось что-то — может, стыд, может, страх. Но привычка уже вцепилась в него когтями. 

— Не могу я по-другому, Анечка... — прошептал он, резко затягиваясь, будто дым мог скрыть его боль. 

Её слёзы — тихие, обжигающие — катились по щекам. Он ненавидел, когда она плакала. Особенно из-за него. Грубая ладонь потянулась к ней, прижала к себе, и он почувствовал, как мелко дрожит её тело. 

— На зоне... — начал он и замолчал, потому что слова вдруг показались ненужными. Что она поймёт? Как объяснит ей этот вакуум, эту пустоту, которую он теперь везде таскал за собой? 

Аня прижалась лбом к его виску, её дыхание смешалось с запахом табака. 

— Попробуй, — прошептала она. — Хоть ради меня... 

Но он уже снова смотрел в стену, где в рисунках обоев угадывались тюремные решётки. И Аня понимала — её слова до него не дошли. 

Они уже давно тонули в этой чёрной воде. И дна не было видно.

Он смотрел на неё — свою Анечку, свою ненаглядную, ту самую девчонку с пустыря, которая когда-то украла его сердце одним лишь дерзким взглядом. Любил ли он её? Больше жизни. Больше самого себя. Но теперь между ними встало нечто чёрное, липкое, не отпускающее.

И в этот ноябрьский вечер, когда ветер бился в оконные стёкла, Аня вдруг крикнула, разрывая тягостное молчание:

— Если не бросишь — уйду от тебя!

***

— Привет, бать! 

Костя переступил порог родительской квартиры, и навстречу ему вышел Юрий Николаевич — седой, крепкий, с руками, исчерченными прожилками. Рукопожатие было крепким, как в старые времена, но в глазах отца уже читался немой вопрос. 

— Привет. А чего без Анечки? 

Костя потупился, проводя ладонью по щетине. 

— На исповедь к тебе. К попу не пойду — боюсь, ментам здаст. 

Отец замер, изучая сына. Молча кивнул, направился на кухню, достал пачку сигарет. Дым заклубился в воздухе, тяжёлый и горький, как сама правда, которую Костя принёс с собой. 

— Я на иглу сел, бать. 

Юрий Николаевич резко поднял глаза, но не перебил. Продолжал курить, слушая, как сын выдавливает из себя признание: 

— Бухать часто стал. Ну, то, что людей убивал — ты догадываешься. То, что пацанов в петухи опускал... То, что людей насиловал. Да и дальше бы так жил. А Аня сказала, что бросит. А я ж помру без неё, бать... 

Отец медленно выдохнул дым, поставил стакан с чаем перед Кощей. Говорил спокойно, но каждое слово било точно в цель: 

— А тебе кто дороже? Жена, дом, тепло, уют... Любовь Анькина — полюбила она тебя, балбеса. Дети, может, пойдут. Или... удовольствие временное? 

Костя сжал кулаки, смотрел в стол, где трещина в лакированном дереве тянулась ровно по центру — как трещина в его жизни. 

— Анечка... — прошептал он, и в этом одном слове была вся его капитуляция. 

Юрий Николаевич кивнул, потушил сигарету. 

— Ну вот и ответ. 

На кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов. В этом молчании было больше понимания, чем в любых проповедях.