VII
Сегодня мы ходили в ресторан на встречу с давней подругой Жени — Ариной. Они были знакомы еще со школы и поддерживали контакт даже после выпуска уже больше десяти лет. Тем для разговоров у них было полным-полно, а я просто сидел рядом, превратившись в один большой слуховой аппарат. Изредка Арина, которой, по всей видимости, становилось неловко оттого, что я столько молчу, старалась вовлечь меня в беседу, спрашивая о чем-нибудь. Я с ответами не затягивал и говорил коротко, лишь бы они с Женей поскорее продолжили — из их разговора я с каждой минутой узнавал о своей девушке множество деталей, о которых не слышал ранее, и слушать было крайне интересно.
— В последний раз, когда мы виделись, Женя так напилась, что мне пришлось тащить ее через всю Москву! — вспоминала Арина. — Жень, ты же наверняка плохо про тот вечер помнишь, да?
— Не особо, — покачала Женя головой и бросила на меня быстрый смущенный взгляд.
— Еще бы! Денис, ты бы ее видел! Она то кричала, то рыдала, то смеялась... А я вообще не вдупляла, что происходит. Тогда было как-то не по себе, но вспоминать сейчас нереально смешно, конечно.
— Да уж... — хмыкнула Женя. Не убирая неестественную улыбку с лица, она потянулась за напитком, поднесла его к напряженным губам и сделала глоток.
— И еще ты тогда много говорила про какого-то Сеньку, что ли...
— Сенечку, — поправила Женя. — Это персонаж из детской книжки. Он там умер в конце... Детская травма, в общем. Я ведь давала ее тебе почитать!
— Ну, мне когда книги дают, я их беру, конечно... И иногда даже сама покупаю! Но никогда не читаю. Сама знаешь, я читать не энтузиаст.
— У тебя же песня есть «Сенечка», — припомнил я.
— Да. Это про него самого.
— Кстати, про твою музыку... — зацепилась за эту тему Арина, и я сразу пожалел, что приплел ее в разговор; с другой стороны, рано или поздно они скорее всего дошли бы до нее и без моего вмешательства. — Так ты, значит, все? Больше не будешь музыкой заниматься?
— Угу.
— Почему?
— Надо идти как-то дальше, раз не получается. Да и остыла я к этому. Совсем.
— Женя, мне так жаль... Но хотя бы играешь?
— Иногда беру гитару, наигрываю что-нибудь... Когда делать совсем нечего.
Это была неправда — Женя ни разу не брала гитару в руки с тех пор, как передумала становиться музыкантом.
— Но ты столько лет на это потратила...
— Ой, Арина, да забей. Тут ничего необычного. Как будто мало в мире таких ситуаций. Не получилось и не получилось. Не убиваться же из-за этого.
Женя изменилась, когда речь зашла о музыке. Похоже, она старательно делала вид, будто ей плевать. Иногда она поглядывала на меня, явно стесняясь. Думаю, она в какой-то степени даже жалела, что позвала меня на встречу, ведь я-то знал, что ей совсем не все равно. Но виду я не подавал: в конце концов, если ей так было легче справиться, то зачем мешать? И все-таки мне стало как-то неуютно оттого, что она скрыла правду. Ну, или я все переусложнил. Хотелось бы знать точно, но что есть, то есть.
Еще они говорили о школе. Во время этого разговора Женя снова поменялась. Она стала более возбужденной, эмоциональной, и мне показалось, что я такой ее еще не видел никогда. А когда речь зашла о каком-то Диме, она опять закрылась. Было ясно, что этот Дима — ее бывший. В моем присутствии Жене почему-то было очень неловко о нем говорить, но из сказанного я сделал вывод, что он изменил ей, ведь сразу после упоминания Димы Арина перескочила на тему о доверии.
«Почему она никогда об этом не говорила?» — подумал я с некоторой обидой.
В один момент я ушел в туалет, а вернувшись не нашел ни Аню, ни ее подругу.
— Вы не видели, куда пошли две девушки, которые тут сидели? — спросил я у официанта.
Он с кивком указал на дверь, находившуюся в дальней стене. Не имея понятия, куда она ведет, я отворил ее и попал в длинный коридор, по центру которого висела картина. Проходя мимо, я обратил внимание на то, что не могу толком разглядеть, что на ней изображено, будто бы меня либо подводило зрение, либо сбивал с толку абстракционизм.
— Ну как, понял, что автор хотел сказать? — спросил вдруг кто-то.
Я оглянулся и увидел, что позади стоят три безликие тени.
— А как это понять? — отвечали ему. — Это невозможно. Мы способны лишь предполагать, не более.
— Нет никакого смысла гадать об этом. Это искусство. Понимай так, как хочешь.
— А если мы говорим не только про искусство?
— Ну-у... — протянула тень. — Если тебе, допустим, так важно понять именно автора, то остается лишь надеяться, что удастся хоть чуть-чуть приблизиться к правильному ответу.
— А если все совсем не так сложно, как ты думаешь? Вдруг ты все понимаешь, просто передумываешь сам себя?
— Этого мы точно никак не узнаем. Даже если сам автор подтвердит твою догадку, ты не можешь быть уверен на сто процентов. Может, он врет; может, сам не знает, что хотел сказать; или просто забыл. Множество факторов. Поэтому все еще сложнее, чем ты думаешь. — Тень вдруг дотронулась до моего плеча. — А ты кого-то ищешь, да?
— Да, — кивнул я. — Девушку. У нее волосы такого рыжеватого цвета. И она с подругой была.
— Волосы рыжеватого цвета... Таких я видел много. Может, есть что-нибудь поточнее?
— Она была одета в зеленое платье. На ногах туфли коричневые. Глаза голубоватые. Или серые.
— Так голубые или серые?
— Они что-то среднее между голубыми и серыми. Она с подругой тут где-то должна быть.
— Понятно. Кажется, я видел кого-то такого. Попробуй пойти в ту комнату.
Он указал на еще одну дверь. Войдя туда, я обнаружил себя в толпе безликих теней под большой сценой. Громко играла музыка. Подняв глаза, я увидел, что это Женя выступает со своей группой. Замерев, я стал смотреть на нее. Кто-то позади вдруг произнес:
— И как он ее отпустил туда? Посмотри, на сцене одни только мужики-музыканты. Он не должен был отпускать ее. Это неправильно.
— Нет, неправильно о таком задумываться, — сказала другая тень. — Это от неуверенности в себе.
— Пф-ф... Я не неуверен в себе, я не уверен в женщинах.
Тень приблизилась ко мне и произнесла:
— Аня была права тогда, Денис: надо учиться доверять. С ней у тебя не вышло, но с Женей все может быть по-другому. Она та самая.
Другая тень тоже оказалась рядом.
— Та самая — не та самая... Если ты и дальше будешь отпускать свою «ту самую» куда попало, она рано или поздно тебе изменит. Тебе оно надо? Нужно просто исключить эту вероятность, не допустить даже самого крохотного повода.
— Но она ведь уже даже музыкой не занимается, — сказал я.
— И отлично. Пусть теперь вообще сидит дома, вместе с тобой.
— Нет, это просто глупость! Скажи мне: а сама мысль, что она изменит, если ее не ограничить, — это не то же самое, как если бы она уже изменила?
— С чего бы это то же самое? В ней бывал другой мужчина? Нет? Тогда это не измена.
— И ты думаешь, что его реально такое устроит? Устроит мысль, что она в любом случае изменит, если сложатся определенные обстоятельства?
— Они не сложатся, если их вовремя вычесть. А ты бы на его месте ей полностью доверился, да?
— Я бы попробовал.
— Тогда не удивляйся, если в конце концов останешься один.
— А я и не удивлюсь, — сказала тень. — Это ты удивишься, когда поймешь, что один, хоть рядом в постели и лежит какое-то тело.
Женя все играла и пела, будто вернувшись во времена, когда она еще занималась музыкой; времена, закончившиеся год назад.
— В голову другому человеку все равно не залезешь, — сказала третья тень, придвинувшись. — Ты не можешь знать, кто и о чем думает. Ты не можешь знать даже, кто есть кто. Сколько ты работал бок о бок с директором? И ведь ты так ничего о нем и не понял. Но это не повод опускать руки. Понимай людей так, как удается.
— Но ему ведь нужно не это. Ему нужно «нечто большее»! Любовь, да, Денис?
— Любовь — термин эфемерный. Пусть просто придумает ему другое значение.
— А если он не может? Это укоренилось в его голове, как отпечаток ноги на свежем асфальте. Скажи, ты любишь своих родителей, Денис?
— Люблю.
— А сколько ты их не навещал? Довольно давно, да? Ты хотя бы помнишь, как они выглядят?
— Да.
— И ты на сто процентов уверен, что они выглядят именно так, как ты помнишь? Скажи, сколько ты не смотрел в зеркало? Ты хотя бы помнишь, как выглядишь сам?
Свет вдруг выключился, Женин голос затих. Я почувствовал, как пространство вокруг опустело. В глубине помещения — в тени — внезапно показался женский силуэт.
— Женя? — позвал я. Подойдя ближе, я увидел, что это не Женя, а новая объемная тень.
— Кого ты ищешь? — поинтересовалась она ясным голосом Ани.
— Женю.
— И ты думаешь, что найдешь ее? Меня ведь ты найти так и не смог.
— Не сложилось, — пожал я плечами.
— А с ней что сделаешь, если найдешь? Вскроешь как консервную банку? Съешь все содержимое?
Я проморгался. Образы исчезли.
— Тебе нехорошо? — спросила Женя. Мы лежали в постели.
— Нет, я окей, — сказал я, чересчур старательно изображая бодрость. — Слушай, Женя... Когда вы с Ариной говорили об этом твоем бывшем Диме... Мне показалось, что-то произошло между вами.
— Между нами много чего произошло, Денис. Мы два года встречались. Ты только не ревнуй, я с ним ни разу с тех пор не общалась, а было это давно...
— Я не ревную.
Я почувствовал раздражение, ведь она сразу должна была понять, о чем я толкую, но решила дать неоднозначный ответ.
«Плевать, — подумал я. — Спрошу напрямую».
— Он тебе изменял?
— С чего ты взял?
— Вы так говорили об этом...
— Ну... — Она шумно вздохнула. — Разве это так важно?
— Я бы хотел знать.
— Зачем?
— Потому что я хочу узнать тебя еще лучше. Не бойся. Скажи мне.
Она взглянула на меня, затем отвела глаза к потолку.
— Мы оба изменяли. И он, и я. Я бы не хотела слишком вдаваться в подробности... Просто неудачные отношения, вот и все. Я и представить не могу, чтобы у нас с тобой что-то такое было, так что...
— Я и не думал об этом, — сказал я. — Тем более тогда будет совсем неловко, мы ведь в одной компании работаем.
Забавно, что эта шутка о неловкости была вызвана как раз-таки неловкостью.
— Верно, — хмыкнула Женя. — Денис... Ты теперь относишься ко мне по-другому? После того, что услышал?
— Нет, — сказал я. — Отношения по-разному могут сложиться... Просто мне интересно понять.
— Они были мертвые с самого начала. Наши с Димой отношения. Мы продолжали встречаться, хотя не стоило. Вот и вся история.
Меня правда не сильно заботило, что она когда-то кому-то изменяла. Но мне было мало ее слов, так как я чувствовал, что она преуменьшает — точно так же, как в разговоре о музыке с Ариной. Тем не менее я не стал и дальше доставать ее вопросами о бывшем, потому что понял, что она скорее начнет раздражаться, нежели откроется.
Вдруг Женя застонала, словно бы от сильнейшей обиды.
— Что такое?
— И зачем Арина только напомнила про Сенечку... — проскулила она. — Я почти смогла о нем забыть...
— Не расстраивайся. — Ее беспокойство о вымышленном персонаже из детской книжки показалось мне очень милым. Я придвинулся и поцеловал ее в макушку. — Женя. Я хочу, чтобы ты знала, что я не осуждаю твое решение перестать заниматься музыкой. Просто...
— Просто что?
— Просто когда мы познакомились, ты так уверенно сказала, что ты — музыкант. Я думал, так и есть.
— Я тоже. Ну, уж прости, что обманула. Но люди меняются, правда?
Я повернул голову и внезапно увидел, как на Женю опускаются густые тени. Они проползли по ее волосам, спустились на лоб и медленно двинулись вниз. Испугавшись, я зажмурился.
— Возьми мою руку, пожалуйста, — попросил я Женю. — Сожми крепко-крепко...
Она сделала, как я просил.
— Женя, скажи: как ты выглядишь?
— Сказать что?..
— Как ты выглядишь. Опиши себя. Подробно.
— Ну... Я довольно высокая, метр семьдесят четыре. У меня синие-синие глаза, прямо как у мамы. Жуткое родимое пятно на правом плече. Я знаю, тебе все равно, что оно есть... Но я бы многое отдала, чтобы от него избавиться. Волосы не очень длинные, русые. Мне нравятся мои ноги. Они длинные, прямые. У некоторых выглядят так, словно они всю жизнь в седле провели... Слава богу, у меня не такие. И еще у меня слишком пышные брови. Как будто сделали два неуклюжих мазка широкой кистью...
Я слушал внимательно. Когда она закончила, я спросил еще кое о чем:
— А каким ты видишь меня?
— Ты выше меня на полголовы. У тебя руки крепкие. Черные-черные волосы. Хорошая улыбка. Из-за нее ты бы мог играть в голливудском кино. Если бы не нос, конечно... Он слишком длинный, как морковка. Но мне нравится. У тебя глаза светло-карие. Напоминают пустыню. А слева, прямо под глазом, точечка — маленькая родинка. Была бы она больше, смотрелась бы еще лучше. А еще тебе надо лучше держать осанку, ты часто горбишься. Особенно когда сидишь. Ты заботливый. И слишком много думаешь...
— Женя... — прервал я ее.
— Что?
— Я ведь... Ты меня описываешь?
— Ну да.
— Это ведь не я.
— Как это — не ты?
— Не я.
— Ты хочешь сказать, что я слепая, что ли?
— Я просто говорю, что я не такой, как ты описала.
— Не такой? Что значит «не такой»?
— Не такой. Ты видишь меня не таким.
— Ясно! — усмехнулась она. — Знаешь что!.. А с чего вообще ты взял, что это я вижу тебя не таким, а не ты?
Я помолчал недолго, потом сказал:
— Я люблю тебя.
— Я тебя тоже.
— Спасибо. Женя, когда ты говоришь, что любишь меня... Что ты имеешь в виду?
— Что люблю тебя, Денис.
— Что это означает? Что ты чувствуешь?
— Что хочу быть с тобой. Что мы должны быть вместе.
— Что еще?
— Еще?.. Я не хочу, чтобы мы умирали. Не хочу, чтобы нас когда-нибудь разлучила смерть. А если ты вдруг заболеешь раком, тогда я тоже хочу заболеть раком. Точно таким же, как у тебя.
— Женя, я... Спасибо. Это важно для меня. Я чувствую то же самое, правда. Знаешь, если ты когда-нибудь заболеешь спидом, я попрошу тебя поделиться.
— О, благодарю! — засмеялась она. — Слушай, это странно, что твои слова кажутся мне романтичными?
— Думаю, немного. Ну и плевать, правильно? А что еще ты чувствуешь?
— Что еще... Я не знаю, что еще.
— Скажи, что еще. Я хочу понять.
— Ты до сих пор не понял? Я же столько всего перечислила!
— Не до конца. Я хочу точно понять. Сожми руку еще крепче, пожалуйста.
— Дурной ты, Денис. — Она, кажется, сказала это с улыбкой. — Я ведь не могу просто передать тебе, что творится у меня в голове.
— Ты права. Права. Хочешь знать, о чем я мечтаю?
— Конечно.
— Я мечтаю о том, чтобы наука изобрела способ, как нам понять друг друга. По-настоящему.
— Зачем тебе наука? Тебе не хватает того, что я говорю?
— Я думаю, что нет.
— Мне кажется, ты просто непонятливый и недоверчивый дурак, который слишком много думает.
— Может быть. И все равно я мечтаю о дне, когда смогу дотронуться до тебя... — Не открывая глаз, я прикоснулся к ее коже свободной рукой. — ...и стать с тобой чем-то целым.
— Денис... Ты к чему все это? — До этого она относилась к этому разговору как к какой-то замысловатой игре, но теперь, похоже, растерялась.
— Я имею в виду... Ты считаешь, можно любить и при этом чувствовать себя одиноко? Ведь любовь — это особенная связь, разве нет? По крайней мере мне так кажется. Я мечтаю о настоящей любви, а может ли она появиться без этой связи?
— Ты думаешь, у нас ненастоящая любовь? И между нами нет связи?
— Мы очень стараемся ее наладить. Оба. Я знаю. Но все равно... Разве это вообще возможно?
— Денис. Это все почти обидно.
— Не обижайся, пожалуйста. Это просто мысли, которые иногда лезут мне в голову, вот и все.
— Мне не нравятся такие мысли, — вздохнула она.
— Мне тоже. Но я ничего не могу с ними поделать. Я тут вдруг вспомнил кое-что. Ты когда-нибудь слышала про кита Blue-52?
— Нет.
— Говорят, этот кит, который плавает где-то в Тихом Океане, поет на частоте в 52 герца, оттуда и название. Другие киты подобный тон не различают и услышать его не способны. Поэтому Blue-52 называют самым одиноким китом в мире. Впервые я услышал про него еще в детстве. Я даже какое-то время хотел стать ученым-океанологом, найти этого кита и надеть на него микрофон, чтобы другие киты наконец смогли его услышать, и наушники, на случай, если он не может слышать. Наверное, тогда он был бы счастлив. Но сейчас я думаю: а долго ли продлится его радость? Как скоро он поймет, что даже так не способен сказать то, что хочет, и услышать то, что желают сказать другие? Не превратится ли это для него в настоящее разочарование? Поэтому, знаешь, я давно перестал считать, будто понимаю, как для него лучше.
— Это грустно, — произнесла Женя, шмыгнув носом. — Не хотелось бы мне оказаться этим китом.
— Да, — согласился я. — Не хотелось бы.
Может быть, Женя была права, что я не вижу себя настоящего. Похоже, я и себя не могу нормально увидеть — куда мне до того, чтобы разглядеть кого-то другого. А любовь... Что есть настоящая любовь, если не полное понимание и сопереживание? Все, кого я вижу, — это мои собственные представления о них, а не они сами. А то, каким я вижу себя, — это мое представление обо мне самом. Наверное, даже Женю, с которой я ближе, чем когда-либо был с кем-либо, я никогда не видел. Она сказала, что хотела бы заболеть раком, если я им заболею. Я очень ценю это. Очень. Я тоже хотел бы переболеть всем, чем будет болеть она. Я хотел бы умереть, если она умрет. По крайней мере я убеждаю себя в том, что хочу этого, как и она убеждает себя в том, что хочет. Но все же я не чувствую то же, что чувствует она. Я не буду ощущать ее предсмертную агонию, я буду сосредоточен на своей. И я, наверное, никогда не пойму ее чувств к Сенечке, никогда не пойму того, что случилось между ней и Димой, никогда не узнаю, отчего она выдумала призрака и — кто знает? — выдумала ли. А я мечтаю знать ее радость, горе и вообще все, что она испытывает, чувствовать это в полной мере, и чтобы она чувствовала все, что испытываю я. Я хочу видеть ее. Я верю, что когда-нибудь изобретут способ соединить два индивидуальных разума, смогут сделать из двух отдельно бьющихся сердец одно побольше. Тогда и будет любовь. Только вот меня самого, наверное, тогда уже не будет в живых. И все же я надеюсь, что ошибаюсь. Надеюсь, что смогу когда-нибудь дотронуться, дотянуться. А пока...
— Женя, — позвал я, по-прежнему не открывая глаз.
— М?
— Я люблю тебя. Скажи, что ты меня любишь. Еще разочек, пожалуйста.
— Я скажу столько раз, сколько понадобится, Денис. Я тебя люблю. Люблю... Люблю... Люблю... Люблю... Люблю... Люблю... Люблю... — С каждым произнесенным «люблю» ее голос становился все более тихим и все менее разборчивым. — Люблю... Люблю... Люблю... Люблю... Люблю... Люблю... Люблю...
Я надеялся, что мне удастся обмануться снова — хотя бы ненадолго. Но постепенно голос Жени пропал, а прикосновение, которое она мне дарила, перестало ощущаться в полной мере и превратилось в едва ощутимое покалывание. Я притворился, что уснул.