В заточении. Клеймо
– Готовься! – голос надзирателя словно брошенный камень: отскакивает от кривых стен и отдаётся эхом.
Мне становится страшно. Что если не пойти? Забиться в угол и надеяться, что чудовище исчезнет, как бывало по ночам в Питомнике? Но вся соль в том, что настоящие чудовища никогда не уходят с пустыми руками.
Разминаю затёкшие одеревенелые руки и ноги, когда сверху падает лестница. Интересно, у меня хватит сил по ней подняться?..
– Пошевеливайся давай... – на сей раз слова тюремщика походят на целую горсть мелких камешков, брошенных с высоты.
Начинаю карабкаться вверх.
«Как бы там ни было, я по крайней мере увижу солнечный свет или звёздное небо... – и тут же одёргиваю себя: – Кто сказал, что в Кульпе выводят на улицу, прежде чем убить?»
Стоит долезть до верха, как чья-то мясистая рука хватает меня за воротник и раздаётся треск рвущейся ткани. Рубашку отчего-то становится очень жалко.
Но я тут же о ней забываю – меня выдёргивают из камеры, будто не человека, а несчастный мешок с костями. Рывок – и вот я уже на каменном полу, потираю ушибленную коленку.
Свисающая с потолка одинокая лампочка едва светит, но мои глаза слишком привыкли к темноте, так что сразу начинают слезиться, и я усиленно тру их кулаками, чтобы прогнать слёзы.
Проморгавшись, рассматриваю своего конвоира. Застывший передо мной громила смахивает на массивную гору.
– Поднимайся...
Разговаривает мой надзиратель исключительно глаголами: готовься, пошевеливайся, поднимайся.
Почему-то этот факт кажется до жути забавным. Настолько, что я начинаю смеяться. Сначала так робко и несмело, но постепенно голос крепчает, как мотор только заведённой машины, и я с ужасом понимаю, что заглушить «двигатель» мне не под силу.
Пытаюсь взять себя в руки, но истерический смех рвётся наружу, душит, мешая глотнуть влажный холодный воздух. Вероятно, что меня пристрелят здесь и сейчас, точно собаку.
Подобная мысль вызывает новый взрыв хохота. Хватаюсь за живот, потому что ещё немного – и он точно лопнет.
Совсем некстати в памяти всплывает выражение «смеяться смерти в лицо». В моём случае фразу можно воспринимать буквально. Я хохочу ей в рожу и приятной её никак не назовёшь: заросшие щетиной щеки при каждом вздохе надуваются, как кузнечные меха, маленькие поросячьи глазки, не мигая, смотрят со злобой, а из уголка перекошенного рта стекает тонкая струйка слюны.
Ещё парочка моих смешков и как пить дать – прикончит прямо здесь, в тусклом свете одинокой засаленной лампочки. От нелепости такой смерти мой хохот сменяется всхлипами.
– Скоро тебе будет не до смеха.
От обещания громилы приступ заканчивается сам собой, и я торопливо поднимаюсь на ноги. Горло саднит, а живот будто вскрыли и наскоро снова зашили... Как же глупо получилось...
Мы двигаемся по извилистому тоннелю Кульпы. По обеим сторонам вырастают наглухо запертые двери, похожие на мою, только располагаются они не в потолке, а в стенах. Под ногами чавкает грязь, а босые ступни царапают острые камни, и я то и дело вскрикиваю от боли.
Наконец-то останавливаемся возле одной из дверей, врезанной в скалу. Не снимая связку ключей с пояса, надзиратель выбирает один и довольно скоро я слышу щелчок, возвещающий, что дверь открыта. Мы входим вовнутрь.
Здесь жарко. В углу стоит громадная открытая печь, в которой корчится пламя, облизывая края каменной кладки. Зачем я здесь?.. Откуда-то издалека, будто из-под земли, раздаётся крик.
Несмотря на жар, меня бросает в холод, а кожа покрывается мурашками. Что делают с заключёнными, если даже каменные стены не могут заглушить стенания несчастных?
Позади раздаётся шум.
Резко обернувшись, в отблесках огня я вижу приближающегося к нам худого старика. Он едва переставляет ноги, шаркая по каменному полу. Из оборванных рукавов кофты торчат жилистые руки; длинные седые волосы плавно переходят в бороду, которая доходит до пупка; морщинистое красное лицо напоминает смятые простыни, а мутные глаза выпучены и в них как будто плещется безумие.
– Добро пожаловать! – голос его скрипит несмазанными петлями.
От улыбки старика становится жутко: вместо зубов – гнилые корешки, будто их проредили грейдером.
– Надеюсь, мы подружимся... – проскрипел он.
Оттого, как хмыкает громила, страх атакует моё тело тысячью игл. И одна из них вновь и вновь жалит вопросом: что со мной сделают?
Старик манит кривым длинным пальцем за собой и, после знатного тычка в спину от моего провожатого, я послушно следую за ним мимо печи.
«Уж лучше бы убили как собаку!» – проносится в голове.
За печью стоит железная койка, которую я не заметила, когда вошла. Облизываю пересохшие губы. Мне это не нравится. Совсем не нравится.
– Ложись... – надзиратель толкает меня на койку, и я падаю, проехавшись подбородком по металлу. – Перевернись...
На сей раз короткие приказы громилы не вызывают во мне ни тени улыбки. Я мечтаю лишь об одном: вернуться в свою камеру, закрыть глаза и забыться.
Говорят, благодаря инстинкту самосохранения человек позволяет творить с собой всё что угодно, лишь бы остаться в живых. Так и есть. Я могла бы броситься на них, могла бы попытаться выцарапать сумасшедшие глаза старикашке и вцепиться в рожу охранника, в надежде, что меня тут же пристрелят.
Но вместо этого я послушно переворачиваюсь на спину, за что презираю саму себя.
Охранник тем временем фиксирует моё тело по рукам и ногам прочными ремнями. Дёргаюсь, в тщетной попытке освободиться. О, мой эйдос... Что они со мной сделают?! В голове проносятся десятки вариантов: от изнасилования до отрезания конечностей.
– Как в древности помечали предателей, знаешь? – старик с трудом пододвигает стул ко мне, присаживается и, взяв меня за руку, прикладывает влажную ткань чуть выше запястья. В нос ударяет едкий запах лекарства.
Отрицательно машу головой, потому что ответить просто не могу – язык словно примёрз к небу.
– На самом деле способов была уйма. А всё почему? – он скребёт сморщенный подбородок свободной рукой. – Знаешь?
Я снова кручу головой из стороны в сторону.
– Потому что предатели были всегда, да. С самого сотворения мира.
Он продолжает усиленно тереть кожу на моём запястье. В отблеске пламени его глаза тоже блестят, будто от слёз. Иллюзия, потому что такие не плачут. И не знают жалости.
– Так вот, убить предателя – это слишком просто... – шершавые пальцы что-то отмечают на моей коже. – А если нужно выбить важные сведения, то и убивать нельзя... – философски замечает старик. – Опять же... Преступник может попытаться сбежать.
Мой взгляд молнией метнулся к зияющему темнотой выходу.
– Не-е... Даже не надейся! – проследив за моим взглядом, предупреждает он. – Теперь ты навсегда принадлежишь Кульпе. Кульпа вытрясет из тебя душу и уничтожит тело.
От его слов что-то внутри сжимается в крошечный комочек – уж не душа ли?..
Наконец-то старик оставляет руку в покое и снова уходит, но довольно быстро возвращается, держа в руках металлический стержень с круглой пластиной на конце.
– Что это, знаешь?
И снова я отвечаю мотанием головы.
– Мой рабочий инструмент.
Он подносит железяку к моему лицу, поглаживая пластину. Теперь я могу разглядеть её как следует: пересекающиеся между собой три полукруга, образуют по центру ещё один.
– А знак этот... – пластина замелькала перед моим носом. – Когда-то указывал на биологическую опасность. Н-да... выбросы там всякие, вещества. А теперь вот используется для таких, как ты! Потому что каждый из вас отравляет наше общество!
Его мутные глаза стали ещё больше и в отблесках пламени я вижу то, что пугает меня до глубины души – наслаждение от происходящего.
– Сейчас... – он ковыляет к печи и опускает инструмент в её жерло, – только нагрею его как следует... И начальство как раз подоспеет.
Рот старикашки заходится в безумном смехе, а меня охватывает ужас. А ещё – неверие, ведь этого просто не может быть, так не бывает.
Спустя вечность в комнату входит женщина. Явно из особенных – тучная, с заплывшим от жира лицом.
В полумраке я не могу разглядеть её как следует. Неужели то самое начальство? Почему-то я представляла седовласого мужчину, но никак не представительницу слабого пола. Во мне зарождается надежда, ведь женщины мягче, добрее.
Разве нет?..
Старикашка пододвигает стул начальству, а сам возвращается к печи. Женщина присаживается рядом и в свете отбрасываемых языков пламени я могу рассмотреть её лицо. Если у Тины лишь угадывался намёк на азиатские корни, то глаза-щёлочки этой дамы, вокруг которых раскинулись веером морщины, говорят сами за себя.
– Меня зовут Фугу Чири, – голос её звучит утробно, точно кто-то дует в трубу. – Ну-с, пожалуй, начнём... – хохотнув, она в предвкушении потирает ладони, а моя надежда мигом рассыпается в прах – осталось только по ветру развеять.
То ли от жара печи, то ли от страха, бросает в жар. Чувствую, как по спине струится пот и тут же впитывается в ткань рубашки.
– Что... что вам нужно?.. – пересохшие губы не слушаются.
– Информация, что же ещё? – она смотрит на меня со скучающим видом, будто я – самое большое недоразумение, которое могло с ней произойти.
– Я не понимаю, о чём вы... – произношу, опуская глаза.
– Возможно, ты забыла, что с тобой были трое, когда ты сбежала? Мне нужны имена. Откуда они, чем занимаются. Всё.
– Я их не знаю, честное слово!
– Я так и думала... Ничего, мы тебе память-то освежим. Террин, приступай!
– Конечно-конечно!
Шаркая, возвращается старикашка, держа в руках раскалённый огненный шар, будто осколок солнца. Желудок сжимается, готовый распрощаться с содержимым, но там и так пусто.
– Пожалуйста, не надо... Я сделаю всё что вы скажете... Пожалуйста...
Женщина подаётся вперёд.
– Расскажи, где ты провела лето, и я подумаю, что можно сделать.
Имею ли я право отвечать предательством на предательство?
«Имеешь, ведь они тебя предали!» – нашёптывает внутренний голос.
Убеждаю саму себя, что не должна страдать за тех, кто меня предал.
И я сдаюсь.
Открываю рот и... закрываю.
Я вдруг так ясно слышу голос Крэма, даже головой верчу, чтобы убедиться, что его здесь нет.
– Либерти подарил нам свободу.
Зажмуриваюсь и маленький Крэм уже передо мной – весело смеётся, поедая дольку шоколада. Он так близко, что я даже могу сосчитать веснушки на его носу. А потом я вижу Анису, танцующую в объятиях Тьера, Ви-Ви, раздающую угощения. Скажи я правду, что будет с ними?
– Я скрывалась в Диких землях! – произношу без эмоций, словно робот.
– Где и с кем?
– Одна.
Мы обе знаем, что я лгу. Но вот страдать придётся только мне.
– Террин!
– Я здесь.
– Сделай всё красиво!
Поднявшись со стула, Фугу покидает комнату. Отчаянно хочу остановить её, сказать, что я передумала, но всё, что я себе позволяю – сжать зубы и зажмурить глаза.
– Новый шедевр... – шепчет старик, снова протирая моё запястье. – Уж я постараюсь...
Чтобы набраться сил, стараюсь воссоздать в памяти лицо Крэма, чёрточка за чёрточкой, будто рисуя его портрет, но ничего не выходит. Всё, о чём я могу сейчас думать – это о раскалённой пластине в руках безумного старика.
От прикосновения железа моя рука дёргается. Будто врастая, огонь медленно начинает плавить кожу. В злобном хохоте старика растворяются мои крики. Боль растекается по венам, опустошая всё моё существо.
В нос ударяет запах горелой плоти. Моей плоти. И когда запястье выгорает дотла, я испускаю нечеловеческий вопль и проваливаюсь в спасительную темноту.