Малолетка||Кощей

Аня стояла во главе стола, пальцы её впились в дерево так, что побелели костяшки.

Тишина в "Универсаме" была густой, как смог – даже пацаны, обычно орущие на каждом углу, сейчас сидели, упорно изучая трещины в полу.

— Ну что, пацаны?— её голос прозвучал негромко, но каждый слог резал, как лезвие. — Объясните мне, как это понимать? Я уезжаю на неделю – культурно отдохнуть, развеяться. И что? За эти семь дней вы умудрились так накосячить, что мне теперь полгода разгребать? 

Она медленно обвела взглядом комнату, и каждый, кого касался её взгляд, съёживался.

— Мне звонят не мои пацаны. Не те, кого я кормлю, грею и крышу даю. Нет. Хадишевские трубку берут – вежливо так, с улыбочкой: "Аня, у тебя там, кажется, бардак". — Её губы искривились в холодной усмешке. — А знаете, что самое смешное? С Валиком из Хади-Такаташа я всё уладила.Кент Кощеев Валик.Он мне звонит. А вы – нет.

Тишина. 

Гробовая.

Потом раздался удар кулаком по столу – так, что задрожали стаканы. 

— Глаза поднять!— её голос взорвался, как граната. — Я сказала – в глаза смотреть, когда я с вами разговариваю!

И они послушались.

Потому что знали – это не просто гнев.

Это разочарование. 

А с разочарованием Ани шутить не смел никто.

— Теперь будем разбираться, — она села в кресло, медленно закуривая. — Кто первый начнёт оправдываться?

И в воздухе повисло то самое напряжение, которое предшествует буре.

Аня медленно прошла, её каблуки отстукивали по бетону чёткие, как приговор. Пацаны – в основном молодняк от пятнадцати и старше – стояли, уперев взгляды в пол. Младших она уже по домам отправила: "Не детских ушей дело"

Остановилась посередине, повернулась – и всё её тело напряглось, как пружина перед ударом. 

— Вы зачем девчонку изнасиловали?

Вопрос повис в воздухе, резанув тишину, как нож. 

Никто не ответил. Только головы опустились ещё ниже, плечи сгорбились – будто под невидимым грузом. 

Аня перевела взгляд на Гену и Фишера, стоящих у стены. Они тоже не смотрели ей в глаза, хотя и были чисты – просто стыд за своих жёг их изнутри. 

— Вы чем смотрели, а? — голос её стал тише, но от этого ещё страшнее. 

Гена вздохнул, провёл рукой по лицу. 

— Ань, мы сука даже не знали. Только когда ты приехала – тогда и услышали про девчонку.

Она замерла, впитывая эти слова. Потом резко повернулась к молчащей толпе – и в её глазах вспыхнуло что-то ледяное. 

— Значит, так. Кто участвовал – шаг вперёд. Сейчас. 

Никто не двинулся. 

Тогда Аня улыбнулась – и от этой улыбки по спине пробежал мороз.

— Хорошо. Раз так – отвечать будете все. 

И в этот момент они поняли:

Прощения не будет.

Аня медленно шла вдоль шеренги опущенных голов, её тень скользила по стенам, как предвестник расплаты.

Остановившись перед одним из парней, она наклонилась так близко, что губы почти коснулись его уха. Голос её был тихим, но каждое слово падало, как капля ледяной воды за воротник: 

— Ты знаешь, что делают на зоне с такими, как ты?

Пацан вздрогнул, будто его ударили током. Остальные замерли, лишь нервно перекатывая плечами – точно стая, почуявшая волка.

Аня выпрямилась, провела ладонью по подбородку, изучая их реакцию. Потом усмехнулась– коротко, без тепла. 

— Как же так вышло? Девок насиловать – герои, а когда за свои поступки отвечать – сразу "моя хата с краю"?

Тишина. 

Она разрядила её резко, словно выстрелом: 

— Ладно, раз вы не в курсах– объясню. На зоне таких, как вы, берут в оборот. Тоже  заставляют гнуть спину – только потом вся камера по очереди проходит.Поняли, да? 

В воздухе повисло немое оцепенение.Кто-то сглотнул, кто-то непроизвольно прикрыл глаза. 

Аня отступила на шаг, скрестила руки на груди. 

— Так что выбирайте.Либо сейчас признаётесь – и разберёмся по-своему. Либо ждёте, пока вас в систему отправят – и там вам объяснят по-тюремному.

Она дала им паузу.

Всего три секунды.

Но даже этого хватило, чтобы самые младшие начали мелко дрожать.

— Ну что? Кто-то хочет поговорить по людски?

Аня медленно обвела взглядом притихшую шеренгу, её глаза – два лезвия из синего льда. 

Первый пацан сделал шаг вперед. Она усмехнулась – не добротой, а тем холодным одобрением, каким встречают предателя, решившего сознаться. Подошла, забросила руку ему на плечо – жест почти отеческий, если бы не мертвенная хватка пальцев. 

— Ну вот! – её голос звонко ударил по стенам. – Гляньте-ка, осмелел! Ну давай, Денис, чего замолчал? Мы все с нетерпением ждём твоих объяснений. 

Пацан вздохнул, его голос дрогнул, словно тонкий лед под ногами: 

— Да не знали мы, Ань... правда... Думали, девчонка сама согласится, а она... ну, мы и... 

Цоканье языком раздалось, как щелчок затвора. Аня отошла, достала сигарету, прикурила – медленно, нарочито, давая им прочувствовать каждый звук: шуршание бумаги, щелчок зажигалки, первый ядовитый выдох дыма. 

— Значит так.– Голос её стал тише, но от этого только страшнее. – Больше нет "Универсамовских страшных"! Есть говно!Которое решило, что может брать силой то, что не дают добром. 

Она стукнула кулаком по столу, и все вздрогнули. 

— Вы – позор. Вы – сброд, который даже крысам в подвале не уважения достоин. Я вас отшиваю. С сегодняшнего дня никто – слышите, никто – не будет вас в грош ставить. Ни мои люди, ни другие,никто.

Пауза. 

Последний шанс.

— Если хотите выжить – идите. Пока я не передумала.

И повернулась спиной – окончательный приговор.

Больше им от неё ничего не нужно было слышать.

Аня не стала опускаться до рукоприкладства – пусть грязь остаётся под ногами.

Гена с Фишером уже вышли во двор – разбираться с теми, кто посмел запятнать их общее дело. А она... она достала бутылку водки , налила в стакан до краёв, опрокинула залпом– будто смывая с себя сегодняшнюю мерзость. 

Потом достала лист бумаги, ручку – и начала писать быстро, размашисто, с той самой яростью, что клокотала в груди: 

"Бонжур,Константин.

Сегодня был полный пиздец.Наши же пацаны – те, за кого я горой стояла– изнасиловали девчонку. Я их вычеркнула. Такие в "Универсаме" больше не числятся.

Короче, хоть стой, хоть падай – я больше не могу. Если так пойдёт и дальше – я к тебе. Да хоть на нары.  Пусть тут без меня горят синим пламенем. 

Устала, Костя.Ой, как устала..." 

Она швырнула ручку на стол, закурила, глядя, как буквы на бумаге расплываются– то ли от дыма, то ли от предательской влаги в глазах. 

Письмо не было жалобой. Хоть Аня это дело любила.

Это был крик.

Последний сигнал перед тем, как сдаться.

И она знала – он поймёт.

Как всегда.

***

Костя перечитал письмо в третий раз, и каждый раз буквы впивались в сознание, как ржавые гвозди.

"Не место бабе в таких делах..."

Эта мысль жгла изнутри. Он сжимал бумагу так, что она хрустела, представляя, как Аня пишет эти строки – сгорбившись над столом, с сигаретой в зубах, с этой своей проклятой стойкостью, которая ломала его сильнее любых слез. 

Сотый раз прокручивал в голове: 

"Надо было оставить её в стороне. Держать подальше от грязи, от пацанов, от этого дерьма..."

Но кроме неё – никому нельзя.

Ни Гене с его тупой преданностью, ни Фишеру с крысиной хитростью. Только она.Только её острый ум и железная хватка. 

И это бесило больше всего.

Он швырнул письмо на тумбу, прошёлся по камере, сжав кулаки. 

— Терпи, родная... — прохрипел в пустоту. — Скоро выберусь – тогда уж точно все решу за тебя и за себя. 

Но знал – это ложь.