26 глава.Супруга дома ждёт
— Доброе утро, красавица, — его шёпот, тёплый и бархатистый, коснулся её уха, нарушая сладкий утренний сон.
Аня недовольно сморщилась, приоткрыла один глаз и мельком глянула на часы. Шесть утра.
— Спи. Че тебя дёргает с утра пораньше? — буркнула она, зарываясь лицом в подушку.
Но Костя не отступил. Только крепче прижал её к себе, устроившись подбородком на её плече. Она почувствовала, как его щетина колется в нежную кожу, и недовольно крякнула:
— Колючий. Побрейся, тогда совесть имей лезть.
Он рассмеялся, но не отпустил.
С самого утра его распирало — неудержимое, почти мальчишеское желание чувствовать, дышать, жить. Пять лет за решёткой, и вот теперь — свобода. Настоящая.
Если бы не Аня, может, и рванул бы по клубам, нашёл бы какую-нибудь девчонку на ночь, забылся бы в шуме и выпивке. Но она была здесь. Тёплая, сонная, своя.
И ему больше ничего не было нужно.
Да и, если честно, он уже не тот двадцатилетний пацан, что носился по улицам без оглядки. Двадцать семь — не шутки. Пора бы и умом обзавестись.
Костя аккуратно пригладил ладонью свежевыбритую щеку, размышляя о вечерних планах. Алкоголь из жизни вычеркивать он не собирался - сегодняшний повод того требовал. "Универсам", пацаны, стопки за освобождение... Аня вряд ли будет против - ну разве что напомнит о мере. Но мера сегодня явно будет щедрой.
- Ань, ну как там пацаны-то? Ждали? - спросил он, когда сонная Аня поставила перед ним дымящуюся тарелку.
Она нахмурилась, опускаясь на стул напротив, ловко прикуривая сигарету.
- Молодняк тебя в глаза не видел. А старики ждали.
Костя молча кивнул, с аппетитом уплетая завтрак. В его движениях читалась какая-то особая, почти детская радость от простых вещей - настоящей еды, настоящей посуды, свободы просто так выйти на улицу.
К обеду они уже шагали по району под руку. Костя жадно впитывал знакомые-незнакомые виды, как ребёнок, впервые попавший в парк аттракционов. Аня лишь тихо улыбалась, ловя на себе понимающие взгляды знакомых.
Когда они вошли в зал "Универсама", на мгновение воцарилась тишина, затем грянул дружный возглас приветствия.
- Здорово, пацаны! - громко крикнул Костя, и тут же оказался в объятиях Генки, Фишера и Руслана. Рукопожатия, похлопывания по спине, восклицания - всё смешалось в шумном водовороте.
Турбо, придержав Аню за локоть, тихо спросил:
- Это он у нас теперь вместо тебя будет?
Аня улыбнулась, наблюдая, как Костя легко вливается в давно знакомый, но позабытый ритм.
- Ага. Я, можно сказать, в почетную отставку ухожу.
В её глазах читалось спокойное удовлетворение - всё встало на свои места.
Молодые пацаны, впервые видевшие живую легенду, украдкой разглядывали Кощея с почтительным любопытством. Их взгляды скользили между стальным взором и его рукой, то сжимающей, то нежно поглаживающей бедро Ани. Этот простой жест ломал все их представления о Ане - никто не ожидал увидеть её такой... покладистой.
Генка уже пододвигал третью стопку, когда Костя потянулся за четвёртой. В этот момент тонкие пальцы Ани мягко, но решительно придержали его запястье.
— Ну ты чего, Анечка? — в его глазах играл уже тот самый, знакомый ей до боли хмельной блеск. — Повод-то какой. А ты вон, будто и не рада мужу то родному.
Она покачала головой, но стопку всё же поставила на стол:
— Да хватит тебе уже. Краёв не видишь.
Громкий чмок в щеку, смех за столом. Костя лукаво подмигнул собравшимся:
— Да выпей, Ань. За встречу.
— Я бросаю, — сквозь зубы бросила она, но в её глазах уже мелькала знакомая Косте упрямая искорка.
— Конечно, — он протянул стопку прямо к её губам, — и курить бросишь. Давай.
Зал замер. Аня закатила глаза, резко выдохнула — и одним движением опрокинула водку. Горечь разлилась по горлу, заставив сморщиться. Костя довольно ухмыльнулся и протянул свою сигаретку:
— Вот и прикури, родная.
В этот момент что-то щёлкнуло в атмосфере. Молодые пацаны переглянулись — перед ними была не легендарная Кощеева, а просто Аня, которая, морщась, затягивалась сигаретой мужа, пока тот обнимал её за плечи. И в этом простом жесте было больше подлинности, чем во всех их представлениях о "крутизне".
Молодые пацаны с немым восхищением наблюдали за живой легендой. В их глазах горело то самое юношеское желание — быть таким же: курить, не боясь родительского гнева, пить, не морщась, как Кощей, иметь рядом красивую девушку, деньги в кармане и непререкаемый авторитет. Но больше всего их поражало, как этот грозный мужчина обращался с Аней — грубовато, но с такой нежностью, что становилось ясно: перед ними не просто "крутая парочка", а что-то большее.
Он то и дело касался её — то невзначай погладит по плечу, рассказывая очередную байку, то обнимет за талию, то по-медвежьи чмокнет в висок. Аня в ответ лишь улыбалась, иногда что-то шептала ему на ухо, и в эти моменты даже самые отчаянные головорезы за столом чувствовали что-то тёплое и неуловимое.
Когда подвыпившие Фишер и Генка начали орать "Горько!", все замерли в ожидании. Кощей посмотрел на Аньку вопросительно. Та покачала головой, но он уже поднялся с дивана, подхватил её за талию и, наклонившись, поцеловал так, что у всей компании перехватило дыхание. Аня закатила глаза, но ответила на поцелуй — сквозь улыбку, под громкие аплодисменты и восхищённые взгляды молодняка.
Потом пошли истории — смешные, грустные, героические. И вот Марат, набравшись смелости, задал вопрос, который висел в воздухе весь вечер:
— А вы... после свадьбы... как Кощея посадили?..
Тишина. Аня задумчиво нахмурилась, Кощей внимательно смотрел на неё.
— Седьмого расписались, — наконец сказала она, перебирая в памяти даты, — а двадцатого менты нагрянули.
В зале воцарилась гробовая тишина.
— Тринадцать дней, — тихо добавила Аня, и в её голосе вдруг прозвучала вся боль этих лет.
Кощей тяжело вздохнул — уже без смеха, без бравады. Просто констатация. Тринадцать дней против пяти лет.
Молодые пацаны переглянулись. В этот момент они поняли, что настоящая крутость — не в стопках и не в деньгах. Она — в том, чтобы дождаться. В том, чтобы, несмотря ни на что, после всех этих лет всё так же нежно касаться её руки за столом.
И в том, как сейчас, после тяжёлого признания, Аня первая взяла его ладонь в свои и крепко сжала.
Стопки вновь наполнились, поднялись в тост за будущее - и вечер ожил новой волной. Кощей, разгорячённый алкоголем и свободой, с азартом живописал грандиозные планы, временами переходя на наставительные речи о понятиях. Рубашка полетела на спинку стула, обнажив историю, выбитую на коже - каждая татуировка как глава из жизни.
Аня с полуулыбкой наблюдала, как он тычет пальцем в очередной наколотый символ, поясняя молодым его значение. Пока дошло до плеча - там, с особой тщательностью выполнено, красовалось её лицо. Она цокнула языком, вспомнив, как впервые увидела это изображение и ворчала: "Ну зачем так-то?"
— Один блатной спрашивал, - голос Кощея стал особенно проникновенным, - "Бабу любишь?" Ну я ж и говорю - супруга дома ждёт. Вот и сказали: раз так - пусть на плече будет. Чтобы все видели.
В его словах не было пафоса - простая констатация факта. Но именно эта простота заставила даже самых бойких молодчиков задуматься. Они смотрели то на татуировку, то на живую Аню, то на Кощея - и впервые понимали, что настоящий авторитет измеряется не количеством слов, а вот такими вот решениями. Может и глупых но решениях.
Аня отхлебнула из стакана и вдруг поймала себя на мысли, что эти пять лет разлуки словно стёрлись - будто вчера только провожала его на стрелку, а сегодня он снова здесь, весь в татухах и планах, с той же горячностью доказывающий свою правоту.
И когда он, закончив очередную поучительную историю, машинально потянулся к её руке, Аня не отдернула ладонь, позволив своим пальцам сплестись с его пальцами - шершавыми, испачканными махоркой, но такими родными.
В "Универсаме" пахло перегаром, махоркой и чем-то вечным - тем, что не выветривается годами. Тем, ради чего стоит ждать. Тем, что молодняку ещё предстояло понять.