CoD| Call of Duty| Фанфики| Реакции

... El unico que puede matar a Alejandro es Alejandro - Единственный, кто может убить Алехандро, - это Алехандро...

Горькая усмешка вырвалась хрипотцой, отдавшейся эхом по голым, неприветливым стенам. Поговорка не обманула. Самоотверженность привела его сюда. В просторную комнату с застоялым смрадом чужого отчаяния, гнилого дерева и плесени.

Цепи держали крепко - запястья уже онемели, плечи ныли тупой, глубокой болью, какая бывает, когда долго находишься в неестественном положении. Он висел, едва касаясь босыми ступнями холодного пола, и раз в десять минут старался менять хват, перераспределяя вес. Что, впрочем, почти не спасало.

Мышцы то ли сводило, то ли уже нет - мозг фиксировал смутно. Но голова ещё соображала. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо - потому что он мог оценить обстановку. Плохо - потому что обстановка была не из лучших.

Камера тесная. Даже не камера - сарай. За спиной в шагах десяти или двенадцати дверь, а за ней клочок леса. Успел обернуться и увидеть, когда к нему нагрянули впервые.

Через прутья незастеклённого окна пробивалась тусклая полоса света. Снаружи далёкое пересвистывание. Отголоски переговоров. Только они и в остальном глушь. Кричи - никто не услышит, кроме этих четырёх стен, отпечатавших на себе грязный багрянец и полосы от ногтей, когда-то стёртых в труху. Варгас отвернулся, веки ненадолго прикрылись. Не из страха - из почтения. Молчаливая дань предшественникам, будь то гражданские или преступники, не важно - те же мучения Алехандро разделял с ними прямо сейчас.

Глаза открылись, сенсорная перегрузка давила, заставив снова видеть не изменившееся окружение. Вдох - и в печень будто вогнали что-то тупое и горячее. Отработали по нему славно. Очень радушный приём. Кто-то из длинного списка недругов видимо очень сильно соскучился. Кто конкретно пока ещё не объявили. Может быть на днях представятся. А может быть и нет.

Ещё один вдох. Мельче, осторожнее. Ноги снова попытались дотянуться до пола. Вдруг получиться? Вдруг в прошлый раз не удалось найти нужного выступа в фундаменте?... Отрицательно. Всё равно не хватало, как казалось несчастного сантиметра. Остальное бесполезный мусор.

Он уставился вверх, насколько позволяли затёкшие плечи. Звенья уходили к потолочной балке, где исчезали, затем возвращались и снова пропадали, но уже за спиной. Там они спускались к дощатому настилу, но вбит ли штырь или привинчена плата не понятно. Нужно действовать. Хребет, против воли, начал разворот. Корпус с задержкой пошёл влево, пока металл не заскрипел от натяжения. Пока шейные позвонки не хрустнули, а перед взором не поплыло. Сморгнул - картинка сложилась всего на миг, а затем уставшее тело сдало. Цепь, освободившись от напряжения, с глухим лязгом провернула его обратно. Из горла вырвалось шипение - запястья напомнили о себе колким разрядом. Но факт оставался фактом: разглядел.

Не то, чтобы увиденное многое дало. Только злость. Глухую и вместе с тем бессильную. Замок. Закрытый, увесистый. Пленители не прятали его. Даже дверь не запирали. Смысл им? Шансов сбежать у пленника мало.

Он отрезал всё лишнее. Не от отчаяния - чтобы подвести итог.

Кандалы. Проверены сразу. Болт стягивал железо без зазора. Даже если вывернуть пальцы из суставов и кровь пустить - без толку. Лишние страдания.

Караульные. Четверо минимум. Помнил их хорошо по первому пробуждению - двое били, ещё двое лениво курили, наблюдая за зрелищем. Других вроде бы не было. Но и четыре ствола здесь, в таких условиях были абсолютным превосходством над ним.

К расчётам прибилось другое. Человеческое. О дружбе. Об ответственности за свои поступки... Руди наверняка уже собрал народ. Vaqueros и «старички» и совсем молодые парни. Они ломануться в самое пекло, даже не зная есть ли кого спасать. Потому что все друг-другу семья. А в семье своих не бросают. И эта верность может погубить их...

И Габи...

Здесь мысль застряла. Как пуля в кости.

Нет. Справится. Побратим сможет уберечь её от глупостей. Потому что она наверняка тоже там, рядом, склоняется над картами орлом, ищущим свой следующий обед. Или прочёсывает сектора с винтовкой на перевес. Это в её характере.

El único que puede matar a Alejandro es Alejandro.

Он сам привёл себя сюда. Своей ошибкой. Своей самодеятельностью. Из-за него рискуют те, кого он должен был защищать. Руди. Вакерос. Габи. Брови сошлись к переносице. У него всё ещё есть пару вариантов. Самое примитивное - физиология. Рано или поздно организм потребует базовое: еду, питьё, туалет. Быть может его опустят, как на поводке. Потом по ситуации. План был так себе. Но это был план. А пока думать, прогнозировать.

____

Заканчивались третьи сутки. По крайней мере примерно столько довелось отсчитать по солнцу.

Здравый рассудок сдавал. Константой стала боль. Постоянная, непрекращающаяся она въелась в мозги, срослась с подкоркой. Кожа на кистях содралась в попытках менять положение, обнажившаяся плоть начала петь собственную, нечеловеческую ноту. Фаланги ощутимо опухли. Он попытался сжать их - не вышло. Просто не слушались.

Пить хотелось невыносимо. Губы потрескались, язык прилипал к нёбу, и даже сглотнуть было нечем - слюна стала густой, плотной.

Штаны прилипли к коже, наконец-то перестали холодить. Подсохли - стоило ему попробовать шелохнуться, как ткань отлепилась с покалыванием. Стыд был задавлен суровым прагматизмом сразу, а потом навестили тюремщики. Снова. И позор отступил.

В носу стояла вонь запекшейся крови, застарелого пота и аммиака. Тяжелая, плотная, она уже не раздражала, а стала частью его самого. Где-то на затылке ползла муха. Прогонять не стал. Он знал этот расчет: дёрнешься - и последствия неминуемы, а муха всё равно вернется. Экономия.

«Сальвадор Карденас»

Имя. Знакомое. Не самое лучшее в списке тех, кого мексиканский спецназ упустил. Выжил. Видимо пошёл по жизни дальше, раз удалось провернуть всё это и передать такой«Привет».

Больше ничего не объясняли. Тюремщики на диалог не шли, просто били, изредка плескали в лицо водой - грязной, с привкусом земли. Но Алехандро понял его мотивы и без слов. Медленная постыдная смерть без права умереть с честью. Отыгрыш за общее прошлое, которое Сальвадору вышло боком.

Отрицать не имело смысла: Карденас был в выигрыше. Карт не осталось.

Кроме одной. Крытой. Руди. Вакерос. Габи. Знакомые, родные люди мелькнули перед закрытыми веками на долю секунды. Он сбросил их. Резко, как освобождаются от захвата. Потому что если начать - он не остановится. Убьёт себя. Сам. Без чужой помощи. Умирать он не имел права.

Карие глаза открылись - тот же пол те же трещинки, те же камушки: белёсые, серые, ржавые...

____

Сознание вернулось резко. Из одной желанной, густой темноты в другую. В суровую, холодную ночь. Короткая судорога схватила и его швырнуло из стороны в сторону - мелким, бессильным маятником. В ответ всё взвыло.

Плечи - в первую очередь. Суставы, связки, мышцы, держащие вес уже который день, - отозвались единым, скрежещущим воплем. Будто кости терлись о кости, будто внутри натянули ржавую проволоку и теперь медленно её проворачивали. Тут же, наслаиваясь, били рёбра - тупое, тошнотворное эхо. Трещина? Перелом? Был бы рентген, вместо заплывшего левого, быть может разобрался бы. Знал только, что каждый цикл дыхания - это сделка с ними: ты терпишь, я даю тебе воздух. Лопатки горели. И шею прострелило до самого затылка. По зубам заскрежетал песок. Он задышал мелко с присвистом, пережидая, пока волна схлынет.

Она была здесь. Точно была. На щеке горело прикосновение кончиков пальцев. Нежное, живое, настоящее - ожог на его остывшей коже, покрытой в том месте багряной коркой. Но перед мутным наполовину взором не было ничего. Тот же камень
напротив, тот же прямоугольный проём с решётками... И тусклый лунный свет.

Ни руки, ни рыжих волос.

Сердце громко ухнуло - и тут же затихло снова. Моргнул. Раз. Другой.

Пусто.

Только холод. Вездесущий, равнодушный, захвативший свежий проступивший пот.

И следом чувство. Тупое беспомощное - пить. Что-то внутри голосом Руди, голосом совести пристыдило на долю секунды - «ты меняешь любимую на глоток воды, hermano». А потом опять - пить.

Алехандро постарался забыть наваждение, забыть тепло и знакомую ласку. Не хотелось продавать это за даром. По итогу проснулся окончательно. Дрожь пробрала до костей - мелкая, противная, она начиналась где-то в животе и расходилась вверх, к плечам, заставляя оковы тихо позвякивать. Он попытался сжать хотя бы зубы не вышло. Челюсть не слушалась, выбивалась из ритма, и невольно откусила край губы. Кровь. Язык повернулся слизнуть, рефлекторно, в привычках вбитых в подкорку самой жизнью. Всё равно, что тёркой по царапине - слюны ноль, рот высох.

В последний раз облили водой - сколько часов назад? Сутки? Чуть больше? - он выпил всё, даже то, что стекло по подбородку. Облизнул и сглотнул эту гремучую смесь из собственной крови, соли и пота. И возненавидел себя за это. Не за саму воду. А за то, что ждал её. Что прислушивался к шагам снаружи - не затем, чтобы приготовиться к удару, а затем, чтобы понять: несут или не несут. Сейчас же сил не хватало даже на браваду, не то, что на настоящую ненависть.

Дрожь всё не унималась. Он висел и трясся, как пойманный зверь, глядя в одну точку перед собой, ожидая, что перед ним возникнет огромная тёмная пасть мглы и поглотит его. Но ничего. Просто клетка. Сверчок, стрекочущий в левом углу. Или это ему мерещилось

Где-то на задворках мелькнула острая и маленькая, как иголка, мысль.

"... лучше бы не просыпался"

Снова вернулась тишина. На считанные секунды, но она вернулась. Смирения не было. Было только слово. Чушь. Не для того он висел здесь пятые сутки - или шестые? - чтобы раскисать. Карденас только этого и ждал. Этой самой трещины, в которую можно просунуть нож.

Но мысль уже оставила след. Глубокий. Неизгладимый. Потому что пришла другая, более настырная.

Не успеют.

Это началось без соглашения, без торга, примирения. Математика пошла в ход. Геометрия тоже. Местность. Точка, где всё пошло крахом, ближайшее расстояние оттуда до всех возможных лесов. Пролетевшее время. Поисковый квадрат, который нужно прочесать. Карденас наверняка запутал следы - такие крысы потому то и живут долго и припеваючи... Цифры не радовали. Тишина давила на черепную коробку. Ни шагов, ни разговоров, даже сверчок будто на зло заткнулся. Подбородок опустился на грудь.

За закрытыми веками сводки. Всё, что он знал о солдатах, переживших плен. Условия содержания. Количество дней в заключении. Примерял на себя. Подсчитывал.

Успеют.

Разве может быть другой исход? Разве полковник имеет право дважды подводить своих людей?... Это его обязанность, сделать всё, чтобы они успели. И единственное, что оставалось - это... Ждать. Быть. Дышать. Верить - не в чудо, не в цифры - в близких, в себя.

Открыть глаза не получилось. Да и зачем? Там - пусто.

____

Дыхание спёрло. Что-то хлынуло в нос, в рот - гортань сжалась спазмом, выталкивая, пытаясь вздохнуть. Кашель разодрал грудь. Холодок обжёг лоб, челюсть, засвербел по каждой трещинки расквашенной губы. Алехандро дёрнулся, над головой звякнуло, плечи взвыли. А потом боль на долгие мгновения померкла - по дёснам словно ток пробежался - влага. Землистый привкус на языке. Вода. Горло заработало, проглотив всё, что успело попасть, без остатка.

[???]: "Живой", - сказал кто-то над ухом. Без удивления. Почти разочарованно.
Сквозь пелену, подаренную кулаком, только силуэты. Двое. Тон сначала показался чужим, незнакомым - сразу встал вопрос: пришёл кто-то новый? Но потом угадал - Рамон, а вот второй...

Второго признал чуть позже. Когда
первый удар пришёлся под рёбра. Воздух вышел с хриплым, животным звуком, удар заставил сложиться пополам, насколько позволяли путы. Запястья обожгли следом. Вдохнуть не получалось долго, и в этом вакууме глухо прозвучало: Матео. Только этот из четвёрки бил по рёбрам. Он их ему и сломал, кажется...

Второй прошёлся по почкам. Сзади. Темнота на секунду стала гуще, потом отпустила. Затем снова накатила, поглощая, утаскивая. Почти нежная. Почти. Руди вторил с укором. Жестким. Не прощающим. Потому что брат никогда не боится сказать правды.

«Я же говорил тебе, Але. Не лезь. И где ты теперь? Там, где тебя не...»

Не договорил. Искры затмили всё, тело дёрнулось в истошной судороге. Удар пришёлся в грудную клетку - и та не смогла сделать ни вдоха, ни выдоха. В который раз. Сознание словило смазанный фокус: свет из оконца напротив - реальность вернулась к нему. Всё те же двое. И замах. Видел. Даже в таком состоянии видел. Такая обидная, примитивная траектория. И нечего было противопоставить. Что-то хрустнуло или уже нет. Но вдох удался. Не сразу, но получился. Затем ещё один.

Дышать.

Или, быть может, уже не надо.

Парни там из кожи вон лезут, а он даже вздохнуть не может. Не хочет. Полковник. Кому отец. Кому брат. А на деле - кусок мяса, недостойный ни их преданности, ни их веры...

Удары больше не имели значения. Счёт сбился, да и толку больше не было. Держать хоть какое-то подобие контроля сталось невозможным. Его туша просто принимала, как принимает волны прибой: тупой толчок, откат, снова толчок. Хорошая колыбельная. Если бы не тихая агония после каждого толчка. Лица стёрлись, как и всё остальное. Только механика: замах, удар, пауза. Иногда они менялись местами. Иногда били по очереди.

Кажется.

Тюремщики не торопились. Не зверели. В какой-то из разов до ушей добрались бессвязные обрывки: «долго», «сам». И смешок. Короткий, беззлобный. Они не ненавидели. Наверное даже не знали, что избивают полковника мексиканского спецназа. Им плевать. И это, пожалуй, хуже всего. Ненависть - это личное. Ненависть - это значит, что ты ещё что-то значишь. А равнодушие - это работа. Он был объектом. Чьим-то заработком.

Дальше - хуже.

Чувствительность пропала. В какой-то момент мышцы перестали сопротивляться - просто принимали и гасили, как могли. И понимание прилетело ли в живот или в печень стёрлось. Но маятник никуда не исчез. Лево - право. Вперёд - назад. Если сбиться с ритма, можно и забыть, что ты ещё жив, что ты ещё здесь.

Сбился.

Потому что пришёл звук - стук собственной крови в ушах. И сделалось непонятно - ушли ли, или всё закончилось навсегда. Наваждение испортила муха. Большая, жирная. Попыталась залезть в ухо и улетела.

Как же он устал. От себя. От этого бремени, которое всё ещё дышало, всё ещё цеплялось за призрачную надежду. От мыслей, которые лезли без спроса, как эта муха, одна из тех многих, что беспокоили его первые сутки - жирные, настырные, незваные.

Габи.

Её никто не звал - пришла сама. Впрочем, почти как в их первую встречу, тогда она без страха на повышенных затирала ему за «юрисдикцию». Но пришла не зримо - видеть её сейчас слишком много ресурса, слишком невозможно. Слишком много пустоты, которую не заполнить обрывками воспоминаний. И всё же она была здесь, пришла ощущением. Теплом.

Боги, какая же она тёплая. В каждом взгляде. В каждом жесте. В каждом моменте, когда не нужно носить униформу, разгрузку, автомат.

Они только-только разрешили себе. Только-только перестали делать вид, что между ними ничего нет. А он взял и исчез. Оставил её. Одну. С её прямотой, с упрямством, руками, которые умели держать и оружие, и его лицо - одинаково трепетно, одинаково крепко. Сухие, горячие ладони. Чуть шершавые - не как у тех, кто сидит в штабе. Как у тех, кто слишком часто вёл охоты за лазутчиками. Он однажды поцеловал эти пальцы - просто так, без повода, - и Габи замерла. Не от смущения. От неожиданности. Как будто никто никогда не целовал ей пальцы.

Внутри клокотал стыд. Стыд был хуже агонии. Потому что то, что было снаружи уже стерпелось. Страдала душа. Ломались не кости, ломался стержень. Муха вернулась. Ни одна, а сразу три... Чтож... Хоть у кого-то будет пир.

____

Алехандро начал осознавать себя вместе с вопросом: приходили ли? Сколько он здесь? Суток шесть точно - дальше потерялся. Может, начать заново?

Зачем?

За окном смеркалось. Быстро. Неправильно. Стены не окрашивались в оранжевый, не становились на вид теплее, добрее... Плавно опустилась синеватая темень. И мир за пределами затих. Раздался гул. Низкий, далёкий как эхо. Он прошёл не через уши - через грудь. Рёбра отозвались знакомой вибрацией, и его дёрнуло раньше, чем понял: не кулак. Не человек. Что-то другое.

Замер. Даже дыхание придержал - сам не понял от чего. Показалось? Придумал? Ответом было оглушительное молчание и шелест цепи - въевшееся, надоевшее, хуже, чем мошка и писк комаров. Но звук вернулся. Уже ближе. Уже не эхо. Тяжелый камень, прокатившийся по небу.

Гром.

Просто гром.

Он выдохнул. И уголок разбитой губы слабо дрогнул. Надо же... Гром. Как в детстве. Как в ту сезонную грозу, когда они с Руди попали под ливень в горах и просидели под скальным выступом до самого утра.

Тогда дождь был другим. Лёгким. Почти парным - горные ливни такие: обрушиваются стеной, а от земли поднимается пар, и духота становилась сладкой, настоянным на мокрой хвое и разогретых за день камнях. Они сидели плечом к плечу, мокрые до нитки, и Руди травил какую-то байку про кузена, который умудрился проиграть в карты собственную лошадь. Смех лился рекой. Ему было девятнадцать.

Первые капли ударили по крыше - глухо, неуверенно. Потом чаще. Затем - стеной. Шум накрыл сарай - не монотонный, не убаюкивающий, а плотный, яростный, живой. Капли забарабанили по крыше, по листве, по доскам подоконника с той стороны решётки. Запах ударил раньше, чем он успел подготовиться. Свежесть. Мокрая земля. Прелая листва. Пыль, прибитая к почве. Что-то ещё - может, хвоя, может, мох. Всё то, что забылось, стёрлось. Всё то, что осталось там, снаружи, в мире, где не было кандалов, плена и Карденаса. Он втянул этот запах - рефлекторно, жадно - и тут же пожалел. Потому что запах был чужой. Пришлый. С той стороны решётки, где не было ни мочи, ни пота, ни запёкшейся крови. С той стороны всё двигалось, дышало, жило.

А здесь - здесь воздух был густым спёртым, его собственный. Внутри прострелом вспыхнуло осознание такое ясное, какого не было все эти дни: вонь. Не та, которую перестал замечать. А та, что ударила - в контрасте. Он пах всем. Мочой, которая въелась в ткань и уже не выветривалась. Калом, который засох на бёдрах и сшелушивался от каждого движения, как старая краска. Потом - многослойным, застарелым, перемешанным с железным запахом запёкшейся крови и грязью. Его собственное зловоние было таким плотным, таким всеобъемлющим, что он давно перестал его замечать. А сейчас...

Это накрыло.

Але закашлялся. Звенья зазвенела, рёбра отозвались привычным фоном. Кашель стих, взгляд поравнялся с горизонтом. На подоконнике сидели две птицы. Мокрые. Взмокшие до последнего пёрышка. Одна встряхнулась - капли разлетелись, сверкнули в сером свете, как осколки стекла. Вторая втянула голову в плечи - точь-в-точь как человек, угодивший под ливень без зонта, - а потом тоже дёрнулась, взъерошилась. Они не пили. Не купались. Избавлялись. Как от досадной помехи.

А он смотрел.

Капли скатывались с перьев, падали на доски, собирались в крошечную лужицу. Свобода. Жизнь. Метров пять. Непреодолимое расстояние.

Птицы встряхнулись ещё раз - теперь уже обе вместе - и сорвались. Улетели, словно их и не было, но лужица была в свидетелях.

Дождливый день, в котором человек гнил заживо.

Просто вода падала с неба, потому что так было положено. Алехандро смотрел прямо и не чувствовал ничего. Ни жажды - хотя горло по-прежнему было сухим как наждак. Ни зависти к птицам - хотя они только что стряхивали с перьев то, за что он отдал бы жизни. Ни злости на себя - хотя злиться было за что.

Запах свежести продолжал быть - и каждый вдох был издевательством. Он мог дышать этой свежестью, но не мог ею напиться. Он мог слышать воду, но не мог до неё дотянуться. Раньше это отозвалось бы безнадёжностью, раздражением, отрицанием. Чем-нибудь.

Ничего.

Кончились. Все эмоции, на которых он держался эти сутки. Злость - та, что помогла ему осмотреть камеру и найти замок. Стыд - тот, что грыз его после мокрых штанов. Страх - тот, что заставил его считать квадраты и прикидывать шансы. Даже любовь - большая, всеобъемлющая тлела.

Он не выйдет отсюда.

Тихое, почти уютное в своей правде, своей честности понимание. Между верой в своих и реальностью была пропасть, и пропасть эта измерялась не днями - километрами, людьми Карденаса, запутанными следами. Руди придёт. Обязательно придёт. Но, может быть, не к нему. Может быть, к тому, что будет после, - к могиле, к останкам. Так тоже бывает. Так - статистически - бывает чаще.

Понимание не пугало. Оно осталось, осело - никто её не гнал, никто с ней не спорил. У неё появилось место и этого - впервые было почти достаточно...

____

Темнота лопнула. Не мягко, не блёкло, не звуком - болью. Новой. Незнакомой. Ослепительной. Тело, которое неделю висело в одном положении. Которое научилось терпеть, впустило эту пытку в себя, сроднилось, как с увечьем, - вдруг поехало вниз. Прямиком в ад, в пучину, через все мыслимые и немыслимые круги.

Плечи вспыхнули. Не заныли - взревели. Суставы, застывшие в мёртвой точке, которую всё его существо уже считало своей новой анатомией, будто провернулись на все 360. Весь кислород вышел. Не крик - кричать было нечем. Просто выдох. Долгий. С хрипом. Как будто был отдан долг за все те вдохи, украденные в бесконечные часы под потолком.

Позвоночник, привыкший к одному-единственному углу - вытянутому, растянутому цепью, - теперь сжимался. Складывался. Позвонок к позвонку, как старая гармошка, которую сдавили ладонями. Каждая связка, каждая мышца, атрофированная без действия, орала об этом. Плоть, научившаяся существовать только в распятом состоянии, не знала, что делать со свободой.

Пола под ногами стало больше. А потом - ещё больше. Пальцы. Пятки. Голени. Холодный бетон. Весь. Сразу. Колени подломились, не спрашивая, не держа, не пытаясь. Они больше не были опорой и не собирались ей быть. Его подхватили - разобрался, понял на каком-то животном, интуитивном уровне. Ни мягко, ни нежно, рёбра как будто их выдернули наживую. А потом его потащили. Ноги не слушались, руки висели плетьми, и каждое сотрясение - каждый рывок, каждый толчок - возвращался втройне. Мёртвый груз. Кулёк с переломанными костями.

И где-то там, далеко, за белой пеленой, за оглушительным воем того, что от него уцелело, - что-то мелькнуло. Не мысль. Не слово. Ощущение. Лёгкое. Почти нежное.

"Конец"

Не «спасение». Не «помощь». Конец. От него избавляются. И от этого - всё как будто на микрон притупились. Ни радости. Ни горечи. Покой, доведённый до абсолюта. Как будто всё, что он должен был сделать, он сделал. Теперь только дотерпеть до чего-то: вырытой могилы, каньона, утёса, реки. Чего угодно.

Мешок. Темнота. Запах пыли. Почти свежей.

И сквозь всю эту агонию, сквозь тряску, сквозь темноту - он поймал себя на том, что уголок разбитой губы дрогнул. Вверх. Почти улыбка. Почти счастье.

"Со мной закончили."

"Я закончился"

____

Тряска. Мотор. Выхлоп. Пол фургона - холодный, ребристый, вибрирующий каждой заклёпкой. Он лежал на боку, и каждое сотрясение отдавалось в рёбрах, в позвоночнике, в плечах. Но уже тише. Как будто нервные окончания отделились от него. Умерли первыми.

Внутри тишь. Блаженная нега. Ни имён. Ни лиц. Только отголоски того, что когда-то было. Что когда-то он был частью чего-то огромного, большого.

Теперь - ничего. И это «ничего» не пугало. Ритм дороги был мерным, как сердцебиение, как прибой, как шаги мамы в коридоре, когда ты ещё ребёнок и ждёшь. Он почти спал. Проваливался в эту тряску, как в гамак, как в люльку. Дорога баюкала. И было в этом что-то неправильное, почти нелепое - дорога везла его умирать, а он чувствовал себя в безопасности. Почти дома, хоть этот дом станет могилой.

Машина дёрнулась - толчок, ещё один - и встала. Мотор затих. Тишина. Где-то снаружи - перекрики. Слишком далёкие, чтобы разобрать. Дверь лязгнула. Воздух двинулся - открытый, с ветром. Его тащили. Мешок всё ещё на голове. Полумрак. Тряска. Боль не покидала ни на йоту.

А потом - рывок. Грубый, яростный. Его сгребли, вырвали, подхватили под подмышки. Мешок содрали с головы грубо, одним движением. Свет ударил по глазам - белый, режущий.

[???]: "Держу" - голос над ухом. Хриплый. Злой. - "Держу тебя, hermano."

Вокруг всё неслось: крики, шаги, чей-то сорванный ор. И в этом мгновении случился ступор. Глухой, непроходимый. Мозг отказывался обрабатывать входящий сигнал, потому что сигнал невозможный. Жизнь Алехандро Варгаса закончилась. У него не могло быть ни друзей, ни врагов. Но слова были. И плечо тоже было.

Руди.

Ноги волочились по земле. Он тащил едва тёплый труп уверенно, как тащат груз - без остановки, без церемоний. Свет ещё резал, всё плыло, но это было правдой. Из белого месива проступило знакомое сочетание: тёмная радужка, сжатые челюсти, шрам над бровью - старый, ещё с Монтеррея. Родольфо не рассматривал - смотрел вперёд, туда, где что-то происходило, что-то кричали. Лицо было жёстким, собранным, боевым. Не до тёплого приёма.

Варгас открыл рот. Закрыл. Не получилось. Но внутри было одно - глупое, невозможное: «Ты здесь». Не верилось, но каждый метр выжигал в грудной клетке подпись - свободен. Лёгкие переклинило. Мурашки прокатились от пят до самого затылка. Выдоха не случилось, потому что вот только что мелькнуло рыжее пятно. Как вспышка. Как кадр, вырванный из плёнки.

Габи...?

А ведь рукой дотянуться можно было. Хотелось обернуться, вывернуть шею, но подбородок как на зло прилип к груди, а край фигуры остался позади. Его протащили мимо и подхватили с другой стороны.

Машина. Своя. И его затаскивали внутрь, укладывали. Фиксировали ремнями, резали одежду, кажется считали пульс и что-то ещё. Спасали. Разобрать было сложно - слишком быстро, слишком много и непонятно. И где-то там Габи. Но она же была? Правда была? Совсем рядом - точно. Потолок и скудная лампа то дрожали над ним, то застилались чёрными пятнами, пока совсем не пропадали. И вот - она.

Наконец-то она.

Але отказывался моргать. Смотрел в упор, как знакомая до рези в сердце тень дёрнулась в пространстве, когда тряхнуло. Зрачок сфокусировался и показал её, нависшую над ним. Волосы, засаленные, топорщились из косы, щекотали, лезли в ноздри, заставляли щуриться. Её лицо... Он помнил любимые черты не такими...осунулась, заострилась в каких-то невидимых линиях. Губы в трещинах, подсушенные, дрожащие. Нижние веки серые, припухшие, похожие на крылья мотылька. На скуле - багровый кровоподтёк, уже поблекший, уходящий в желтизну по краям, но он там был. И это отозвалось живо, ярко, как новая травма, но хуже. Злее. Кто? А потом ответ пришёл сам - «Я. Моя вина». И невольно сильный уверенный мужчина - вернее его слабая оболочка - сбежал от этого знания. К тем самым - яростным, тускло-голубым глазам. Они смотрели на него сверху вниз как на свершившееся чудо. Не радостное, не праздничное - невозможное. В них стояли слёзы, делая радужку стеклянной, блестящей. Она моргнула - слеза сорвалась, упала ему на скулу, одна, затем вторая... третья...был бы настоящий водопад, но рыжуля утёрлась рукавом, размазав влагу и сопли. Улыбки не было - но попытки были, много попыток и даже в разбитом виде умудрялась быть прекрасной.

"Люблю"

Такое ясное чёткое...но в слух не произнёс. Не смог. Не заслужил, может, даже.

Где-то сбоку работали руки - много рук. Уколы. Повязки. Потом - мокрое, прохладное. Тряпочка. Она прошлась по лбу, по скуле, по подбородку - смывая грязь, пот, запёкшуюся кровь, плен. Медленно. Бережно. Как будто он был не куском мяса, а чем-то ценным. Чем-то, что стоит так бережно отмывать.

Всё ещё не моргал. Во всяком случае Алехандро старался убеждать себя потерпеть ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ради неё. Сосредоточенной. Плачущей. Шепчущей что-то - ласковое, нежное. Суть сказанного терялась в вате, заполнившую каждый нерв, каждую клеточку его сломанного существа... Но она была занята. Им.

[Алехандро]: "Прости"

Едва слышное, но такое важное, такое нужное. Потому что, если не «прости» то, что тогда? По губам защипало жаром - «целует» - понял и пропал. Теперь не бесследно, не навсегда и уж точно не по глупости.

____

Эпилог

Запись местного телеканала «Canal 7 - Tuxtla Noticias».

Дата: [неразборчиво, затерта помехами].

Время выхода в эфир: 04:12 утра.

Статус: несанкционированное прерывание вещания.

____

Изображение: статичный кадр. Помещение без окон. Бетонные стены, тусклый свет. На переднем плане - три фигуры на коленях: старуха лет под 80, и мать с девочонкой лет семи - восьми. Связанные. Напуганные, дрожащие. Обходя их по кругу, шла женщина с рыжими, растрёпанными волосами, одежда гражданская - слишком яркое и приятное пятно на фоне пленённых. Двигалась не спеша, размеренно, выверено. В правой у неё было мачете, описывающие лёгкие круги в ладони. На лицо спокойна, почти скучающая, хотя желваки ходили только так -

подбирала речь, правильную и необходимую.

[Габи]: "Меня зовут Габриэлла Ортис. Я не представляю никакое военное подразделение. Никакое правительство. Никакую организацию. В данный момент в данном месте при нынешних обстоятельствах я частное лицо."

Пауза. Недолгая. А затем тот же монотонный спокойный голос продолжил вещать в эфире. Фигура замерла позади трясущихся спин, как и замерло холодное оружие в ладонях.

[Габи]: "Адресую послание Сальвадору Карденасу. Я знаю, что у него находится мой человек. Уверена господин Карденас догадается о какой личности идёт речь, когда его же продажные люди передадут обо мне нужную информацию...вместе с моими требованиями и контактами для дальнейших переговоров"

Женские руки вместе с мачете лего легли на плечи матери и с видимой небрежности холодная сталь недостигала обнаженного горла всего в одном неосторожном движении.

[Габи]: "В случае отказа, задержки любых других причин я начну разбирать на мелкие части одновременно троих."

Ортис убирает руки, выпрямляется, небрежно перемещается в центр кадра, пока заложников на заднем плане пакуют в мешки подручные одетые в обычные обмотки и безликое тряпьё.

[Габи]: "Люди, обеспечивавшие запись и пустившие её в эфир, не имеют к пленению твоей семьи никакого отношения. Запись снята заранее за двое суток до публикации. Дальнейшая судьба телеведущих меня не интересует. Их защитой занимается незнакомая мне организация. Обмен должен произойти в течение двадцати четырёх после публикации этой записи. По истечению срока боюсь Сальвадор, что следующий кусок мяса в твоём рационе может принадлежать тому кто тебе дорог. Часики пошли."

Конец записи.

____

~ 4200 слов
18.07.26. - 28.07.26 время работы

Это была долгая, самая изнурительная часть, которую я когда-либо писала. В конце я планировала сделать повествование от лица уже Габи. Расписать её страдания, поиски, а потом медблок и их общение после, но подумала, что это уже будет нудновато.

А началось всё с мема 🫴🫴