VI
После того, как мы с Женей стали встречаться, ко мне постепенно вернулась прежняя жизнь. Теперь я все видел и слышал, даже когда оставался один. Какой же радостью явилась возможность снова отказываться от пакетов, когда кассиры предлагали их в магазинах, мимолетно переглядываться с людьми на светофорах, незаметно рассматривать лица в метро, махать рукой водителю, уступившему дорогу в неположенном месте, кивать соседям, чьих имен за много лет сожительства так и не узнал, случайно наступать на ноги прохожих, толкаться, извиняться... Я смотрел на мир, улыбался ему, полному людей, красок и почти столь же яркому, как воспоминания из детства, и думал, что наконец-то вновь стал его полновесной частью.
В день, когда я смог существовать отдельно от Жени, я на радостях зашел купить цветов — в тот самый магазин, где покупал букеты на протяжении тех двух недель. Я заметил, что продавщица необычайно внимательно наблюдает за мной, и сначала даже оскорбился, так как подумал, что она подозревает во мне вора, но через миг сообразил, что она ведь долгое время видела во мне глухонемого и к тому же почти слепого человека. Когда я позвал ее, чтобы посоветоваться, какой букет лучше взять, она от удивления чуть ли не подпрыгнула.
— Вы говорите! — воскликнула она.
— Конечно. А как же еще? — скорчил я изумленное лицо.
— Так ведь... Так вы ведь... — Она вдруг нахмурилась. — Так это вы что, все то время просто надо мной издевались?
Пытаться объяснить правду смысла не было, поэтому я просто сказал:
— Со мной такое бывает иногда. Знаете, переклинивает.
— А-а... Понимаю, понимаю, — закивала она внезапно. — У меня мужа тоже часто вот так клинит. Правда, он столько цветов для меня не покупает в этот период... Ну и хорошо, а то денег бы и на еду, наверное, не хватало, ха-ха. Он зашился недавно. Поглядим, что будет. Надеюсь, поможет. Вам бы тоже об этом подумать, что ли.
Мне было так приятно обмениваться фразами и улыбками с этой теткой, наблюдать за тем, как от эмоций каждую секунду меняется ее лицо, что я, видимо, перешел невидимую грань — вероятно, глядел на нее слишком пристально — и смутил ее. Поймав этот момент, я тут же убрал взгляд, но от улыбки избавиться не сумел.
— Тысяча восемьсот, — сказала она, предварительно откашлявшись.
Это маленькое происшествие показалось мне таким забавным, словно безобидная веселая игра, что я еще долго прокручивал его в голове, размышляя, что еще можно было сказать, как пошутить, как ввести продавщицу в еще большее замешательство.
С цветами я возвратился домой. До прихода Жени оставался еще час или два, и требовалось чем-то себя занять. Меня вдруг осенило: я ведь давным-давно, еще в прошлой жизни, положил в один из ящиков ту вещь, без которой раньше не мог прожить и дня, — телефон. Достав его, я нажал на кнопку включения. Экран загорелся, и я увидел уведомления о пропущенных вызовах. В тот же миг ко мне вернулась память. Полностью. Я вспомнил всех — родителей, Антона, даже Хетага Оскаровича и Альберта. И, конечно же, Аню.
Первым делом я набрал Антону, так как звонить Ане было стыдно. Услышав меня, Антон очень обрадовался, сразу завалил вопросами о том, как я себя чувствую, и даже поинтересовался, почему я не звонил, на что я отреагировал так: «странный вопрос, Антон». Оказалось, у него уже родилась дочь — Настя. Да, они все-таки не назвали ее Валей, хотя родители Антона сопротивлялись до последнего.
— Вика в конце концов психанула и сказала, что мама сама может родить себе Валю, если так хочет. «А моя дочь — говорит — будет Настей!» Прикинь? Маман, конечно, охренела. Да я и сам охренел, если честно. Там такой спор начался, уф-ф... Маман начала в ответ говорить про климакс... Ну, об этом тебе слышать незачем. Они больше не общаются, короче. Даже за внимание дочки борются молча.
— И как тебе быть отцом?
— Офигенно. Офигенно сложно, то есть, — добавил он, а потом добавил еще раз: — Но и офигенно тоже. Это чучело, которое потом вырастет в человека... Странное существо, короче. Но я его люблю, походу.
Говорили мы довольно долго, и с каждой секундой я все четче понимал, что мы успели отдалиться, — не припомню, когда мы в последний раз оба замолкали и отчаянно пытались придумать, о чем бы еще поговорить, словно знакомы всего пару дней.
Когда я закончил с Антоном, я все-таки решился позвонить Ане.
— Да? — послышался ее голос в трубке.
Я ожидал другой реакции. Ожидал, что она увидит мое имя, высветившееся на телефоне, и... Не знаю. Скажет не одно только «Да?» Может, воскликнет: «Денис?! Это ты?!» — и — «Что с тобой случилось?! Что ты делал все это время?! Где ты?!» Но всего этого не было, было лишь одинокое, практически лишенное эмоций «Да?»
— Это Денис, Ань. Привет.
— Да, я знаю, что это ты. Что тебе нужно?
От холода ее тона у меня буквально ухо замерзло.
— Ну-у... Мы просто... Просто мы давно не слышались, и я хотел тебе позвонить... — выдавил я из себя растерянно.
— Зачем? Я думала, мы уже все решили еще тогда.
— В смысле «решили»? Когда «решили»?
— Денис, ты... Ты что? Ты устраиваешь подобное, а потом звонишь, чтобы... Чтобы что? Только не говори, что ты теперь хочешь начать все с начала.
— Нет, Аня. Я не хотел... Я, честно говоря, плохо понимаю, о чем ты сейчас говоришь. Я позвонил, потому что хотел узнать как ты, вот и все.
— Да? Хорошо. Я в порядке. Но мама болеет. Работаю, потом еду к ней, готовлю еду, проверяю состояние, потом сплю. Вот как я.
— Ты ездишь к маме? Ты не в Москве?
— Я не в Москве, Денис. Я уехала.
— Почему?
Послышался ее вздох.
— Я не хочу об этом говорить.
— Ладно, а...
— Денис. Сказать откровенно, я вообще не хочу говорить. Ты понимаешь?
— Нет, я...
Вызов завершился.
Я некоторое время постоял, пытаясь обдумать произошедшее, потом перезвонил, но Аня не взяла трубку.
Вернулась Женя. Я безмолвно передал ей цветы, поцеловал. Она заметила, что настроение у меня мрачное, и поинтересовалась, в чем дело. Мне хотелось быть с ней честным, но я даже не знал, как рассказать обо всей этой ситуацией с Аней, поэтому слегка переделал ход истории: сказал, что звонил бывшей, спрашивал, как дела, так как давно о ней ничего не слышал, а она даже слушать не стала и просто сбросила вызов. Добавил, что расстались мы не при самых благоприятных условиях и что не был закрыт, как я выразился, эмоциональный гештальт. Также возникла мысль соврать, что я звонил Ане из-за того, что знал про ее больную мать; таким образом я смог бы избежать возможной ревности со стороны Жени, но в конце концов эта ложь так и не вклеилась в повествование. Женя пару раз уточнила, зачем я звонил, после чего попыталась меня успокоить.
— Да просто забей на нее, и все, — подытожила она.
...Я снова стал работать, но уже не в RateMax — Хетаг Оскарович отказался принимать меня обратно. Я звонил ему несколько раз, и только на четвертый он наконец взял трубку. Сначала он удивился, потом, как и Антон, стал расспрашивать про здоровье, и мы наконец перешли к главной теме. Что на прежнее место я не вернусь он сказал сразу, но при этом добавил, что хотел бы поговорить в офисе лично. Туда я приехал уже на следующий день, и мне пришлось дожидаться директора где-то час, сидя в его кабинете. Затем он явился — все такой же, как раньше, только, как мне показалось, чуть более старый. Мы поздоровались, и он сел в свое кресло.
Начали с будничного — с курса доллара и политической ситуации. В один момент принесли чай, и мы стали пить, вернее, он пил, а мой чай оставался нетронутым стынуть.
— Конечно, ты не в ответе за то, что заболел, — сказал директор, наконец перейдя к главной теме. — Но я не могу принять тебя обратно. У нас тут не лучшие времена — налоговики каждый день заходят в офис как к себе домой, вынюхивают тут что-то, как псы охотничьи, а я таким гостям не очень-то рад. Компании сейчас требуется стабильность, которая всегда была важнейшей характеристикой для сотрудника, ты сам знаешь, Денис. Не хочу задеть тебя, но не вижу гарантий, что подобное повторится, особенно если ты так и не смог выяснить причину твоего... заболевания.
— Понимаю, Хетаг Оскарович, — произнес я и поднялся со стула.
— Не спеши уходить, — произнес он и тоже встал. — Раз уж так случилось, что мы на этом расходимся, и непонятно, когда увидимся снова... Давай пошлем всю эту официозность куда подальше, да? Все-таки мы давно не чужие друг другу люди, правильно?
Я подтвердил его слова кивком. Не знаю, выглядело ли это убедительно, но мне, в целом, было все равно.
Директор подошел, распростер руки, похлопал меня по плечам и улыбнулся. Я тоже ответил улыбкой. Вышло несуразно, ведь на протяжении всей этой сцены мы зачем-то поддерживали создававший чувство напряжения и неловкости зрительный контакт. Убрав от меня руки через пару секунд, директор отошел на шаг, откашлялся и спросил:
— Так что с тобой было? У тебя хоть догадки есть?
— Понятия не имею, Хетаг Оскарович.
— Жаль. Очень жаль. Я сильно ценил тебя, Денис. Правда. Ужасно, что с тобой так случилось. Раз ты даже не догадываешься о причинах... Знаешь, Вася ведь тоже больше не с нами. У него обнаружилась одна проблема сердечная, он дважды за месяц упал в обморок, представляешь?
— И он больше не смог работать?
— Он хотел, — пожал плечами Хетаг Оскарович. — Но мне пришлось его отпустить.
— Вы уволили его?
— Не знай я, что наши с тобой отношения основаны на глубочайшем уважении, посчитал бы, что ты меня упрекаешь. Хотя это, может, и правда заслуживает упрека. Но как можно было иначе? К сожалению, подобные эксцессы мешают развитию компанию. Знаешь... — Он вдруг взглянул на меня с каким-то задором. — Ты знаешь, вот были ведь шутки — «вермахт-вермахт»... А ведь у нацистов присутствовала какая-то логика. Извращенная, некорректная, но присутствовала. Вася говорил, у него эта проблема с сердцем из-за генетики. Передалось, как он сказал, через маму, — она тем же страдала.
— Вы это к чему? — удивился я.
— Да просто, — пожал он плечами.
— Вы поддерживаете нацизм, Хетаг Оскарович?
— Что-о? Ни в коем случае. — Он словно оскорбился. — Это было просто замечание.
Я внезапно понял, что по-прежнему не могу сказать о нем ничего конкретного. На секунду мне вообще показалось, что в его зрачках блестит образ Менгеле, да только я уже не уверен, не игра ли все это. К его образу было так легко приклеить гитлеровские усы, что я в это попросту не поверил.
«И все же я могу сейчас сказать, что понимаю его чуть лучше, чем раньше, — подумал я. — Он как слоеный торт: один слой — доброжелательность и семейные ценности, другой — ирония над нацистскими идеалами, а третий, на котором все держится, — радикальный индивидуализм, чуждый коллективному мышлению. Никакой он не нацист. Он объективист».
— Скажите, Хетаг Оскарович, а вам нравится роман «Атлант расправил плечи»?
— А-а... — протянул директор. — Хороший роман.
«Вот ты и попался» — мысленно обрадовался я, однако директор на этом не закончил и сказал:
— Идеология в нем совсем устаревшая и неполноценная.
— Вы же сказали, что роман хороший? — сконфуженно приподнял я бровь.
— Да. Хороший с точки зрения комедии.
— Так вы не разделяете его взглядов?
— Нет. По секрету: у меня трое детей, и средний гораздо талантливее двух других. Как думаешь, Денис, если бы я придерживался точки зрения нашей дорогой Алисы Розенбаум, они бы получали по одинаковому количеству конфет за обедом?
— Вы коммунист?
— Я что, похож на человека, который не учится на чужих ошибках?
— Капиталист?
— В какой-то степени, конечно. Времена такие, вынуждают. Но с другой стороны капитализм я презираю.
— С какой стороны?
— Кхм... Трудно объяснить. Не настроена моя голова о таком общаться сейчас, Денис.
— И все-таки... Если коротко, то кто вы, Хетаг Оскарович?
— Почему тебя так волнует этот вопрос? — спросил он прищурившись.
— Просто интересно, Хетаг Оскарович. Просто интересно. Так кто вы?
— О, я и сам не знаю, Денис. Но я люблю готовить.
Напоследок мы обнялись, и до моего носа взрывом донесся плотный запах директорского парфюма, от которого пахло, кажется, мускатным какао. Объятия вышли крепкими, но какими-то вымученными и холодными, как февральский мороз. Хотелось сказать что-нибудь в конце — то ли упрекнуть директора за что-то, то ли поблагодарить... то ли позлить его, пошутив какую-нибудь гадкую шутейку, например про то, что ни мускатное какао, ни запах канализационных стоков не перебьет вони из его рта. Но это было бы лишнее.
На выходе из офиса я пересекся с Аликом. Он уже собирался домой и, увидав меня, замахал рукой. Подойдя, он попросил в долг еще десять тысяч, уточнив, что сделал крупное вложение в один актив и теперь серьезно от него зависит.
— Что за актив? — спросил я.
Он мне подмигнул, я поморщился, и его это, по всей видимости, отчего-то сильно обидело.
— Да ты же ни хрена не знаешь!.. — воскликнул он скорчившись.
Ничего ему не ответив, я ушел.
Расставание с этими людьми вызвало чувства противоречивые: с одной стороны делалось немного противно, с другой приятно. Все-таки я провел столько времени и так и не смог толком понять, но в то же время я вдруг осознал, что мне хватить и одного человека, которому могу открыться, которого понимаю и который в то же время не против того, чтобы я его понял — это я про Женю, конечно.
Довольно легко я отыскал другую компанию, в которой было разрешено работать удаленно, что, надо сказать, подходило моей новой жизни в разы лучше RateMax. Все, что мне нужно было делать, — это связываться с клиентами по вебкамере и с помощью разных прошаренных схем убеждать их в том, что им нужно связываться со мной как можно чаще. Удавалось мне это без проблем, хотя с некоторыми из этих ребят я и сам был не прочь больше никогда не говорить. Например, был один, который постоянно спорил со мной о политических строях (точнее было бы сказать, что он спорил сам с собой, а я просто слушал).
— Демократия, как говорил Черчилль, это наихудшая форма правления, если не считать все остальные. Чистая демократия работает только в таком государстве, как какая-нибудь Швейцария с населением меньше чем в десяток лямов, а в других государствах — хрен там плавал. Нет, она в какой-то степени присутствует и в крупных странах, но это вообще может считаться демократией? Или это какой-то переходной период? А в конечном итоге стремление к чему? — к сокращению населения до десяти миллионов? Я за тоталитаризм, если государство будет роботом. Реально компьютером, не человеком, потому что человеческий фактор сокращается до минимума, допущенного при создании этого компьютера. Может, и этот компьютер сможет другой компьютер создать? Но эта цепочка, ясен хрен, никогда не замкнется. Хотя нейросети вон — умнеют с каждым днем. Кто знает, вдруг!.. А пока — пассионарность и гражданская сознательность — вот, что нужно для улучшения нашего общества.
Поначалу мне даже было интересно, но каждый созвон с ним затягивался минимум минут на сорок, и вскоре мне надоело, отчего пришлось выдумывать разные способы отмазаться. Например, я выдумал кота, к которому спешил на помощь примерно в тот момент, когда таймер на звонке показывал сорок пять минут. Кот взялся неспроста — клиент этот, помимо философии, был еще помешан на домашних животных.
— Своего кота кормлю только специальными кормами, я вам названия напишу, вы запомните... Не хотите, чтобы у вашего страдали почки, — уж позаботьтесь. Я бы вообще на вашем месте задумался — может, с вашим котом что-то не так? Чего он вечно голодный?
В любом случае, работать удаленно было удобно, потому что благодаря этому мне удавалось проводить больше времени с Женей, которая уже успела ко мне переехать. Но даже при этом мне случалось скучать, когда она уходила. Стоило всплыть в моей памяти любой детали ее тела, тембру голоса или искрам, сверкавшим в ее волосах, настроение тут же поглощала тоска. Иногда я брал ноутбук для работы и утром ехал в какое-нибудь кафе, ближайшее к месту, где она пела. Так мне было спокойнее — я в любой момент мог взять от работы паузу, прийти в сквер, на площадь, переход или любое другое место, где она играла, и чуть-чуть побыть рядом. Я переживал, что все это слишком назойливо, но она повторила, наверное, сотню раз, что ее это нисколько не раздражает.
Женя много работала над своей музыкой. Где-то три раза в неделю она собиралась со знакомыми музыкантами, и они вместе дорабатывали и репетировали сочиненные ею песни. В остальные дни она самостоятельно сидела с гитарой, наигрывала мелодии и записывала текст и заметки в тетрадь.
Один из ее музыкантов, с которым мы познакомились, когда я приехал понаблюдать за их репетицией, сказал, что не видел более талантливого человека, чем Женя.
— Она тот самый мифический самородок. Не ходила в музыкальную школу, не засыпала с учебником по сольфеджио в руках... Но это ей и не надо: все, что она могла получить оттуда, в ней есть и так.
Закончив работать над демоверсией альбома, Женя стала бегать от одной продюсерской компании к другой. Именно тогда она начала увядать прямо на моих глазах. В один день она пришла домой вся в слезах. В одном из продюсерских центров ей сказали, что на альбоме нет ни одной потенциально удачной песни и что нет никакого смысла тратить время ни ей, ни им, пытаясь его улучшать и раскручивать.
— Вот суки, — произнес я, и это прозвучало, как мне почудилось, не слишком правдоподобно. Просто на самом деле я не злился на них, а лишь сожалел, что так вышло. Я хотел поделиться с Женей этим чувством, показать, что она не одна, и решил сделать это через гнев к тем, кто ее обидел, и вышло как-то не так... Но повторять ту же фразу с более правильным выражением выглядело бы совсем неуместно, и я просто продолжил ее успокаивать:
— Ничего, Женя, ничего... Все еще получится... А они что, ничего более конкретного сказать не смогли?
— Сказали, что выслушают какой-нибудь другой мой материал. Что будут ждать, пока я с ним приду. Но над этими песнями я работала так долго... Я не понимаю... Денис, ты можешь ответить: я пишу хорошую музыку?
— Женя, я ведь не музыкант...
— Да, но ты ведь не глупый, ты во многих вещах разбираешься. Вдруг ты и музыку понимаешь...
Мне нравились многие ее песни, и каждая из них была моей любимой. Но я не мог судить их беспристрастно, ведь понимал, насколько высока вероятность, что симпатия к ним вызвана одной только любовью к ней. Я часто говорил, что ее музыка — лучшая, но потом непременно добавлял: «...для меня». Я не желал поступать как назойливый родитель, который радуется каракулям ребенка в тетрадке и относится к ним так, словно это величайшее произведение искусства только из-за чувства обожания к отпрыску, и старался говорить только правду. Но в этот раз я не добавил фразу «...для меня», просто сказал:
— Ты пишешь лучшую музыку.
Понятное дело, ей этого не хватило, и она задала дополнительный, довольно проницательный вопрос:
— Тебе она нравится только потому что ее написала я, да?
— Почему? Не говори так, Женя. Я ведь не знаю точно. Я бы полюбил твою музыку, даже если бы не знал тебя. Она шикарная, правда. Тебе, наверное, главное просто пробовать дальше, и все получится.
— Да, ты прав, — ответила она, утирая слезы. — Я ведь музыкант, а не нытик какой-то. Чем еще мне заниматься?
В одно воскресенье Женя выступала в небольшом полуподвальном баре. Я поехал поддержать ее. Там пахло сыростью и сигаретами. В паузах между песнями горстка людей хлопала, и я — вместе с ними. Один пьяный парень, сидевший довольно близко к небольшой сцене, на которой выступала Женя, постоянно свистел, и это привлекло к нему мое внимание. Как мне показалось, он смотрел на Женю с похотью во взгляде, и я почувствовал, как загорается моя голова.
С выступления мы возвращались домой на такси. Я заметил, что Женя вся загруженная, тяжелая, но не стал спрашивать, в чем дело, так как ощущал, что это не к месту.
Мы вышли из такси, и я внезапно вспомнил о том, что в ныне пустом холодильнике нет ни яиц, ни мяса, ни на худой конец колбасы.
— Ты иди домой, а я в магазин, — бросил я Жене. — Надо на утро купить хоть что-нибудь.
— Я с тобой, — сказала она.
Я не возражал.
До круглосуточного магазина было чуть меньше полукилометра пути. По дороге Женя вдруг спросила:
— Ты веришь в судьбу, Денис? — Я взглянул на нее с удивлением. — Я серьезно, — добавила она, прочитав, что я хочу ответить с иронией.
Мне об этом думать сейчас не хотелось, но пришлось.
— М-м... Нет, не верю.
— Совсем-совсем?
— Совсем. Ни в мойр, ни в норн.
— Значит то, что ты встретил именно меня в том состоянии, — это не судьба была?
— Я думаю, мне просто очень повезло.
— Очень повезло? Или на моем месте могла быть другая, чей голос ты бы услышал?
Я растерялся. Создалось впечатление, будто Женя отчего-то злится на меня, но внимательно посмотрев на нее, я понял, что ей отчего-то действительно важен этот разговор.
Чтобы ответить на ее вопрос, я взял довольно длительную паузу — секунд в пятнадцать. Я предполагал, что на фоне неудач на музыкальном поприще она хочет почувствовать себя нужной, особенной, поэтому решил ответить так:
— Я не знаю точно, но... Мне нереально, просто охренеть как повезло, что я наткнулся именно на тебя, и ты оказалась той самой, чей голос я услышал. А я ведь на многих натыкался.
Мы подошли к магазину, встали у входа. Женя взглянула на меня, и мне показалось, что она ожидает продолжения.
— Но в судьбу я не верю, — добавил я. — Кем все предрешено? В бога я ведь тоже не верю.
Женя стояла, переминаясь с ноги на ногу. В один момент она нечаянно шагнула ближе к магазину, наступила на датчики движения, и автоматические двери открылись. Мы обратили на это внимание, зашли внутрь. На входе стоял краснющий охранник, за кассой сидела скучающая девушка, уложив голову на ладони. Я взял продуктовую корзину.
— Я тоже в бога не верю, наверное, — сказала Женя, когда мы прошли вглубь магазина и встали напротив стеллажей с овощами и фруктами. — Но есть же некоторые вещи, которые просто необъяснимы.
— Это какие? Мистика?
— Ты в такое не веришь?
— Я?.. Нет.
— А если я скажу, что видела... ну... что-то такое?
— Какое?
— Что-то необъяснимое.
— Ты видела... призрака, что ли?
На моих губах растянулась ухмылка, сконцентрировавшая все сомнения по поводу сказанного ею.
— Нет, я... Хорошо, Денис, я не видела призрака. Но я почувствовала.
Улыбка исчезла. Я безмолвно продолжил набирать в корзину помидоры.
— В общем, я лежала в больнице лет в шестнадцать, когда сломала ногу, — стала рассказывать Женя. — Со мной вместе лежала одна бабушка, тоже с переломом. Старенькая-старенькая... Мы много говорили, быстро подружились... Она умерла на третью ночь. Я помню, проснулась от шума, увидела, как врачи и медсестры возятся вокруг ее кровати. Затем ее куда-то унесли... Я надеялась, что... Я спросила о ней на следующий день у врача. Он сказал, что она умерла. Тромб, инсульт — что-то такое... Меня отпустили через день. Дома я много плакала. Мне было так жаль ее... И в один момент я почувствовала... Знаешь, как будто меня что-то теплое, очень нежное окутало... Будто бы меня обнимают. И я сразу поняла, что это она. Она пришла сказать, чтобы я не переживала. Пришла утешить меня. Я так думаю. Через секунду это ощущение пропало. Я поняла, что комната опустела и что она ушла насовсем.
Я смотрел Жене в глаза, она — в мои. Она ждала какой-нибудь реакции, а я не знал, что ей дать, кроме неверия. Выход я все-таки нашел: задумчиво хмыкнул, отвернулся и пошел за молоком.
Мы еще минут пять безмолвно походили меж стеллажей, пособирали в корзину продукты. Краснющий охранник совсем не смотрел на меня, и я подумал, что легко могу вынести полмагазина, но красть ничего не стал, естественно, просто подумал об этом. Лицо девушка на кассе по-прежнему выражало самую отчаянную скуку, что я видел в жизни. Мы все купили, оплатили и покинули магазин. Только когда мы пришли домой, я решился продолжить разговор.
— Так это точно был призрак или тебе просто показалось, что это был он?
— Это был он, — уверенно заявила она.
— Ты видела его?
— Я же сказала, Денис... Я его почувствовала.
— Слушай... — Я уселся на стул. — Не может быть такого, что ты... В общем, вся эта ситуация с бабушкой — это же сильно повлияло на тебя, так? Эмоционально, я имею в виду.
— Конечно...
— Так может, это был обычный срыв, и твоя голова... Она как бы сама сделала этого призрака, чтобы тебе было легче справиться? Понимаешь, о чем я, да?
— Понимаю. Но нет, Денис. Я... Слушай, если не веришь, то так и скажи, и все.
— Женя, я просто... — Я развел руками. — Ну как я могу в это поверить? Я не верю в призраков.
— Но ты ведь... Не знаю... Ты ведь не видишь воздух, но знаешь, что он есть.
— Да, я им дышу каждую секунду, и он научно обоснован. А призраки... Я их не видел.
— Ладно, — вздохнула Женя. — Но он был.
— Прости, но я так не думаю.
— Тогда с чего ты надеялся, что я поверю в твою историю с пятнами?
На пару секунд я остолбенел.
— Но ты же мне веришь? — спросил я, придя в себя.
— Верю, — сказала она. — А ты мне не веришь!
— Но как я могу поверить в призраков?
— Так же, как я тебе поверила! — сказала она довольно резким тоном, после чего ушла в ванную и захлопнула дверь.
Остаток вечера мы провели в тягостном молчании, а к разговору о призраке больше не возвращались вообще никогда.
Чтобы добиться успеха, Женя решила писать как можно больше. Над каждой песней она усердно работала, часто даже по ночам. Иногда я просыпался, услышав, как она бренчит на гитаре и тихонько поет. Я не подавал виду, что очнулся, и наблюдал за ней. В процессе сочинения ее лицо постоянно менялось. То было спокойным, то становилось злым. Особенно хорошо мне запомнилось, как она наигрывала одну и ту же очередность аккордов, вслушиваясь с серьезным видом, а потом хмурилась и раздраженно выдыхала через нос. Это повторялось очень часто. Гораздо реже она удовлетворенно наклоняла голову вбок и тихо хмыкала.
За то время, что мы были вместе, Женя сочинила по меньшей мере песен тридцать. Все они, как по мне, были хорошими, оригинальными, каждая лучше другой. Я помогал ей чем мог — подбадривал ее словами, платил звукозаписывающим студиям, бегал вместе с ней по продюсерским центрам. И все же этого оказалось мало. Снова она сидела в моих объятиях и плакала, а мои слова утешения на этот раз не действовали.
— Я устала, — огорченно произнесла она в конце концов. — Устала, что у меня не выходит... Мне двадцать семь, а я все черт пойми чем занимаюсь... Наверное, это просто не мое. Денис. Кажется, я больше не хочу быть музыкантом.
Ее слова меня вогнали в ступор. Она ведь много раз говорила, что неважно, выпустит она альбом или нет, станет ли собирать полные залы, станет ли популярной... Но она была такой разбитой, разочарованной. Мне было жаль, что все так вышло, и я обнял ее крепко-крепко, чтобы показать переполнявшее меня сочувствие, надеясь, что оно хоть немного ей поможет.
С тех пор она и правда ни разу не назвала себя музыкантом. Она вскоре стала работать со мной в одной компании. Я пристроил ее в свою компанию редактором на зарплату в шестьдесят тысяч — совсем не плохо для человека без стажа.
Честно сказать, все эти перемены и у меня самого вызвали разочарование. Я был уверен, что она добьется успеха в музыке, что пойдет до конца, а тут... Изредка я замечал, что с Женей что-то не так. Как будто бы ей иногда не нравилось, что я рядом. Это ощущение улетучивалось буквально за миг, но пару раз я все же успевал его поймать. Как я подумал, Женя чувствовала мое разочарование, и это ее уязвляло.
— Женя, — позвал я как-то перед сном.
— А?
— Я хочу тебе признаться кое в чем: я испытываю небольшую обиду из-за того, что... из-за того, что у тебя не получилось с музыкой. Но это на самом деле неважно. Все в порядке.
Она промолчала. Самостоятельно продолжать тему было трудно, и я решил задать наводящий вопрос:
— Что думаешь?
— А что я могу думать? — вздохнула она. — Да ничего. Я сразу понимала, что все может этим закончиться. Ну и ладно. Я особо не переживаю. И ты не переживай.
Она врала, но я не стал ловить ее.
— А если ты теперь не музыкант, то кто? — спросил я.
— Я — Женя Полищук. Ни больше, ни меньше. А ты, Денис? Кто ты?
— Я человек, который любит Женю Полищук, — произнес я с ужасно приторным выражением.
— Денис, — нахмурилась она. — Я тоже тебя люблю... Но почему я должна отвечать на твои вопросы честно, а ты сам можешь просто отшучиваться?
— Ладно... — Я задумался ненадолго. — Наверное, так: я человек, который хочет...
Я долго не мог продолжить.
— Хочет чего?
«Полюбить Женю Полищук» — вертелось на уме. Но озвучил я не совсем это.
— Я человек, который хочет узнать Женю Полищук.
— А? Ты что, меня не знаешь?
— Ну... не знаю. Не в плане, что тебя не знаю, а в плане, что я пока не понял, знаю ли и насколько... Я запутался.
Женя захихикала.
— Чего ты говоришь такое, Денис!
— Я и сам понятия не имею, — выкрутился я.
— Ладно. Ясно.
Мы лежали молча некоторое время, и вдруг Женя позвала меня:
— Денис?..
— Да?
Тишина. Ее голос раздался вновь только секунд через десять.
— Нет, ничего.