Сделка

Чонгук

Он ее бьет.

Этот сукин сын ее бьет.

Полчаса в обществе Синди для меня достаточно, чтобы прийти к этому выводу, чтобы узнать все признаки. Я вижу это по тому, как она вздрагивает, когда отец дотрагивается до нее. Вздрагивает слегка, практически не заметно для остальных, но точно так же вздрагивала моя мама, когда он приближался к ней. Как будто она ожидала от него удара кулаком, или ладонью, или его чертовой ногой.

Однако это не единственное свидетельство. Еще одно - кружевная штуковина с длинными рукавами поверх красного платья. Я перетрахал достаточно своих однокурсниц, чтобы уяснить: белые «шпильки» к черному жакету не надевают. Еще есть искры страха в ее глазах, они появляются каждый раз, когда отец, сидящий в кресле, просто шевельнется. Печально опустившиеся плечи, когда отец выговаривает ей, что соус слишком жидкий. Множество комплиментов, которыми она явно пытается порадовать его. Нет, умилостивить, чтобы успокоить его.

Мы ужинаем, галстук душит меня, и я сомневаюсь, что смогу и дальше контролировать свою ярость. Вряд ли я дотяну до десерта, не вспылив и не потребовав у старика ответа, кто дал ему право так поступать с еще одной женщиной.

Синди и Лалиса о чем-то болтают. Я даже не догадываюсь о чем. Я так крепко сжимаю вилку, что мне странно, почему она не сломалась пополам.

Чуть раньше, когда Лалиса и Синди были на кухне, отец пытался завести со мной разговор о хоккее. Я пытался отвечать. Я точно формулировал правильные предложения, с подлежащим и сказуемым и прочей чепухой. Но едва мы с Лалисой переступили порог этого богом забытого дома, я мысленно унесся прочь. Каждое помещение хранит воспоминания, от которых у меня в горле появляется комок.

Кухня, где он впервые сломал мне нос.

Второй этаж, где он в основном избивал меня, обычно в моей спальне. Правда, сегодня я не решаюсь туда зайти, потому что боюсь быть раздавленным этими стенами.

Гостиная, где он шарахнул меня об стену после того, как моя команда, игравшая в лиге для восьмиклассников, не попала в плей-офф. Я заметил, что он прикрыл картиной дыру в гипсокартоне.

- Вот так, - слышу я голос Лалисы. - Теперь я пою соло, что, по идее, надо было бы сделать с самого начала.

Синди сочувственно цокает языком.

- Судя по рассказу, этот парень законченная эгоистическая задница.

- Синтия, - резко произносит мой отец. - Следи за языком.

Вот опять - она вздрагивает. Дальше должно бы последовать тихое «прости», но, к моему удивлению, она не извиняется.

- Фил, ты не согласен? Представь, что ты продолжал бы играть за «Рейнджеров», и ваш вратарь оставил бы вас в неполном составе перед серией игр на Кубок Стэнли.

У отца на скулах играют желваки.

- Эти две ситуации нельзя сравнивать.

Синди быстро сдает назад.

- Да, думаю, нельзя.

Я вилкой загребаю пюре и кладу его в рот.

Ледяной взгляд отца перемещается на Лалису.

- Как долго вы встречаетесь с моим сыном?

Краем глаза я замечаю, что она испытывает неловкость.

- Месяц.

Он кивает, как будто его радует ответ. Когда отец снова заговаривает, я понимаю, что конкретно его обрадовало.

- Значит, все не серьезно.

Лалиса хмурится.

Я тоже, потому что знаю, о чем он думает. Нет, на что надеется. На то, что вся эта история с Лалисой просто интрижка. Что все это кончится скорее раньше, чем позже, и я опять сосредоточусь исключительно на хоккее.

Но он ошибается. Черт, я тоже ошибался. Я предполагал, что наличие девушки уведет меня от моей цели и отвлечет от хоккея, однако этого не произошло. Мне нравится быть с Лалисой, но это ничуть не умаляет роли хоккея в моей жизни. Я продолжаю выкладываться на тренировках, я продолжаю вырубать своих соперников на льду. Последний месяц показал мне, что в жизни я могу уделять должное внимание и Лалисе, и хоккею.

- Чонгук рассказывал вам, что после окончания колледжа он планирует участвовать в отборе в высшую лигу?

Лалиса кивает в ответ.

- Когда начнутся отборочные игры, его расписание станет еще более плотным. Как я понимаю, и ваше тоже. - Отец вытягивает и поджимает губы. - Где вы себя видите после окончания? На Бродвее? В звукозаписывающей студии?

- Я еще не решила, - говорит Лалиса и тянется к стакану с водой.

Я замечаю, что ее тарелка пуста. Она все доела, но добавки не попросила. Я тоже не попросил, хотя не могу отрицать, что Синди готовит просто фантастически. Такой сочной индейки я давно не ел.

- Ну, войти в музыкальный бизнес очень трудно. Для этого нужно много и упорно работать. - Отец делает паузу. - Это требует огромной концентрации внимания.

- Я хорошо знаю это. - Лалиса плотно сжимает губы. Она знает еще миллион вещей, но сдерживает себя и ничего не говорит.

- Профессиональный спорт требует того же. - Многозначительно вещает отец. - Требуется тот же уровень внимания. Наличие отвлекающих факторов может обойтись очень дорого. - Он поворачивается ко мне. - Не так ли, сын?

Я накрываю руку Лалисы ладонью.

- Некоторые отвлекающие факторы стоят того.

Теперь у него раздуваются ноздри.

- Похоже, все сыты, - нарушает тишину Синди. - Как насчет десерта?

Я холодею при мысли, что придется еще хоть на секунду задержаться в этом доме.

- Между прочим, нам с Лалисой пора, - довольно грубо говорю я. - По прогнозу, сегодня к вечеру пойдет снег, и мы хотели бы добраться до дома до того, как занесет дороги.

Синди поворачивается к большому, от пола до потолка, окну на противоположном конце столовой. Снаружи нет ни намека на снег ни в воздухе, ни на земле.

Однако она, слава богу, не стала комментировать состояние погоды. Синди, кажется, даже рада, что этот неприятный вечер подходит к концу.

- Я помогу убрать со стола, - предлагает Лалиса.

Синди кивает.

- Спасибо, Лалиса, я ценю твою помощь.

- Чонгук. - Отец с грохотом отодвигает стул. - На пару слов.

Он выходит.

К черту его и к черту эти «пары слов». Ублюдок даже не поблагодарил свою женщину за приготовленную ею вкусную еду. Я сыт по горло этим уродом, но проглатываю свой гнев и выхожу вслед за ним из столовой.

- Что тебе надо? - спрашиваю я, когда мы заходим в его кабинет. - И не требуй, чтобы я остался на десерт, не утруждай себя. Я приехал на праздничный ужин, мы поели индейки, и теперь я уезжаю.

- Да мне плевать на десерт. Нам нужно поговорить об этой девчонке.

- Об этой девчонке? - хрипло смеюсь я. - Ты имеешь в виду Лалису? Она не какая-то там девчонка. Она моя девушка.

- Она помеха, - безапелляционно заявляет он.

Я закатываю глаза.

- С чего ты взял?

- Ты проиграл две из трех последних игр! - кричит отец.

- И это ее вина?

- Именно так, черт побери! Из-за нее ты отвлекся от хоккея.

- Я не единственный игрок в команде, - ровным голосом говорю я. - И я не единственный, кто совершал ошибки во время этих игр.

- В последней игре ты заработал удаление, которое дорого обошлось команде, - цедит он.

- Да, заработал. И что из того? Мы все еще номер один в нашей ассоциации. И все еще номер два по абсолютному счету.

- Номер два?! - Он уже орет во все горло, его руки сжимаются в крепкие кулаки, и отец делает шаг ко мне. - И тебе нравится быть номером два? Я воспитал тебя, ты, маленький засранец, чтобы ты был первым!

Когда-то этот испепеляющий взгляд и красные щеки заставляли вздрагивать и меня. Но это время прошло. В шестнадцать лет, когда я уже был выше и тяжелее отца, я понял, что мне больше нечего его бояться.

Никогда не забуду его взгляд, когда я впервые дал ему сдачи. Его кулак уже несся к моему лицу, и в какое-то мгновение на меня снизошло просветление, и я понял, что могу блокировать удар. Что мне больше не надо стоять столбом и принимать оскорбления. Что я могу дать ему отпор.

Я так и сделал. До сих пор помню, как приятно саднили костяшки после того, как врезал ему в челюсть. Хотя он и взревел от ярости, но все равно испытал шок, и в его глазах отражался страх, когда он пятился.

Вот тогда он в последний раз поднял на меня руку.

- Что ты собираешься сделать? - насмешливо спрашиваю я, кивая на его кулаки. - Ударить меня? Что, надоело третировать эту милую женщину?

Он каменеет.

- Думаешь, я не знаю, что ты превратил ее в боксерскую грушу? - цежу я сквозь стиснутые зубы.

- Закрой свой поганый рот, мальчишка.

Ярость во мне кипит и выплескивается наружу.

- Да пошел ты, - бросаю я. Я учащенно дышу, глядя в его расширившиеся глаза. - Как ты можешь поднимать на нее руку? Как ты можешь поднимать руку хоть на кого-то? Проклятье, да что с тобой такое?

Он надвигается на меня, но останавливается, когда между нами остается полметра. На секунду мне кажется, что сейчас отец и в самом деле ударит меня. Я даже хочу, чтобы ударил. Тогда я смогу ударить в ответ. Разбить кулаки о его лицо и показать ему, каково это, когда тебя бьет тот, кто, по идее, должен любить.

Я не двигаюсь с места, мои ноги будто приросли к полу, руки опущены. Как бы сильно мне ни хотелось врезать ему, я никогда не опущусь до его уровня. Я никогда не потеряю контроль над собой и не стану таким, как он.

- Тебе нужна помощь, - сдавленно говорю я. - Серьезно, старик. Тебе нужна помощь, черт побери, и я очень надеюсь, что тебе ее окажут до того, как ты искалечишь эту женщину.

Я выхожу из кабинета. У меня дико дрожат ноги, и мне странно, как они доносят меня до кухни, где Лалиса ополаскивает тарелки, а Синди загружает посудомойку. Когда я вхожу, обе женщины смотрят на меня, и обе бледнеют.

- Синди. - Я откашливаюсь, но комок в горле остается. - Сожалею, но я вынужден похитить Лалису, нам пора ехать.

После паузы Синди быстро кивает.

- Хорошо. С остальным я сама справлюсь.

Лалиса закрывает кран и медленно идет ко мне.

- Ты в порядке?

Я мотаю головой.

- Ты могла бы подождать меня в машине? Мне нужно поговорить с Синди.

Вместо того чтобы выйти, Лалиса подходит к Синди, секунду колеблется, и потом тепло обнимает ее.

- Огромное спасибо за ужин. С праздником.

- С праздником, - с вымученной улыбкой тихо говорит Синди.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака ключи от машины.

- Вот. Заведи, пусть прогреется, - говорю я Лалисе.

Она выходит без единого слова.

Набрав в грудь побольше воздуха, я подхожу почти вплотную к Синди. К моему ужасу, она опять вздрагивает, как вздрагивала весь вечер. Словно поговорка «каков отец, таков и сын» для нее непреложная истина. Словно я хочу...

- Я не причиню тебе вреда. - Мой голос растрескивается, как скорлупа у яйца. Мне противно от того, что я вынужден уверять ее в очевидном.

В ее глазах появляется паника.

- Что? Ах, дорогой, нет. Я даже не думала.

- Нет, думала, - тихо возражаю я. - Ничего страшного. Я не обижаюсь. Я знаю, каково это.
- Я сглатываю. - Послушай, у меня не так много времени, потому что мне нужно убраться отсюда прежде, чем я совершу нечто такое, о чем потом пожалею. Но я хочу, чтобы ты кое-что уяснила.

Она явно испытывает неловкость.

- Ты о чем?

- Я... - Я снова сглатываю и прямиком перехожу к сути, потому что ни ей, ни мне совсем не хочется, чтобы отец застал нас за этим разговором. - Он бил и меня, и маму, понимаешь? Он оскорблял нас физически и словесно, долгие годы.

Ее губы приоткрываются, но она не произносит ни слова.

Я с тяжелым сердцем заставляю себя продолжить:

- Он нехороший человек. Он опасен, жесток и он болен. Не надо мне рассказывать, что он вытворяет с тобой. Хотя, может, я и ошибаюсь, и отец ничего не вытворяет, но я все же думаю, что он творит всякие бесчинства, потому что вижу, как ты вьешься вокруг него. Я тоже так себя вел. Каждое мое действие, каждое мое слово, все шло от страха, потому что я дико боялся, что он снова изобьет меня до смерти.

Ее ошеломленный взгляд - достаточное для меня подтверждение.

- Как бы то ни было, - со вздохом говорю я, - я не собираюсь утаскивать тебя отсюда или звонить копам и сообщать о бытовом насилии. Это не мой дом, поэтому я не буду вмешиваться. Но мне нужно, чтобы ты кое-что усвоила. Первое: ты ни в чем не виновата. Не вини себя, потому что вся вина лежит на нем. Ты не сделала ничего, что могло бы вызвать его критику и словесные нападки. Не думай, будто ты не оправдала его ожиданий - его ожидания просто невозможно оправдать, черт побери. - Моя грудь так сильно сжимается, что болят ребра. - И второе: если тебе что-нибудь понадобится, что угодно, обязательно звони мне, ладно? Если понадобится поговорить, или ты решишь уехать от него и тебе понадобится помощь для переезда, позвони. Или если он что-нибудь сделает с тобой, и тебе понадобится помощь, позвони. Обещаешь?

Похоже, Синди потрясена. До глубины души. Она часто-часто моргает, как будто пытается сдержать слезы.

На кухне воцаряется тишина, как в доме с покойником. Синди просто смотрит на меня, часто моргает и теребит рукав своего жакета.

Проходит, кажется, вечность, прежде чем она неуверенно кивает и шепчет:

- Спасибо.

* * *

Я сажусь на водительское сиденье. Из воздуховодов дует горячим воздухом. Лалиса уже завела двигатель и пристегнулась, словно ей, как и мне, хочется поскорее убраться отсюда.

Я трогаюсь с места, выезжаю на подъездную аллею и давлю на педаль газа, - спешу увеличить расстояние между мной и этим домом. Если мне повезет и в один прекрасный день я буду играть за Бостон, я поселюсь как можно дальше от Бикон-Хилла.

- Это было немного жестко, - замечает Лалиса.

Я непроизвольно смеюсь.

- Немного?

Она вздыхает.

- Я старалась быть дипломатичной.

- Не заморачивайся. Это было кошмаром от начала и до конца. - Я так сильно сжимаю руль, что костяшки моих пальцев побелели. - Он бьет ее.

Наступает молчание, но когда Лалиса заговаривает, я понимаю, что мои слова не вызвали у нее удивления, только сожаление.

- Я так и думала. У нее на кухне задрались рукава, и мне показалось, что на запястьях у нее синяки.

Эта новость вызывает у меня новый приступ гнева. Черт возьми! В глубине души я надеялся, что ошибаюсь насчет Синди.

Мы в полном молчании приближаемся к федеральной трассе. Когда я берусь за рычаг переключения передач, Лалиса накрывает мою руку своей и нежно поглаживает. От этой ласки мне на душе становится чуть легче.

- Она испугалась меня, - говорю я.

На этот раз Лалиса искренне удивлена.

- Ты о чем?

- Когда мы с ней остались на кухне, я подошел к ней, и она вздрогнула. Представляешь, вздрогнула, как будто испугалась, что я ударю ее. - У меня сдавливает горло. - Я сразу все понял. Моя мама тоже шарахалась от отца. И я. Но черт побери, мне не верится, что она могла подумать, будто я ударю ее.

Тон Лалисы смягчает печаль.

- Дело не в тебе. Если твой отец оскорбляет Синди, она, скорее всего, боится любого, кто приближается к ней. Со мной после изнасилования было точно так же. Я нервничала, шарахалась от всех, всех подозревала. Прошло много времени, прежде чем я стала расслабляться в обществе чужих людей, и даже сейчас я на многое не решаюсь. Например, пить в общественных местах. Ну, если рядом нет тебя в качестве моего телохранителя.

Я понимаю, что она пытается развеселить меня, но ее уловка не срабатывает. Я все не могу прийти в себя от реакции Синди.

И вообще, у меня нет настроения продолжать этот диалог. Просто не могу. К счастью, Лалиса и не настаивает. Вот это мне в ней и нравится - то, что она не стремится нарушить молчание бессмысленной болтовней.

Она спрашивает, не буду ли я возражать против музыки, я киваю, и она, подсоединив к аудиосистеме свой айпод, включает плейлист, который вызывает у меня улыбку. Это тот самый классический рок, что я при знакомстве отправил ей на электронную почту. Однако я обращаю внимание на то, что она запустила плейлист не с первой песни. А на первом месте стоит любимая песня моей мамы, и я точно знаю: если бы я сейчас ее услышал, я бы разрыдался.

Все это говорит о том, что Лалиса Манобан просто клад. Даже удивительно, как тонко она настроена на меня - на мое настроение, на мою боль. Я впервые встречаю человека, который умеет так точно меня чувствовать.

Проходит час. Я знаю, что прошел час, потому что плейлист рассчитан на час, и когда он заканчивается, Лалиса запускает другой сборник, который тоже вызывает у меня улыбку, так как там только Rat Pack, Mo-town и Bruno Mars.

Я наконец-то успокаиваюсь. Правда, не до конца. Стоит мне расслабиться, как я вспоминаю испуганные глаза Синди, и мне снова сдавливает грудь. Я приказываю себе не зацикливаться на вопросе, который все это время крутится у меня в голове, но когда я сбрасываю скорость и съезжаю на второстепенную дорогу, ведущую к Гастингсу, вопрос все же вылезает наружу, и мне не удается отмахнуться от него.

- А что, если я тоже способен на такое?

Лалиса сразу убирает звук.

- Что?

- Что, если я тоже способен сделать кому-то больно? - хрипло повторяю я. - Что, если я точно такой же, как он?

Она отвечает с непоколебимой уверенностью:

- Ты не такой.

Однако ее убежденность меня не успокаивает.

- У меня его характер, я это точно знаю. Сегодня мне хотелось придушить его. - Я молчу, поджав губы. - Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не шарахнуть его об стену и не забить до смерти. Просто это того не стоило. Мараться об него не стоило.

Лалиса берет меня за руку.

- Вот поэтому ты и не такой, как он. У тебя хватает силы воли, а это значит, что у тебя не его характер. А вот он не может контролировать себя. Им управляет гнев, он подминает его под себя, заставляет мучить окружающих, тех, кто слабее него. - Она на мгновение сжимает мои пальцы. - Что бы ты сделал, если я бы вот сейчас вывела тебя из себя?

- В каком смысле? - не понимаю я.

- Давай представим, что мы не в машине, а в моей комнате, или у тебя дома, и я ну не знаю, говорю, что я переспала с другим. Нет, я говорю, что после нашего знакомства я переспала со всей хоккейной командой.

Эта мысль вызывает у меня очень неприятные ощущения.

- Что бы ты сделал? - не унимается Лалиса.

Я поворачиваюсь и устремляю на нее хмурый взгляд.

- Ушел и хлопнул бы дверью.

- И это все? У тебя не было бы искушения ударить меня?

- Естественно, нет, - отвечаю я, ужасаясь такой возможности.

- Вот именно. - Она нежно гладит мою руку. - Потому что ты не такой, как он. Как бы сильно ты ни злился на человека, ты не ударишь его.

- Неправда. Я участвовал в потасовках на льду, - признаюсь я. - А однажды в «Малоуне» хорошенько врезал одному парню, правда, врезал потому, что он плохо говорил о матери Логана, а я не мог не заступиться за друга.

Лалиса вздыхает.

- Я не говорю, что ты не способен на жестокость. Все способны. Я говорю, что ты не причинишь вреда тем, кого любишь. Во всяком случае, намеренно.

Я молю бога о том, чтобы она была права. Ведь если наследуешь ДНК от человека, который причиняет боль тем, кого любит, никто не знает, что из этого получится.

У меня начинают дрожать руки, и я понимаю, что Лалиса чувствует это, потому что сжимает мою руку.

- Остановись на обочине, - просит она.

Я хмурюсь. Мы едем по неосвещенной дороге, и, хотя других машин поблизости нет, мне не улыбается останавливаться неизвестно где.

- Зачем?

- Я хочу поцеловать тебя, а когда ты смотришь на дорогу, я это сделать не могу.

Ее слова вызывают у меня ликование. Никто прежде не просил меня остановиться, прежде чем поцеловать меня, и хотя я вымотан и зол, мысль о поцелуе Лалисы кажется мне божественной.

Без единого слова я съезжаю на обочину, ставлю рычаг переключения передач на парковочный тормоз и включаю «аварийку».

Лалиса придвигается ко мне и нежными пальчиками гладит меня по щеке, а потом целует, слегка прикасаясь губами, отстраняется и шепчет:

- Ты не такой, как он. И никогда не будешь. - Ее губы щекочут мой нос, прежде чем поцеловать его. - Ты хороший человек. - Она целует меня в щеку. - Ты честный, добрый, чувствительный. - Она прихватывает мою нижнюю губу. - Не пойми меня неправильно, но иногда ты бываешь полнейшим придурком, правда, твоя придурочность вполне терпима.

Я не могу удержаться от улыбки.

- Ты не такой, как он, - повторяет она, на этот раз тверже. - У вас общее только то, что вы оба одаренные хоккеисты. И все. Ты совсем не такой, как он.

Боже, как же я нуждался в этих словах. Они проникают мне в самое сердце, преодолевая все преграды, и боль в груди тут же исчезает. Я кладу руку Лалисе на затылок, притягиваю к себе и страстно целую. Мой язык врывается ей в рот, и у меня вырывается радостный стон, потому что у нее вкус клюквы и запах вишни, который я обожаю. Мне хочется целовать ее до утра, до конца моих дней, но я не забываю, где мы сейчас находимся.

Поэтому с неохотой прерываю поцелуй, и в этот момент ее рука тянется к моей ширинке.

- Что ты делаешь? - спрашиваю я и у меня вырывается стон, когда она через брюки поглаживает мой набухший член.

- А на что это похоже?

Я останавливаю ее руку.

- Не знаю, помнишь ты об этом или нет, но мы сидим в машине на обочине.

- Разве? А я думала, мы в самолете и летим в Палм-Спрингс.

Я смеюсь, но мой смех обрывается, когда Лалиса снова принимается ласкать меня. Она сжимает головку члена, и у меня напрягаются яйца, а по телу разливается тепло. Черт. Сейчас не время, но мне нужно выяснить, так же она возбуждена, как и я, поэтому, перестав сопротивляться и сдерживать себя, тянусь рукой к ее коленке. Я глажу ее нежную, как у ребенка, кожу, прежде чем залезть ей под юбку.

Я ласкаю ее через трусики и чувствую под пальцами влажную ткань. Лалиса вся мокрая. На самом деле мокрая.

Каким-то образом мне все же удается вытащить руку из-под ее платья.

- Нельзя.

- Почему? - Ее глаза лукаво блестят, и это совсем не удивляет меня, потому что я уже знаю, что, когда она ослабляет бдительность и доверяется кому-то, она превращается в самую настоящую авантюристку.

И главный кайф в том, что доверяется она именно мне.

- Кто-то может проехать мимо. - Я делаю многозначительную паузу. - В том числе и полицейский патруль.

- Тогда надо поторопиться.

Она в мгновение ока расстегивает «молнию» на моих брюках и засовывает руку мне в белье. Я потрясен.

- Перебирайся на заднее сиденье.

Она непонимающе смотрит на меня, а потом ее взгляд засветился от восторга.

- Серьезно?

- Черт, если нам от этого никуда не деться, то нужно все делать правильно, - со вздохом отвечаю я. - Как говорится, или пан, или пропал.

Она с таким проворством перебирается на заднее сиденье, что я не могу удержаться от смеха. Я достаю из перчаточного ящика презервативы и перебираюсь назад вслед за ней.

Когда она видит, что у меня в руке, у нее отвисает челюсть.

- Это презервативы? Ладно, я могла бы возмутиться по этому поводу, хотя, наверное, не стоило бы, потому что сейчас они кстати. Но если серьезно? Ты возишь презервативы в машине?

Я пожимаю плечами.

- Естественно. А что, если я в один прекрасный день увижу на обочине Кейт Аптон?

Лалиса фыркает.

- Ясно. Значит, вот каков твой тип? Грудастая, фигуристая блондинка?

Я ложусь на нее и опираюсь локтями на сиденье.

- Не-а, я предпочитаю грудастых брюнеток. - Я лицом утыкаюсь ей в шею и вдыхаю ее запах. - Причем конкретно одну. Которая, кстати, тоже фигуристая. - Я кладу одну руку ей на талию. - И у которой узенькие бедра. - Я подсовываю руку ей под попку. - И аппетитная попка. - Я просовываю руку ей между ног. - И самое тугое влагалище на свете.

Она трепещет.

- Ты говоришь страшные непристойности.

- Да, но ты все равно любишь меня.

Ее дыхание становится прерывистым.

- Да, люблю. - Ее карие глаза блестят. - Я люблю тебя.

От этих сладких слов мое сердце готово взорваться. Другие девчонки тоже произносили их, но сейчас все по-другому. Потому что их говорит Лалиса, а она особенная. И потому что я знаю: когда она говорит, что любит меня, она имеет в виду именно меня, Чонгука, а не хоккейную звезду Брайара, или мистера Популярность, или сына Фила Чона. Она любит именно меня.

Во мне поднимается такая буря эмоций, что становится трудно говорить.

- Я тоже люблю тебя. - Я впервые говорю женщине, что люблю ее, и сейчас я чувствую, что это правильные слова.

Лалиса улыбается. Она притягивает к себе мою голову и целует меня, и в следующее мгновение надобность в разговорах отпадает. Я задираю ей платье и спускаю с себя брюки. Я даже не снимаю с нее трусики, а просто сдвигаю их, надеваю презерватив и вхожу в ее лоно.

Она стонет от наслаждения. Я не шутил, когда говорил, что она тугая. Ее влагалище обхватывает меня, как тиски, и я уже готов кончить, но вынужден контролировать себя.

Я не раз трахал девчонок в своей машине.

Но ни с одной не занимался любовью.

- Ты такая красивая, - шепчу я, не в силах отвести от нее восторженного взгляда.

Я начинаю двигаться. Я стараюсь делать это медленно, чтобы растянуть удовольствие, но прекрасно осознаю, где мы находимся. Какой-нибудь добрый самаритянин - а еще хуже коп - заметит стоящий на обочине джип и решит, что нам нужна помощь, подойдет к машине, увидит мою голую задницу, увидит, как мои бедра ритмично поднимаются и опускаются, увидит руки Лалисы, вцепившиеся мне в спину.

Кроме того, в такой позе вообще трудно двигаться. Я вхожу в нее быстрыми, но неглубокими рывками, однако Лалисе, по всей видимости, это не портит удовольствие. Она издает сексуальнейшие звуки, постанывает, часто дышит, вскрикивает, и мне приходится сдерживать себя изо всех сил, чтобы не кончить. Я чувствую приближение оргазма, но хочу дождаться ее. Я хочу услышать, как она кричит, хочу ощутить, как мышцы ее влагалища сжимаются вокруг моего члена.

Я слегка приподнимаюсь и кладу большой палец на ее клитор.

- Давай, детка, - хрипло шепчу я ей, - иди ко мне. Дай мне почувствовать, как ты кончаешь.

Ее глаза плотно закрыты, бедра быстро двигаются в одном ритме со мной, и вот она кричит в оргазме. Я кончаю настолько мощно, что мое сознание раскалывается на миллион кусочков.

Когда волны наслаждения отступают, я обращаю внимание на песню, звучащую из динамиков.

Я вскидываю голову.

- Ты снова записала себе One Direction?

Ее губы приоткрываются в улыбке.

- Нет.

- Гм. Тогда почему играет «История моей жизни»? - спрашиваю я.

Она отвечает не сразу, причем с глубоким вздохом.

- Потому что мне нравится One Direction. Вот. Я говорила об этом.

- Тебе повезло, что я тебя люблю, - предупреждаю я ее. - Потому что в противном случае я этого бы не вынес.

Лалиса усмехается.

Она, наверное, права насчет задницы.

И она точно права насчет везения.