31
(От лица Даны)
Утро выдалось суматошным: одни хлопали дверями, другие пытались что-то найти, третьи - в который раз пересчитывали фляги. Все куда-то спешили, шумели, и казалось, что каждый тянет время в свою сторону.
Я сделав свою утреннюю рутину пошла бегать. Сириуса рядом не было как в прошлый раз. Да и хорошо, было время подумать о своём не отвлекаясь на кого-то. Пробежав в пару больше кругов, чем вчера, я отправилась в свои покои для принятия ванны в благоуханнии красных роз.
Сегодня мне захотелось надеть нежно-розовое платье с юбкой в глубоких складках, поверх который лёгким каскадом ложился второй, более короткий слой ткани. Корсаж платья имел изящный вырез в форме сердца, подчеркивая нежность и грацию шеи и плеч. В центре выреза красовался аккуратный бантик цвета слоновой кости как и ленточка на поясе. Короткие рукава-фонарики мягко обрамляли плечи, предавая силуэту женственную округлость. Волосы оставила распущенными, а передние пряди убрала назад сплетав из них косички.
Проведя ладонью по мягким складкам платья, я вышла на балкон — утренний ветер ласково тронул щёку. Где-то вдали заиграла флейта, и я на миг забыла, что ждёт меня за пределами этих стен, погрузившись в мелодию.
Я закрыла глаза и растворилась в музыке, давая мыслям унестись прочь. Но вдруг мелодия изменилась — лёгкие трели превратились в пронзительный плач, в глубокий, болезненный стон, который пробирал до костей. Звук флейты словно исказился, превратился в вопли и рыдания, которые стали все громче и громче, поднимаясь в горьком хоре отчаяния и страданий.
Я стояла неподвижно, сердце сжималось от боли, душа наполнялась тяжестью. Сквозь затуманенное сознание проступали новые звуки — металлический звон мечей, удары копыт, гулкие шаги бегущих, тяжелое дыхание уставших и раненых. Всё это переплеталось с острым запахом гари и крови, который казался теперь невыносимо близким.
Я открыла глаза — и передо мной расстилалась картина ужаса и разрушения. Вместо привычного сада — пламя, охватившее деревья, которые, будто раненые гиганты, горели, треща и осыпая пеплом своё зелёное прошлое. Внизу, где раньше нежно расцветали цветы, теперь лежали обугленные лепестки и порванные бутоны, разбросанные по земле, словно забытые письма в руинах.
Лужи алой крови отражали пылающее небо, а камни мостовой были покрыты телами — безжизненными, безмолвными, но с глазами, полными страха и боли. Люди метались, сражались, кричали, пытаясь защитить то, что уже ускользало из их рук. Их лица были искажены ужасом и отчаянием, а звуки битвы — страшным симфоническим кошмаром.
Я стояла , наблюдая этот кошмар, словно замороженная во времени, не в силах отвести взгляд и закрыть сердце от боли. Всё было слишком ярким. Слишком настоящим. Запах пепла был таким отчётливым, будто он проник в самую глубину лёгких.
С каждым новым взглядом сцена становилась всё более жуткой, воины с криками рассекали воздух мечами, чьё-то тело падало рядом — глухо, как мешок с прахом.
Я не выдержала и закрыла глаза.
Надолго. До рези. До тьмы под веками.
Я просто стояла, пытаясь заглушить шум крови в ушах, не дышала, не шевелилась. И тогда, тишина.
Медленная, почти неуверенная.
Я сделала вдох и медленно открыла глаза.
Передо мной снова был сад. Тот же самый балкон, те же перила под пальцами. Мир — нетронутый. Спокойный. Как будто всё только что пережитое было всего лишь дурным сном, который проскользнул между двумя ударами сердца.
Снег падал редкими лёгкими снежинками, танцуя в воздухе, как будто боялся коснуться земли. Кусты внизу были покрыты инеем и тонким, почти прозрачным слоем снега. Там, где в моём видении лежали тела, сейчас царила зимняя тишина. Цветы были живы. Спокойны. Всё было так мирно, что становилось страшно — будто бы этот покой не может быть настоящим.
Я стояла молча, чувствуя, как прохлада зимы сдерживает остаточное пламя ужаса внутри. Что это было, Очередной обрывок прошлого, ускользающего от меня как вода сквозь пальцы?
Это не впервые.
Уже были моменты. Вкус еды, запах металла, случайное прикосновение к тёплой чаше — и всё рушится. Всплывают образы, как грязь со дна: глаза в крови, чьи-то крики, огонь, боль. Всё без предупреждения, без логики.
Но сегодня… это было по-другому. Слишком ярко. Слишком живо. Словно я не вспоминала, а возвращалась.
Почему я? Почему именно эти картины? Почему вместо детских шалостей или нежности — война, смерть и горящие сады?
Иногда я думаю, что, может, не хочу знать правду. Что, возможно, то, кем я была раньше… — этого лучше не ворошить.
А может, я была частью всего этого. Может, я стояла среди мечей. Может, я приказывала. Или — молила пощады.
Но ни одно из этих «может» не приносит облегчения. Только страх. Страх оттого, что внутри меня живёт что-то, чего я не помню, но оно помнит меня.
Я не могу об этом говорить.Никому.
Ни один голос не должен услышать, что я вижу, когда закрываю глаза. Ни один человек не должен знать, что внутри меня бьётся не только сердце — но и память, закованная в страх.
Если я расскажу — они будут бояться. Или хуже — захотят копаться во мне. Узнать, кто я на самом деле. А я сама ещё не решила — хочу ли знать.
Можно ли им доверять?
Сириусу — с его спокойными глазами, за которыми будто всегда скрыто что-то несказанное.
И Бреду — слишком резкому, слишком внимательному, слишком настойчивому.
Я не знаю, кто они. Не знаю, что творится в их головах, когда они смотрят на меня. Может, сочувствие. А может — расчёт.
Что, если они видят во мне не человека, а ключ? К загадке. К силе. К угрозе.
Они помогают мне. Говорят со мной. Иногда даже будто защищают. Но я ведь не могу заглянуть им в душу. А доверие — это не про слова. Это про то, что ты чувствуешь в костях.
А Савидов...
Иногда мне правда хочется поверить именно ему. Он — мой лекарь. Он меня излечил. Первый, кто смотрел не как на оружие, а как на человека.
Но он, как-никак, поданный Сириуса. Его человек. И если я расскажу ему про мои вспышки воспоминаний... кто даст гарантию, что он не передаст это дальше?
Он слишком близко. Слишком тихо держит всё внутри.
А я слишком сильно хочу ему верить.
И, наверное, именно поэтому — не могу.
Я ещё стояла, не двигаясь. Ветер стих, а снежинки теперь падали так редко, будто воздух затаил дыхание вместе со мной.
И вдруг, я заметила движение.
Медленное, но не случайное. Ни игра ветра, ни пробежавшее животное.
Тень.
Она скользнула между заснеженными кустами — плавно, как змея, едва задевая ветви. Почти неестественно тихо.
Я прищурилась.
В саду никто не должен был быть. Не в такой тишине и уж точно не так двигаться.
Сердце сразу отозвалось лёгким ударом — как будто внутри что-то знало раньше разума.
Я не дала себе ни секунды на раздумья. Тень уходила.
Порывом ветра я оторвалась от балкона и рванула вниз по лестнице. Платье мешало, снег, прилипший к подолу, хлестал по ногам, но я мчалась — будто от этого зависело больше, чем просто ответ.
Резко распахнула двери, ведущие в сад. Холод ударил в грудь, вырывая из меня короткий, резкий вдох. Неважно. Я уже была на улице.
Снег скрипел под ногами, воздух резал горло. Впереди — та же тень. Скользила вдоль аллеи, не оставляя следов, двигалась слишком быстро и бесшумно, будто сама тьма решила погулять среди деревьев.
Я ускорилась, не чувствуя ни щёк, ни пальцев, лишь глухой стук собственного сердца в ушах.
Тень приблизилась к стене. Я уже знала, что она исчезнет — не замрёт, не обернётся, не остановится. И правда: она просто прошла сквозь камень, как дым — сквозь решётку.
Я добежала до ворот, остановилась резко, почти врезавшись в камень. Прислонилась ладонью к стене — она была холодной, гладкой, как будто и не помнила, что её только что кто-то пересёк. Ни следа, ни трещины.
Вдаль уходила дорожка. Сквозь лёгкий снежный туман я заметила беседку — на расстоянии, но чётко.
И не раздумывая ни секунды, я побежала к ней.
Под ногами хрустел снег, дыхание сбивалось, в глазах немного рябило от бега, но я не остановилась. Добежав до беседки, с разбега встала на перила, подтянулась на крышу, зацепилась за край стены. Пальцы чуть соскальзывали, руки дрожали.
Мышцы жаловались — тянуло под рёбрами, колени ныли, а в животе саднило от напряжения. Тело ещё не оправилось после болезни. Оно протестовало, каждое движение отзывалось болью. Но я знала — или сейчас, или никогда.
Я из последних сил подтянулась, уперлась носком в карниз, задрала левое плечо выше — и наконец взобралась на стену.
Слева — пустота, справа — высота. Я стояла на вершине, тяжело дыша, сердце колотилось в висках.
А потом пришло понимание: я не продумала, как спуститься вниз.
Слишком высоко, чтобы прыгнуть просто так. Но — взгляд скользнул вниз — сугроб.
Белая рыхлая масса снега, собранная в кучу у подножья стены, как спасение.
Я сглотнула.
— Была — не была, — выдохнула почти беззвучно.
Оттолкнулась. Прыгнула.
В полёте развернула корпус, подтянула колени, сделала мягкий перекат вбок — как меня учили в детстве, кто-то показывал, как прыгать и смягчать падение, словно в боевом приёме.
Новое воспоминание молнией пронзило мою голову. Меня учили.
Чётко. Системно. Без эмоций. Те же самые движения. Те же команды:
«Группировка. Перекат. Без лишнего шума. Встаёшь — сразу готова к следующему.»
Мужской голос. Спокойный, холодный.
Каменный пол под ногами. Тёмный зал.
Много таких, как я. Мы падали и вставали снова и снова, пока тело не начинало действовать быстрее мыслей.
Я моргнула — и всё исчезло.
Сугроб подо мной. Холодный воздух. Снежная тишина.
Но теперь я знала:
Это не случайность.
Кто-то готовил меня к этому. Ещё задолго до того, как я забыла, кто я есть.
Сугроб принял меня. Снег рассыпался, а я, как ни странно, не почувствовала боли — только резкий холод, пронзающий сквозь ткань.
Я быстро встала. Вдалеке, за деревьями, там исчезла тень.
И я снова побежала.
Я бежала за тенью, не думая, не чувствуя ни ног, ни тела — только острую необходимость догнать. Сугроб остался позади. Тропа вела вглубь леса. Деревья стояли мёртво, как сторожа — голые, высокие, покрытые инеем, а под ними лежал нетронутый снег, будто белое безмолвие.
Я была в балетках.
Тонкая ткань промокла уже через несколько шагов, снег прилипал к коже, щипал ступни, как будто каждая снежинка была иголкой. Подол платья зацепил грязь у корней, темнея и тяжелея. Мокрые складки липли к ногам.
Тень исчезла.
Растворилась среди деревьев, не оставив ни следа, ни даже намёка на направление. Я вбежала в маленькую поляну — пространство, где не было ни укрытий, ни движения, только тишина и серый свет зимнего утра.
Я резко остановилась, грудь рвано вздымалась.
Голова крутилась из стороны в сторону — влево, вправо, назад — взгляд метался, выискивая хоть что-то, что могло бы выдать присутствие.
Сердце било так громко, что я слышала его в ушах.
Дыхание сорвалось — я глотала воздух ртом, тяжело, шумно, так, будто после каждого вдоха мне не хватало ещё одного.
Горло пересохло, а холод, который я не замечала до этого, резко накрыл.
Воздух казался ледяным внутри, как будто гортань обожгло морозом. Он обволакивал изнутри и снаружи — холодные капли пота на шее превращались в ледяные жгуты.
Я стояла среди леса, одна.
В мокром платье.
С босыми, почти онемевшими ногами.
И только теперь поняла, насколько же холодно.
Мягкий зимний ветер скользил по коже, не кусаясь, но проникая внутрь, как если бы хотел остаться там навсегда.
Я сжала руки, но дрожь уже пошла по плечам и спине, и остановиться было невозможно.
Что это было?
Всё произошло слишком быстро, почти не оставив мне времени понять, на что я смотрю. Сначала я подумала, что это могла быть просто тень от ветки или игра света между деревьями. Возможно, моё подсознание устало от всего нового, от вопросов, от неопределённости — и решило нарисовать мне очередной образ, чтобы я окончательно перестала отличать реальность от воспоминаний.
Но я же видела её.
Она двигалась — не рывками, не случайно, а целенаправленно, как будто знала, куда идёт. И я почему-то сразу пошла за ней. Даже не подумала, просто побежала — словно внутри меня уже было принято решение, даже раньше, чем я успела его осознать.
Теперь, когда я стою одна среди деревьев, мне всё это кажется ещё более странным. Я не знаю, кто или что это было. Но во время бега было ощущение, будто я кого-то узнаю, даже если не понимаю, как или откуда. Как будто моё тело уже знало, что за этой тенью нужно идти, а память просто отставала.
Я не могу объяснить, почему. Но в ту секунду не было ни страха, ни сомнений. Только внутренняя уверенность — почти инстинкт — что эта тень связана со мной.
И это пугает больше всего.
И всё же…А вдруг я ошиблась? Вдруг это была не память, а просто случайность? Вдруг я просто хочу видеть смысл, где его нет, лишь бы не чувствовать себя потерянной? Я не знаю, чего больше — правды или иллюзий — в том, что я сейчас пережила. Но одно я чувствую точно: что бы это ни было, оно несло что-то знакомое. И это пугает даже больше, чем незнание.
Что ж надо идти обратно в замок, а то совсем околею здесь.
Я обняла себя руками и пыталась согреться, шла медленно по обратной дороге, но меня остановил треск ветки. Обернувшись я ничего не разглядела, никого не было, всё тот же пейзаж. Не обратив внимания я пошла дальше и снова услышала треск. Опять повернувшись и увидев, что было передо мной я округлила глаза. Я встала как вкопанная и боялась пошевелиться. Мы смотрели друг на друга в ужасной и раздражающей тишине.
Это был дух. Высокий. Невероятно высокий. Его силуэт тянулся вверх метра на четыре, может, даже больше — словно сам лес вырос вокруг него, чтобы спрятать, но не смог. Он стоял между деревьями — слишком неподвижно, чтобы быть живым, слишком явственно, чтобы быть сном.
Туловище вытянутое, узкое, почти невесомое, словно сложено из ветра и инея. Полупрозрачный, как утренний туман, он переливался бело-голубоватым светом, будто отражая холодный зимний воздух и лёгкую изморозь.Иней покрывал его плечи, руки, часть груди — там, где угадывалась не то ткань, не то наледь, напоминающая старый кафтан, затянутый в изморози.
Руки были длинные, почти непропорциональные, с тонкими, костлявыми пальцами и чересчур длинными когтями, похожими на заострённые осколки льда.
Он не двигался, но смотрел. Пристально. Прямо на меня. Как будто видел не только моё тело — а всё, что внутри. Мысли. Страх. Воспоминания. Всё.
Разум говорил, беги, быстро, пока он тебя не достиг, пока не поймал, но тело застыло не в силе сделать шаг назад. Ни один мускул не слушался. Страх сковал меня не истерикой, а парализующим оцепенением — я даже не могла пошевелить пальцами.
Я чувствовала, как он смотрит. Не просто наблюдает — изучает, проникает глубже, чем взглядом. Казалось, он знает что-то обо мне, чего не знаю я сама.
Холод от него будто просачивался сквозь воздух, и в какой-то момент я перестала различать — то ли ветер меня касается, то ли его беззвучное присутствие. И вдруг — резкий, хрусткий звук снега за спиной. Не призрачный, а настоящий и тяжёлый. Лошадиный топот.
Я вздрогнула, сердце сорвалось с места. Повернула голову — резко, рывком, как будто кто-то дернул меня за плечо.
Из-за деревьев показались лошади. Высокие, покрытые изморозью, с пеной у боков. На них — люди в плащах и доспехах. Один из всадников выдвинулся чуть вперёд, его лицо было скрыто тенью капюшона, но голос я узнала мгновенно.
— Эй, незнакомка! — окликнул Бред, с лёгкой усмешкой в голосе, но с напряжением в глазах. — Что ты здесь делаешь одна?
Я ещё не успела ничего ответить, как рядом со мной соскочил с лошади другой всадник. Движение было резким, будто он не хотел терять ни секунды.
Сириус. Его плащ хлестнул воздух, перчатки блеснули во влажном свете, он быстро пересёк расстояние между нами.
Подойдя почти вплотную, он остановился, смотря прямо в лицо.
— Что ты, что ты здесь делаешь? — спросил он, и в его голосе звучало больше, чем просто удивление. Там были тревога, подозрение и скрытая нотка испуга — будто он что-то почувствовал и не хотел в это верить.
Сказать ему правду?
Что я видела духа — высокого, ледяного, настоящего… и что просто стояла, не в силах двинуться? Что сердце стучало как безумное, а тело будто знало этого духа раньше, чем разум?
Звучит безумно. Даже для меня.
А для них — тем более. Для людей, которые охотятся на магию, закрывают порталы, сражаются с тем, что не понимают.
А Сириус… Он — странный. Он всегда слишком тихий, слишком собранный, слишком холодный, чтобы быть просто человеком. Иногда, когда он смотрит, становится не по себе — будто взгляд проникает глубже, чем должен.
Он никогда не говорил, кто он.
Но я чувствую: он — не просто военный. Не просто командир.
Что-то в нём другое. И я не уверена, что хочу знать, что именно.
Бред — другой. В нём есть что-то живое, но и он не совсем… обычный. Он будто бы ближе, но это не значит, что безопасен. А его шутки — это ширма. Он всё видит. Чувствует.
А эти стражники… Изгнанники. Люди, которым дали шанс искупить. Но если им прикажут — они сделают. И не станут спрашивать, зачем. Или жалеть.
Если я скажу правду — что будет?
Они решат, что я сумасшедшая? Или, наоборот, что я… опасна?
Что если дух появился не просто так, а из-за меня?
А если я совру — получится ли?
Придумаю, что пошла по звуку, что заблудилась. Но они ведь… чувствуют. Смотрят не так, как обычные люди.
Я не знаю, что страшнее — сказать или промолчать. Но, кажется, выбор мне придётся сделать прямо сейчас.
Я только приоткрыла рот, чтобы сказать хоть что-то, хоть несколько слов правды — или, может, ложь, — как вдруг голос Бреда разрезал воздух, обрывая мою нерешительность:
— Всё, возвращаемся. Наше дело здесь закончено. Да и… — он бросил быстрый взгляд на меня. — Дана сейчас дрожит, как последний лист перед зимой. Не в лучших условиях для разговоров.
Я опустила глаза и лишь тогда почувствовала, как сильно меня трясёт. Холод, промокшие балетки, ледяной воздух, впившийся в кожу… и всё это время я даже не замечала.
Сириус тоже взглянул на меня. Его взгляд был не столько строгим, сколько внимательным. И когда его глаза скользнули к моим ногам, покрасневшим от холода, стало ясно: он уже принял решение.
— В замок, — коротко сказал он, и это прозвучало как приказ и как забота одновременно. — Всё остальное обсудим позже. Там будет теплее.
Я просто кивнула — слова застряли где-то внутри.
Сириус снял с себя плащ и перчатки, быстрым движением набросил плащ мне на плечи, и его тепло почти сразу начало растекаться по коже.
Он поднёс руку, не спрашивая, и помог мне сесть в седло своей лошади. Потом сам легко запрыгнул за мной и взял поводья.
— Держись, — негромко сказал он, и я почувствовала, как его голос проходит сквозь грудную клетку, оседая внутри. — Крепко. Иначе упадёшь.
Я медленно обвила его руками, стараясь не прижиматься, не позволять себе этой близости, но…
Он был совсем рядом. Его дыхание тёплым облаком касалось моей щеки, его спина — крепкая, ровная — двигалась в ритме с лошадью, и моё сердце внезапно забилось быстрее.
Не сейчас. Не место. Не время.
Это всё не то, о чём стоит думать.
Надо сосредоточиться. Надо понять, что сказать.
Они захотят знать. Серьёзно и прямо.
В замке вопросов будет больше, чем я смогу придумать ответов.
Но я чувствовала… то, чего не хотела признавать.
Рядом с ним было не страшно. Даже в этом странном, запутанном, ледяном мире — рядом с ним мне хотелось задержаться чуть дольше.
Лошади мчались по утоптанному снегу, и дорога до города пронеслась, как в тумане. Когда массивные ворота крепости показались впереди, стражники переглянулись, и один из них — командир, судя по нашивке и жесткому лицу — направил коня в сторону восточного флигеля.
— Мы отведём лошадей в корпус, — коротко сказал он, не дожидаясь одобрения. — И доложим другим, что операция в лесу завершена.
Остальные стражники развернулись следом, не задавая вопросов. Один из них оглянулся на Сириуса и что-то тихо сказал Бреду, но тот лишь кивнул, не оборачиваясь. Его взгляд был прикован ко мне, будто он всё ещё пытался понять, что именно произошло в лесу.
Когда они свернули в сторону сторожевого корпуса, мы втроём поехали дальше — прямо во двор замка. Каменные стены, запорошенные снегом, вздымались перед нами, суровые и немые, будто собирались судить меня ещё до того, как я войду внутрь.
Я чувствовала, как Сириус чуть плотнее удерживает поводья, не позволяя лошади сбиться с ритма. Бред ехал сбоку, молча. Он не шутил. Не улыбался. Только следил.
Снег начал падать снова, лёгкими и редкими хлопьями, как будто небо само не решалось — укрыть нас или просто напомнить, что зима ещё не закончилась.