23 глава.Ты-то мужика с зоны ждёшь
Май 1985 года
Тихий вечер. Окно в камере приоткрыто – тёплый ветер доносит запах сирени, так нелепо контрастирующий с тюремной гарью.
Аня прижалась к Косте всем телом, словно пытаясь впитать его тепло впрок.
— Всё... не могу больше. Устала... — её голос прозвучал глухо, уткнувшись губами в его плечо.
Костя вздохнул, обнял её крепче. Рука, затекшая под её весом, не дрогнула – будто он боялся, что любое движение спугнёт эту хрупкую минуту.
— Немного ещё, — прошептал он, стиснув челюсть. — Потерпи ещё чуть-чуть. Три годочка – и в 88-м выйду. Тогда всё... всё будет нормально.
Последнее слово застряло в горл– потому что он прекрасно знал: ничего "нормального" в их жизни уже не будет.
Аня вздрогнула, прикрыла глаза. Предательская слеза – единственная за все эти годы – скатилась по щеке.
Он не стал говорить что заметил. Просто притянул её ещё ближе, целуя в макушку.
За окном запел соловей – нагло, бесстыже, будто издеваясь над их молчанием.
И они лежали так– два израненных зверя в клетке, притворяясь, что верят в обещанные три года.
Аня в молодости любила покапризничать – это было в её крови.
Отец, устало потирая виски, ворчал: "Ну вот, опять наша баловница за своё!" – когда она, перебирая вещи в поисках какой-то безделушки, заводила свою "ну где же оно, ну почему всё не так!"
Но потом пришёл Костя.
И как-то сама собой отпала эта привычка. Не потому что он затыкал её – нет, Костя вообще считал: "Пусть лучше баба ноет, чем мужик трясётся".
А потому что невозможно было ныть, когда шла рядом с ним.
Когда он ступал по улице – плечи расправлены, взгляд прямой, как будто весь мир уже лежал у его ног.
Как тут распускать нюни?
И пацанов она учила тому же:
— Вы чё, как бабы ноете? – бросала она, когда кто-то начинал хныкать.
И нытьё исчезало – будто по мановению волшебной палочки.
Потому что в её голосе звучало не презрение, а вызов.
Вызов – быть лучше.
Вызов – быть достойными.
И они поднимались, отряхивались, шли дальше.
Как научила Аня.
Как показал Костя.
Дым от сигареты Кости медленно стелился под потолком камеры, образуя призрачные кольца.
— Знаешь, сидит тут со мной один мужик, — начал он задумчиво, закинув свободную руку за голову. — На воле у него и жена, и дочь остались. А как только срок схватил — жена тут же дочь его матери подкинула. Мол, «не буду детей зеков плодить».
Он сделал паузу, выпуская струю дыма в потолок.
— Причём мужик-то не последний — и авторитет, и деньги водились.
Аня лежала, прижавшись к его плечу, слушая этот рассказ. В полумраке камеры её глаза блестели, как два осколка льда.
— Ты б так смогла? — неожиданно спросил Костя, поворачивая голову к ней.
Она приподняла брови, будто вопрос показался ей абсурдным.
— Да нет, конечно, — ответила она просто, без раздумий. — Тем более если дети... Не по-людски это — так поступать.
В её голосе не было осуждения к той женщине — лишь твёрдая уверенность в своём выборе.
Костя молча кивнул, притягивая её ближе.
Он и не сомневался.
***
Городская толчея внезапно расступилась перед знакомым голосом:
— Ань! Аня!
Она обернулась — и мир на мгновение стал ярче. Юля, не видевшаяся полтора года, стояла перед ней с упрёком во взгляде. Они обнялись, но подруга сразу отстранилась, держа её за плечи:
— Ты чего не звонишь, не пишешь? Совсем забыла?
Аня махнула рукой, улыбка её была тёплой, но усталой:
— Ой, Юль, дел — как грязи. То в «Универсаме» завал, то к Косте на свиданку рвусь, то ещё чёрт знает что... Ты как?
Юля пожала плечами, солнце играло в её карих глазах:
— Да нормально. Борька опять в отъезде — на этот раз в Тюмени шахту «осваивает». А ты слышала про Ленку Кузнецову? Залетела, представляешь?
— Да ну? — брови Ани взлетели к чёлке. — Она ж вроде не замужем...
— Вот именно! — Юля аж на цыпочки приподнялась, будто делилась государственной тайной. — От непонятно кого! Теперь комсомол её выпинывает — вообще кошмар!
Аня фыркнула, доставая сигарету:
— Меня тоже из комсомола выперли. И что? Живу же.
Подруга криво усмехнулась, поправляя воротник:
— Ты-то мужика с зоны ждёшь. Небо и земля.
Тишина повисла на секунду.
Аня медленно выдохнула дым, глядя куда-то поверх головы Юли:
— Ну а что, мне его, по-твоему, бросить надо? И к первому встречному пойти? Как ты Борю ждала — сначала из армии, потом с Сибири...
Юля застыла, потом резко закивала:
— Я хоть не с уголовником! И фамилию его не ношу!
Воздух между ними вдруг стал густым, как сироп.
— Зато он - Вор. С большой буквы. И фамилия его значит больше, чем твоего.
В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который всегда пугал Юлю. Огонь, говорящий, что за этой хрупкой девушкой стоят силы.
Юля задержала на подруге тяжёлый взгляд, в котором смешались осуждение, зависть и обида. Губы её дрогнули, будто она хотела сказать что-то ещё, но в итоге лишь бросила:
— Ну ладно... Пока.
— Пока, — отрезала Аня, и в этом одном слове прозвучала стальная окончательность.
Она резко развернулась, каблуки чётко отстукали по асфальту, а шёлковый шарф развелся за ней, как боевое знамя. Подойдя к новенькому "Мерседесу E-190", Аня одним движением открыла дверь и исчезла в салоне, даже не оглянувшись.
Машина урчащим рыком тронулась с места, оставляя за собой лёгкий дымок выхлопа.
Юля стояла неподвижно, сжимая сумку так, что пальцы побелели. В глазах её тлела злоба та самая, тихая и едкая, что годами копится между бывшими подругами, ставшими чужими.
Наконец она резко дёрнула плечом и зашагала к автобусной остановке, где её ждала обычная жизнь – без "Мерседесов", без власти, без этого рокового блеска в глазах, который теперь был только у Ани.
А чёрный автомобиль между тем растворялся в мартовском тумане, увозя с собой ту, кто выбрал другую дорогу – опасную, тёмную, но свою
Август 1985 года
—Ань! Там пацаны пришиться хотят!
Гена ввалился в комнату, перебивая тишину. Аня оторвалась от письма, подняла взгляд – в глазах уже плавала вторая стопка. Резким движением опрокинула её, встала.
— Какие пацаны?
— Да нормальные. Без косяков. Твоё одобрение надо.
Аня кивнула, вышла за ним во двор. После той истории с девчонкой новых брала только лично. Желающих – тьма, но подходили единицы.
Она перепригнула через бортик Толпа расступилась.
В центре – двое.
Лет по 14-15. Один – кудрявый, с хищным прищуром. Второй – лысый, с каменным лицом.
— А старший кто? – бодро начал кудрявый.
Аня медленно приподняла бровь, достала сигарету, прикурила.
— Я старшая.
Пацан обомлел.
— Ну, тебя как звать? – выдохнула дым Аня.
— Валера, – опомнился тот.
— А его? – кивнула на лысого.
— Вахид, – отрезал второй без лишних вопросов.
Аня повернулась к Вове. Тот пожал плечами:
— Косяков за ними нет. Ровные. На силу, конечно, ещё не проверяли, но...
— Ну, давайте, че томить-то? – перебила Аня. – Так, Валерку... – оглядела пацанов, взгляд зацепился за Вову.– Ты с ним. А Вахида – к Рустаму.
Расстановка сил изменилась мгновенно.
Аня прислонилась к борту, закурила вторую, следила– холодно, без эмоций.
Бой начался.
Вова дрался чётко – удары поставленные, защита крепкая. Но Валера не отставал – жилистый, злой, чем-то неуловимо напоминал Кощея.Та же скуластость, те же кудри, даже нос такой-же.
Вахид бил методично – без азарта, но без промаха.
И когда Валера вдруг повалил Вову на землю, Аня крикнула, шагнув вперёд:
— Всё, хорош!
Подошла, оценивающе окинула Валеру взглядом. Потом неожиданно протянула руку.
Тот пожал – крепко, без дрожи.
— Ладно, принят. Правила тебе пацаны объяснят.
Тот же ритуал – с Вахидом.
Аня развернулась, пошла назад – дописывать письмо Косте.
Дело сделано.
Валера отошел в сторону, затяну, и прищурился в сторону удаляющейся Ани.
— Эй, Адидас …— толкнул он локтем Вову, — Это чё за девка вообще?
Вова медленно выдохнул дым, глядя в ту же сторону. В его глазах мелькнуло что-то между уважением и горечью.
— Она ж тебе сказала — старшая.
— Да ладно, — фыркнул Валера, — Баба же.
Володя усмехнулся— невесело, с каким-то внутренним знанием.
— До неё Кощей рулил. Его посадили. А она — жена его. Вот теперь всё на ней.
Пауза.
Валера замер.
— Бля…— только и выдавил он.
А Вова уже шёл прочь,оставляя новичка с этим открытием.
Потому что правда была проста:
Аня — не просто "баба".
Аня уже считай легенда.
И теперь Валере предстояло это понять.
А где-то там, в зоне, Кощей, наверное, чувствовал – его Анька снова на коне.
И ухмылялся в усы.